Часть 1

--- Он всегда знал, где проходит черта. Намджун чувствовал её кожей — невидимую, но осязаемую, как статическое электричество перед грозой. Черта проходила ровно по периметру кабинета Ким Сокджина. За ней всё становилось другим. Воздух — гуще. Свет — резче. Собственное тело — чужим, непослушным, предательски отзывчивым. — Ты опоздал, — голос у Сокджина был с ленцой, как у сытого хищника. Он даже не поднял головы, продолжая что-то писать в ежедневнике. Дорогая ручка, идеальный пробор, запонки, которые стоили как месячная зарплата Намджуна. — На четыре минуты. Намджун сглотнул, ненавидя себя за то, как мгновенно пересохло в горле. — Пробки. — Пробки. Сокджин наконец оторвался от записей. Медленно, очень медленно поднял взгляд. Карие глаза — тёплого, почти медового оттенка, — смотрели с холодом, от которого внутренности скручивало в узел. — Пробки, — повторил он, и тонкая улыбка тронула уголки губ. — Значит, ты знал, что будут пробки, но не выехал раньше. Ты знал, что я не люблю ждать, но решил, что четыре минуты — это ерунда. Ты решил, Намджун, что мои правила можно… подогнать под себя. Он поднялся из-за стола. Высокий, широкоплечий, безупречный, как лезвие. Обошёл стол, и каждый его шаг отдавался в груди Намджуна глухим набатом. — Я не… — Ты да. Сокджин остановился в полушаге. Близко. Слишком близко. Запах дорогого одеколона — что-то древесное, с горьковатой нотой, — обжёг ноздри. — Ты постоянно решаешь. Постоянно проверяешь, где граница. Думаешь, если ты умный, если ты талантливый, если ты Ким Намджун, тебе можно чуть больше, чем остальным? Он протянул руку и поправил воротник рубашки Намджуна. Движение было почти нежным — если бы не взгляд. Взгляд, который медленно раздевал, ломал, присваивал. — Разве я тебе не говорил? — пальцы Сокджина скользнули выше, к подбородку, заставляя поднять голову. Заставляя смотреть в глаза. — Здесь нет «Ким Намджуна». Здесь есть ты — и мои правила. Намджун чувствовал, как дрожат руки. От страха? От гнева? От чего-то другого, тёмного и стыдного, что просыпалось только в этой комнате, только под этим взглядом. — Чего ты хочешь от меня? — голос вышел хриплым. — Всего, — просто ответил Сокджин. — Я хочу всего, Намджун. Каждую твою мысль. Каждый твой вдох. Каждую секунду твоей жизни, которую ты посмел потратить на пробки, когда мог бы потратить на меня. Он отпустил подбородок — но лишь затем, чтобы обхватить ладонью затылок, властно, жёстко. — И ты мне это отдашь. Это был не вопрос. Это был приговор. --- Воздух в кабинете стал густым, как сироп. Намджун чувствовал ладонь Сокджина на своём затылке — горячую, требовательную, не оставляющую пространства для манёвра. — Отпусти, — выдохнул он, хотя сам не верил в это слово. Сокджин усмехнулся. Нехорошо, криво, с той особой интонацией превосходства, от которой у Намджуна подкашивались колени. — Отпустить? — он наклонился ближе, так что губы почти касались уха. Горячее дыхание обожгло кожу. — Ты сам пришёл ко мне, Намджун. Три месяца назад. Помнишь? Стоял на пороге этого самого кабинета, дрожал, как осиновый лист, и просил о сотрудничестве. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Ты думал, сотрудничество со мной — это контракты и рукопожатия? Ты думал, Ким Сокджин даёт что-то просто так? Намджун молчал. Потому что ответить было нечего. Он действительно пришёл сам. Действительно верил, что сможет играть по-крупному и остаться чистым. Действительно иногда думал, что этот человек — просто успешный делец с сомнительной репутацией, а не… Не тот, кто сломает его. Переделает. Вылепит заново по своему образу и подобию. — Я не твоя вещь, — прошептал Намджун. — Нет, — легко согласился Сокджин. — Вещь не может предать. Вещь не может разочаровать. Вещь не заставляет меня ждать четыре минуты, глядя на дверь и думая, как именно я накажу её, когда она соизволит явиться. Он резко отпустил затылок Намджуна и отошёл к окну. Панорама ночного Сеула — миллионы огней, бездна стекла и бетона. Сокджин стоял к нему спиной, засунув руки в карманы брюк, и молчал. Молчание было хуже крика. — Ты сорвал сделку с Танака, — произнёс наконец Сокджин. Голос — обманчиво спокойный, даже скучающий. — Не отпирайся. Я знаю, что это ты слил информацию его конкурентам. У Намджуна сердце рухнуло в пятки. — Я не… — Ты. Я проверил. Дважды, — Сокджин медленно обернулся. Лицо — бесстрастная маска. Только глаза… в них горело что-то тёмное, опасное, почти восторженное. — Знаешь, что меня восхищает? Твоя глупость. Твоя потрясающая, безрассудная глупость. Ты думал, что я не узнаю? Или ты хотел, чтобы узнал? Шаг. Ещё шаг. Он возвращался — медленно, неотвратимо, как надвигающийся шторм. — Ты хотел посмотреть, что я сделаю? Хотел увидеть меня в гневе? Хотел проверить, насколько далеко я зайду? Он остановился вплотную. Намджун вынужден был задрать голову, чтобы встретить этот взгляд — и внутри всё сжалось от ужаса пополам с чем-то, что он отказывался называть. — Поздравляю, — Сокджин обхватил его лицо ладонями. Нежно. Почти любовно. — Ты добился своего. Я в гневе. И поцеловал — жёстко, жадно, наказывая. Без нежности, без намёка на тепло. Только утверждение власти. Только собственничество, граничащее с одержимостью. Намджун попытался вырваться, но тело предало — ответило, потянулось навстречу, впустило этот яд в себя с отчаянной жадностью человека, умирающего от жажды. Сокджин оторвался первым. Провёл большим пальцем по нижней губе Намджуна — припухшей, влажной. — Ты останешься сегодня, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Будешь объяснять, зачем тебе понадобилось играть в героя. И за каждый свой ответ заплатишь. — Чем? — шёпотом спросил Намджун. Сокджин улыбнулся — так, что мороз пробежал по коже. — Собой. Чем же ещё. Он отпустил его и направился к бару в углу кабинета. Звякнул графин, плеснулся в стакан виски — янтарный, тягучий. — Раздевайся. Намджун замер. — Что? — Ты слышал, — Сокджин даже не обернулся. — Раздевайся. Не заставляй меня повторять дважды. Одного раза за сегодня — более чем достаточно. И Намджун, ненавидя себя каждой клеточкой, потянулся к пуговицам рубашки. Потому что в этом и заключалась его личная преисподняя: Сокджин всегда знал, где надавить. И Намджун всегда поддавался. Всегда. ---