Глава 75. Ярость престола

Он проснулся от тишины. Не той, которую можно разорвать криком или заполнить звуками, — мёртвой, абсолютной, как дно глубочайшего колодца, куда не долетает даже эхо. Бран лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог понять, сколько времени прошло. Секунды, минуты, часы — всё смешалось в одно липкое, тягучее ощущение, в котором не было ни начала, ни конца. За окном, сквозь неплотно зашторенные шторы, пробивался тусклый, серый свет — рассвет, который не обещал ничего, кроме нового дня, наполненного той же болью, тем же холодом, той же пустотой. Он не помнил, как ложился. Не помнил, как разделся, как закрыл глаза, как провалился в темноту. Последнее, что оставалось в его памяти, — это ледяная комната, холод, проникающий сквозь одежду, и лицо Серан, спокойное, почти живое, освещённое голубоватым светом кристаллов. А потом — ничего. Пустота. Провал. Словно кто-то выключил свет, и он, Бран, перестал существовать на несколько часов. Или на несколько дней. Он не знал. Он медленно сел на кровати, и его тело, тяжёлое, чужое, отозвалось на это движение глухой, ноющей болью в мышцах. Пять колец вращались вокруг него — медленно, почти лениво, но в их пульсации, в этом ровном, назойливом биении, чувствовалось что-то неправильное. Что-то, чего не было раньше. Пятое кольцо, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало быстрее остальных, и в этой пульсации, в этом ритме, в этом безмолвном крике он слышал их. Тени. Тысячи теней, которые жили внутри него, которые шептали, плакали, молились, звали. Они не замолкали ни на секунду. Они были всегда. Даже во сне. Если он вообще спал. Он не помнил, когда спал в последний раз. Не помнил, когда ел, когда пил, когда говорил с друзьями. Всё, что оставалось в его памяти, — это похороны. Тот день, когда земля приняла её тело, а он, Бран, стоял на коленях и читал молитву, которую никто из присутствующих не понимал. Флэшбэк: Похороны Сераны Вот они. Стоят на холме за стенами замка. Небо серое, тяжёлое, набрякшее дождём, который так и не решился пролиться. Ветер холодный, пронизывающий, и он треплет одежды, волосы, вырывает слёзы из глаз, но не может вырвать боль из сердец. Гроб простой, деревянный, сколоченный по приказу Брана. Никаких украшений, никакой парчи, никакого золота. Только дерево. Только гвозди. Только земля, которая скоро примет её. Девятка стоит позади, и в их глазах — недоумение, смешанное с уважением. Они никогда не видели таких похорон. В их мире мёртвых кремировали, или оставляли в склепах, или хоронили в каменных саркофагах. Но чтобы просто яма в земле, деревянный гроб и крест на могиле — такого они не знали. Но они не спрашивали. Они просто стояли и смотрели, как Бран опускается на колени и начинает говорить на языке, которого они не понимали. Это был язык его мира. Язык, на котором говорила его мать, когда он был маленьким. Язык, на котором молился его отец перед смертью. Язык, на котором он, Бран, не говорил уже много лет, но который помнил каждой клеткой своего тела. — Отче наш, иже еси на небесех! — начал он, и его голос, хриплый, сорванный, разнёсся над холмом. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое... Лира стояла рядом, опустив голову. Она не понимала слов, но чувствовала их силу. Она видела, как её сын, её мальчик, который когда-то плакал у неё на руках, стоит на коленях в грязи и прощается с той, кто стала для него всем. — ...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, — продолжал Бран, и его голос дрожал, но не срывался. — И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Он замолчал. Его руки, грязные, дрожащие, сжали горсть земли, и он, не глядя, бросил её на гроб. Земля упала с глухим, тяжёлым стуком, и этот звук, такой простой, такой человеческий, разорвал тишину. — Господи, упокой душу усопшей рабы Твоей Сераны, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости ей все грехи вольные и невольные и даруй ей Царствие Небесное. Он повернулся к девятке и учителям. Его глаза были красными, опухшими, но сухими. Он не плакал. Не мог. — Бросьте землю, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Каждый. По горсти. Сяо У подошла первой. Она взяла землю, и её пальцы, всегда такие тёплые, сейчас были холодными. Она посмотрела на гроб, на Серану, которая лежала внутри, и прошептала: — Прощай, сестра. Земля упала. За ней — Нин Ронрон, плачущая, но молчаливая. Потом Оскар, сжимающий руку Нин Ронрон. Потом Дай Мубай и Чжу Чжуцин, держащиеся вместе. Потом Ма Хунцзюнь, тяжело дышащий, но не сдающийся. Потом Тан Сань, чьё лицо было бледным, как полотно. Учителя подошли следом. Флендер, который никогда не плакал, вытирал слёзы. Юй Сяоган, опирающийся на посох, смотрел на гроб, и в его глазах была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Лю Эрлун, чьи глаза были красными, бросила землю и отвернулась. Чжао Уцзы, всегда такой суровый, стоял, сжав кулаки, и его лицо было серым, как пепел. Дугу Бо бросил землю последним. Он не говорил. Не плакал. Просто стоял, глядя на гроб, и в его глазах, жёлтых, с вертикальными зрачками, была такая печаль, что даже ветер, казалось, замер. Бран поднялся. Он взял лопату и начал закапывать. Не быстро, не медленно — ровно, методично, как делают те, кто хоронит не в первый раз. Земля летела, и каждый ком, падая на деревянную крышку, отдавался эхом в его сердце. Девятка хотела помочь, но он покачал головой. — Я сам, — сказал он, и в его голосе была такая тяжесть, что никто не посмел возразить. Когда могила была засыпана, он взял крест — простой, деревянный, сколоченный из двух досок — и вонзил его в землю у изголовья. Он смотрел на него долго, очень долго, и в его голове, пустой, выжженной, проносились обрывки воспоминаний. Конец флэшбэка Бран сидел на кровати, и его руки, сжимавшие край одеяла, дрожали. Тени внутри завывали, и этот вой, беззвучный, но такой отчётливый, заполнял его сознание, не давая сосредоточиться, не давая думать, не давая дышать. — Ты не спал, Бран, — раздался голос Элекса. Тихий, почти шёпотом, но в нём звучала такая тревога, какой Бран никогда раньше не слышал. — Ты вообще перестал спать. Твоё тело отдыхает, но твой разум… он не знает покоя. Он мечется, как зверь в клетке. И тени внутри тебя… они тоже не спят. Они ждут. Они готовятся. Бран не ответил. Он смотрел в окно, где небо, серое, тяжёлое, набухало дождём, и думал о том, что скоро ему снова придётся встать, умыться, одеться и выйти к людям, которые ждут от него силы, надежды, победы. А у него не было ничего. Только пустота. Только боль. Только тени, которые всё громче шептали, всё настойчивее звали, всё требовательнее умоляли. — Я не сплю, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я не могу спать. Когда я закрываю глаза, я вижу её. Не живую — мёртвую. Лежащую на льду, в этой проклятой комнате, с этим проклятым крестом над головой. Она смотрит на меня, и в её глазах, холодных, пустых, нет ничего — ни упрёка, ни прощения, ни любви. Только тишина. Только пустота. И я не могу это вынести. — Ты должен, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты должен вынести это, потому что если ты сломаешься, твои друзья умрут. И её жертва будет напрасной. — Он прав, сынок, — сказал Хельг, и в его голосе, тёплом, как отцовская рука на плече, звучала боль. — Ты должен жить. Ради неё. Ради них. Ради себя. — Я не знаю как, — прошептал Бран, и его голос дрожал. — Я не знаю, как жить, когда внутри меня такая пустота. Я не знаю, как дышать, когда каждый вдох напоминает мне о том, что её нет. Я не знаю, как двигаться, когда каждый шаг отдаётся эхом в этой пустоте. — Ты знаешь, — ответил Элекс. — Ты просто забыл. Ты забыл, что ты не один. Что у тебя есть друзья. Что у тебя есть мать. Что у тебя есть мы. Мы здесь. Мы с тобой. И мы не оставим тебя. Никогда. Бран закрыл глаза. В его голове, пустой, выжженной, проносились обрывки воспоминаний. Вот Серана стоит на холме, её волосы развеваются на ветру, и она улыбается — не холодной, отстранённой улыбкой, а той, тёплой, которую он видел только тогда, когда они оставались вдвоём. Вот она сжимает его руку, и её пальцы, холодные, как лёд, согревают его сердце. Вот она говорит: «Я успею». И её голос, тихий, почти шёпотом, звучит в его ушах, как клятва. Как обещание. Как прощание. Он открыл глаза. В комнате было тихо. Только ветер, пробивавшийся сквозь щели в окнах, шелестел шторами, да где-то вдалеке, за стенами замка, кричали птицы — живые, настоящие, не тени. И в этом крике, в этом звуке, в этом дыхании жизни было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии. Бран встал. Его ноги дрожали, но он стоял. Он подошёл к окну и посмотрел на сад, который в утреннем свете казался призрачным, почти нереальным. Деревья, покрытые инеем, стояли неподвижно, и в их ветвях, в их листве, в их безмолвном ожидании было что-то такое, от чего хотелось плакать. Он не плакал. Не мог. — Я пойду, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Пойду к ним. Пойду к девятке. Пойду к учителям. Пойду к тем, кто верит в меня. Пойду к тем, кто ждёт. — Иди, — сказал Элекс. — Но помни: ты не один. Мы с тобой. Всегда. Бран кивнул и, накинув рубашку, вышел из комнаты. Он вышел во двор, и утро встретило его серым, выцветшим небом, затянутым плотной пеленой облаков, которые не пропускали ни лучика солнца. Воздух был сырым, холодным, обещающим затяжной дождь, но дождь всё не начинался, и это застывшее ожидание, это безмолвное «скоро» давило на плечи тяжелее любой ноши. Ветер, порывистый и злой, рвал с деревьев последние листья, и они, жёлтые, мокрые, кружились в воздухе, как тысячи маленьких, умирающих птиц. Ветер — волк — шёл рядом, и его серебристая шерсть стояла дыбом. Он чувствовал напряжение хозяина, чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, что-то, что не знает жалости. Он не скулил, не пытался лизнуть руку — он просто шёл, и его жёлтые глаза, внимательные, настороженные, следили за каждым движением Брана. Он был готов. Готов защищать. Готов умереть. Готов следовать за ним даже в бездну. Бран остановился на пустыре, где когда-то тренировались ученики академии. Здесь пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — неуловимым, почти забытым. Запахом надежды? Или отчаяния? Он не знал. Он знал только, что его кольца — все пять — пульсируют в унисон его сердцу, и эта пульсация, ровная, неумолимая, напоминает ему, что он — живой. Что он — всё ещё здесь. — Пятое кольцо требует выхода, — раздался голос генерала Лонг Чэня, и он был глухим, как удар молота по наковальне. — Если ты не дашь ему воли сейчас, оно найдёт выход само. И тогда… тогда оно не будет спрашивать, где твои друзья, а где враги. Оно будет уничтожать всё подряд. — Сынок, — сказал Хельг, и его голос дрожал. — Ты должен плакать. Если ты не выплачешь боль сейчас, она вырвется наружу огнём. Я знаю это. Я чувствовал это на себе. Боль, которую заталкивают внутрь, становится ядом. А твоя душа и так уже пропитана тьмой. Не добавляй ещё. — Мы не можем заставить тебя, — добавил Элекс. — Мы можем только говорить. Только просить. Только предупреждать. Выбор за тобой. Всегда. Бран молчал. Его глаза, сухие, горячие, смотрели куда-то вдаль, где в серой дымке угадывались очертания гор. Там, за этими горами, была пещера, где она умерла. Там, за этими горами, он потерял её. Там, за этими горами, осталась часть его души, которую он никогда не сможет вернуть. Волк, стоявший рядом, вдруг замер, и его уши, острые, чуткие, повернулись в сторону замка. Бран не оборачивался. Он знал, кто идёт. Девятка. Они всегда приходили. Они не оставляли его одного. Даже когда он просил. Даже когда молчал. Даже когда смотрел на них пустыми, ничего не выражающими глазами. — Ты не один, — прошептал Элекс. — Помни это. — Помню, — ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. Тени внутри него завыли. Но он не обращал на них внимания. Они шли по коридорам замка молча, и в этой тишине, в этом отсутствии слов, в этом безмолвном, тягучем ожидании было что-то такое, от чего хотелось кричать. Бран шёл впереди, и его шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались эхом в каменных стенах. Девятка двигалась следом, и их лица, бледные, осунувшиеся, хранили ту особую, выжженную горем печать, которую не могли стереть ни отдых, ни еда, ни слова утешения. Они не знали, что сказать. Не знали, как помочь. Не знали, как пробиться сквозь эту стену, которую Бран возвёл вокруг себя. И потому они просто шли, держась рядом, готовые в любой момент подхватить, поддержать, удержать, если он упадёт. В столовой уже было шумно. Слуги бесшумно скользили между столами, разнося подносы с едой, и запах свежего хлеба, жареного мяса и травяных настоев наполнял помещение, смешиваясь с ароматом дыма, который тянулся из камина. За окнами, сквозь мутные стёкла, пробивался тусклый, серый свет, и в этом свете лица людей казались бледными, почти прозрачными, словно они сами стали призраками. Бран сел на своё обычное место. Пустое. Рядом — место Серан, которое никто никогда больше не займёт. Девятка расселась вокруг, и их взгляды, тревожные, внимательные, скрестились на нём. Он чувствовал эти взгляды, но не отвечал на них. Он смотрел на тарелку, на которой лежала лепёшка, кусок мяса и несколько ломтиков сыра. Еда выглядела аппетитно, но он не чувствовал ни голода, ни вкуса. Он просто знал, что должен есть. Что тело требует пищи. Что если он не будет есть, то ослабнет, а ослабленным он не сможет сражаться. А сражаться нужно было. Ради неё. Сяо У, сидевшая напротив, сжала кулаки. Её лицо было бледным, на щеках засохли слёзы, но в глазах, красных, опухших, горел огонь. — Бран, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась та особенная, звенящая напряжённость, которая бывает перед грозой. — Ты как? Мы волнуемся. — Нормально, — ответил он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Ты не выглядишь нормальным, — сказала она, и в её голосе прозвучала боль. — Ты не ешь. Не спишь. Не говоришь. Мы… мы боимся за тебя. — Не надо, — ответил он, и его голос стал твёрже. — Не надо чего? — спросил Тан Сань, и его лозы, едва заметные, зашевелились. — Не надо волноваться? Не надо бояться? Не надо пытаться помочь? — Не надо, — повторил Бран, и он взял лепёшку, откусил кусочек. Она была пресной. Или горькой. Или сладкой. Он не знал. Он не чувствовал вкуса. Он просто жевал, глотал, делал вид, что ест, потому что знал — если он не будет делать вид, его друзья начнут задавать ещё больше вопросов. А у него не было ответов. Не было сил. Не было желания. Дай Мубай, сидевший справа, молчал. Он смотрел на Брана, и в его глазах, обычно таких спокойных, была та же боль, что и в сердце каждого из них. Он не знал, что сказать. Не знал, как помочь. Он просто сидел, и его рука, лежавшая на столе, была сжата в кулак. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, тоже молчала. Она не говорила — слова были не нужны. Она просто была рядом, и её присутствие, тихое, незаметное, напоминало Брану, что он не один. Оскар и Нин Ронрон сидели, прижавшись друг к другу. Их руки были сплетены, и их пальцы, дрожащие, сжимали друг друга, словно они боялись, что если разомкнут руки, то потеряют всё, что у них есть. Ма Хунцзюнь, сидевший в углу, молча жевал лепёшку. Его лицо, обычно такое добродушное, было серьёзным, почти суровым. Он не смотрел на Брана — боялся увидеть то, что не сможет вынести. Но он чувствовал. Все чувствовали. Тан Сань, сидевший во главе стола, наблюдал. Его глаза, всегда такие спокойные, сейчас были напряжёнными. Он видел, как Бран ест механически, не чувствуя вкуса, как его руки, сжимающие лепёшку, дрожат. Он знал, что что-то происходит. Что-то страшное. Что-то, что они не могут контролировать. — Бран, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Мы здесь. Мы с тобой. Если тебе нужно что-то сказать — скажи. Бран не ответил. Он доел лепёшку, запил её глотком чая, который стоял перед ним, и снова уставился в тарелку. Он не смотрел на друзей. Не смотрел на пустое место рядом. Он смотрел в никуда. И вдруг он замер. Ложка, которую он держал в руке, звякнула о край тарелки. Этот звук, тихий, металлический, разнёсся по столовой, и все взгляды, и без того прикованные к нему, стали ещё острее. Бран не двигался. Он смотрел перед собой, в пустоту, и его глаза, сухие, горячие, вдруг расширились. — Бран? — позвала Сяо У, и её голос дрожал. — Что с тобой? Он не ответил. Он слышал их. Голоса. Не Элекса, не генерала, не Хельга. Другие. Тысячи других. Те, кого он освободил. Те, кто стал частью его колец. Они шептали, и их шёпот, тихий, едва слышный, заполнял его сознание, не давая сосредоточиться, не давая думать, не давая дышать. — Отпусти нас… — шептали они. — Отпусти… или дай нам выйти… Он узнал этот голос. Тонкий, детский, дрожащий. Голос девочки с куклой. Той самой, которую убили на рынке во время турнира, когда тени Кхтона напали впервые. Он помнил её. Светлые волосы, заплетённые в две косички, большие испуганные глаза и куклу, тряпичную, с вышитыми нитками глазами, которую она сжимала в руках. Он не смог её спасти. Он опоздал. И теперь её душа, её память, её боль жили в нём, в его кольцах, в его тенях. — Отпусти… — прошептал ещё один голос. Глубокий, мужской, с хрипотцой. Старик, который умер в деревне, когда Бран только попал в этот мир. Он помнил его. Они стояли у колодца, и старик дал ему кружку воды, потому что Бран выглядел уставшим, измученным. Старик улыбнулся ему, сказал: «Держись, парень». А через неделю его нашли мёртвым в его же доме. Сердце не выдержало. Бран не знал тогда, что его душа не ушла. Что она застряла здесь, в этом мире, и ждала, когда он, Бран, сможет её отпустить. — Отпусти… — шептала женщина. Молодая, красивая, с длинными чёрными волосами и тёмными, печальными глазами. Она была матерью. Она погибла при родах, и её ребёнок не выжил. Её душа, разорванная между любовью и болью, не могла уйти. И она ждала. Ждала, когда кто-то придёт и скажет ей, что всё хорошо. Что они там, где-то там, ждут её. — Отпусти… — шептали они все сразу. Тысячи, десятки тысяч голосов, сливающихся в один огромный, невыносимый хор. — Отпусти нас… или дай нам выйти… Мы не можем больше ждать… Мы не можем больше молчать… Мы хотим покоя… или смерти… Мы хотим выйти… Бран зажмурился. Его руки, лежавшие на столе, дрожали. Пять колец пульсировали в такт его сердцу, и пятое, чёрное с багровыми прожилками, пульсировало быстрее всех — как больной зуб, как открытая рана, как крик, который никто не слышал. — Бран! — закричала Сяо У, вскакивая со своего места. — Бран, что с тобой?! Он не ответил. Он встал, резко, неловко, опрокинув стул. Стул упал с гулким, тяжёлым стуком, и этот звук, грубый, резкий, разорвал тишину столовой. — Отпусти… — шептали голоса. — Дай нам выйти… Он не выдержал. Он развернулся и, не сказав ни слова, пошёл к выходу. Его шаги были быстрыми, почти бегом, и его кольца вращались вокруг его тела с такой скоростью, что, казалось, вот-вот сорвутся и улетят. — Бран! — крикнул Тан Сань, вставая. — Стой! Но Бран не остановился. Он вышел из столовой, и дверь за ним захлопнулась, и этот звук, глухой, тяжёлый, повис в воздухе, как приговор. Девятка осталась сидеть. Они смотрели на закрытую дверь, и в их глазах, усталых, измученных, была та же боль, что и в сердце Брана. Но они не побежали за ним. Они знали — сейчас ему нужно побыть одному. Сейчас ему нужно услышать не их голоса, а те, что говорили внутри. Сяо У опустилась на стул, и её плечи вздрагивали. — Он сломается, — прошептала она, и её голос дрожал. — Я чувствую. Он сломается. — Не сломается, — ответил Тан Сань, и его голос был тихим, но твёрдым. — Он сильный. — Сильный? — переспросила Сяо У, и в её голосе прозвучала горечь. — Он не ест, не спит, не говорит. Он носит в себе тысячи мёртвых душ, и они кричат. Я слышу их. Я чувствую их. Они хотят выйти. — Знаю, — сказал Тан Сань. — Но он не даст. Потому что если они выйдут, все, кого он любит, умрут. А он не позволит этому случиться. Они замолчали. В столовой было тихо. Только камин потрескивал, да где-то вдалеке, за стенами замка, кричали птицы. Он выбежал из замка, не разбирая дороги. Коридоры, лестницы, двери — всё мелькало перед глазами, сливаясь в один бесконечный, серый поток, в котором не было ни начала, ни конца. Он не знал, куда бежит. Не знал, зачем. Не знал, что будет, когда остановится. Он просто знал, что не может больше оставаться там, где на него смотрят эти глаза — полные боли, страха, надежды. Глаза его друзей, которые ждали от него ответов, которых у него не было. Глаза его матери, которая видела, как её сын умирает заживо. Глаза учителей, которые понимали, что не могут ему помочь. Он выскочил во внутренний двор, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, заставляя дышать глубже, чаще. Здесь было пусто. Слуги разошлись, гвардейцы сменились, тренировки закончились. Только ветер, порывистый, злой, рвал с деревьев последние листья, и они, жёлтые, мокрые, кружились в воздухе, как тысячи маленьких, умирающих птиц. Луна уже взошла, но небо было затянуто тучами, и её свет, холодный, серебристый, пробивался сквозь них лишь изредка, освещая сад призрачными, дрожащими пятнами. Бран остановился у стены. Она была старой, сложенной из тёмного, почти чёрного камня, и на её поверхности, выщербленной временем, выступали странные узоры — то ли руны, то ли просто трещины, которые казались письменами забытого языка. Он не знал, почему остановился именно здесь. Ноги принесли его сами. Или тени. Он уже не различал. Он положил руку на стену. Камень был холодным, шершавым, и этот холод, грубый, настоящий, был единственным, что напоминало ему о том, что он всё ещё существует. Что его тело всё ещё здесь. Что его сердце всё ещё бьётся. Что он всё ещё жив. И в этот момент его кольца начали вибрировать. Сначала он не понял, что происходит. Вибрация была слабой, едва заметной, как дрожь земли перед землетрясением, которую чувствуют только звери. Но она росла. Быстро, неумолимо. Она проникала в его руки, в его грудь, в его голову, и он чувствовал, как тени внутри него зашевелились, запели, закричали. Они звали его. Они требовали. Они умоляли. — Бран, — раздался голос генерала Лонг Чэня, и он был резким, как удар хлыста. — Не здесь. Не сейчас. Твои друзья рядом. Если ты откроешь кольца здесь, они пострадают. Ты пострадаешь. Мы все пострадаем. — Сынок, — сказал Хельг, и его голос дрожал. — Ты должен уйти. Отойти от стены. Закрыть глаза. Дышать. Только дышать. Бран не ответил. Он слышал их, но не мог ответить. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. Он чувствовал, как его руки, прижатые к стене, начинают неметь, как пальцы теряют чувствительность, как кости внутри начинают гнуться под чужой волей. Пять колец пульсировали в такт его сердцу, и пятое пульсировало быстрее всех — как кровоточащая рана, которую никто не может зашить. — Остановись, — сказал Элекс, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая сила, что, казалось, она должна была пробить любую стену. — Бран, остановись. Ты ещё можешь вернуться. Закрой глаза. Сделай вдох. Выдох. Вспомни, кто ты. Бран хотел послушаться. Он хотел оторвать руки от стены, отступить, уйти, закрыться в своей комнате, лечь на кровать и провалиться в спасительную темноту. Но он не мог. Тело не слушалось. Руки приросли к камню, как корни. Ноги вросли в землю. Он стоял, как статуя, как памятник самому себе, и чувствовал, как тени внутри него становятся всё громче, всё настойчивее, всё требовательнее. — Отпусти нас… — шептали они. — Отпусти… или дай нам выйти… Он узнал эти голоса. Тысячи, десятки тысяч голосов. Те, кого он освободил. Те, кто стал частью его колец. Они не были злыми. Они просто устали. Устали ждать. Устали надеяться. Устали существовать в этой пустоте, между жизнью и смертью, между светом и тьмой, между прошлым и будущим. Они хотели покоя. Или выхода. Или конца. И они верили, что он, Бран, их ключ, их проводник, их спаситель, может дать им это. — Пожалуйста… — прошептал голос девочки с куклой. — Мы больше не можем… Мы больше не хотим… Помоги нам… Или отпусти… Бран зажмурился. Его веки дрожали, и из-под них, сквозь неплотно сомкнутые ресницы, просачивались слёзы — не горячие, не солёные, а какие-то пустые, мёртвые, как дождь, который не приносит жизни. Он не плакал. Он не мог. Это были не его слёзы. Это плакали они. Тысячи душ, запертых внутри него. Тысячи жизней, которые он носил в себе, как тяжёлый, невыносимый груз. — Не слушай их, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты не можешь их отпустить. Не сейчас. Если они выйдут, они уничтожат всё вокруг. Они не контролируют себя. Они не понимают, что творят. Они просто хотят вырваться, как звери из клетки. — Он прав, — добавил Элекс. — Ты должен сдерживать их. Ради своих друзей. Ради своей матери. Ради всех, кто живёт в этом замке. Если тени вырвутся, они не будут разбирать, где враг, а где друг. Они будут убивать всех подряд. — Но он не может, — сказал Хельг, и его голос дрожал. — Посмотрите на него. Он на пределе. Ещё немного — и он сорвётся. И тогда… — Не сорвётся, — перебил Элекс. — Не имеет права. Бран слышал их, но не мог ответить. Они говорили сквозь него, вокруг него, о нём, но не с ним. Он был уже не здесь. Он был там, внутри, в духовном море, где Престол Мёртвых Душ возвышался в вечном величии, а Врата пульсировали в такт его сердцебиению. Он видел тени, которые клубились вокруг Престола, и их лица — усталые, измученные, полные боли и надежды. Они смотрели на него, и в их глазах, в этих тысячах глаз, было одно желание: свобода. — Помоги, — прошептал старик, который дал ему воды у колодца. — Мы не можем больше ждать. — Помоги, — сказала женщина, потерявшая ребёнка. — Мы не можем больше надеяться. — Помоги, — прошептала девочка с куклой. — Я хочу к маме. Бран закрыл глаза. Он чувствовал, как его сознание начинает таять, как границы между ним и тенями стираются, как он становится частью их, а они — частью его. Он не сопротивлялся. Не мог. Слишком много боли, слишком много потерь, слишком много отчаяния накопилось в его сердце, чтобы он мог бороться. И тогда он открыл глаза. Они были другими. Не сухими, не горячими, не пустыми — чёрными. Абсолютно, беспросветно чёрными, как ночь без звёзд, как бездна, которая смотрит на тебя и ждёт, когда ты сделаешь шаг. В них не было ничего — ни боли, ни страха, ни надежды, ни любви. Только пустота. Только тишина. Только обещание конца. Он улыбнулся. Не своей улыбкой — чужой. Той, которую он видел на лицах жрецов, когда они смотрели на него в пещере. Страшной, пустой, нечеловеческой. — Бран, — позвал Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал страх. — Бран, ты слышишь меня? Он слышал. Но не мог ответить. — Бран! — закричал генерал Лонг Чэнь. — Сынок! — закричал Хельг. Бран не ответил. Его руки, всё ещё прижатые к стене, начали светиться. Пять колец вращались вокруг его тела с такой скоростью, что, казалось, вот-вот сорвутся и улетят. Пятое пульсировало в такт его сердцу, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме он слышал только одно слово: «Выходи». И тени вышли. Тени не вырвались — они вышли. Плавно, почти неохотно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине, которая вот-вот рухнет. Сначала это были лишь тонкие, едва заметные нити, тянущиеся из его пальцев, из ладоней, прижатых к холодному камню. Они были почти прозрачными, и в сумраке сада их можно было принять за иней, за утренний туман, за игру лунного света. Но они росли. Они набухали, становились плотнее, тяжелее, и в их движении, в их медленном, пульсирующем течении чувствовалась такая древняя, почти забытая сила, что сам воздух вокруг начинал дрожать. Бран стоял неподвижно. Его руки всё ещё касались стены, но он уже не чувствовал камня — только холод, исходящий изнутри, из самого сердца его силы. Его кольца вращались вокруг тела с пугающей равномерностью, словно подчиняясь единому, безжалостному ритму. Пятое кольцо пульсировало ярче всех, и в его пульсации, в этом ровном, неумолимом биении, было что-то от сердца, которое бьётся в последний раз перед тем, как остановиться навсегда. Тени выходили не только из рук. Они просачивались из его глаз — из этих чёрных, бездонных глаз, в которых не осталось ничего человеческого. Из его рта, из ноздрей, из ушей. Они выходили из каждой поры его тела, и он не чувствовал боли. Только пустоту. Только холод. Только странное, почти сладостное облегчение от того, что то, что так долго копилось внутри, наконец вырывается наружу. Первые тени коснулись земли, трава под ними пожухла, почернела, съёжилась, словно от прикосновения невидимого огня. Они не расползались хаотично — они текли, как река, как лава, как что-то живое, что искало выход, искало форму, искало цель. Они заполняли сад, окутывали статуи древних героев, поднимались по стенам, и там, где они проходили, камни покрывались инеем — чёрным, мёртвым инеем, который не таял даже под лучами луны. Ветер — волк — прибежал и заскулил. Он сделал шаг назад, потом другой, и его хвост поджался, а шерсть на загривке встала дыбом. Он не узнавал хозяина. Вместо знакомого, тёплого запаха, который он знал с первого дня их встречи, от Брана исходила только пустота. Холодная, беспощадная, всепоглощающая пустота. Он пытался уловить знакомые нотки — запах леса, дождя, травы, — но не мог. Там, где раньше была жизнь, теперь была только смерть. Волк зарычал — не грозно, не предупреждающе, а жалобно, как щенок, потерявший мать. Он не понимал, что происходит. Он знал только, что его хозяин уходит, исчезает, превращается в кого-то другого. И он не знал, как его вернуть. Бран поднял руку. Это движение было медленным, почти торжественным, и в нём не было той резкой, отчаянной силы, которая обычно сопровождала его атаки. Оно было плавным, текучим, как танец, как ритуал, как нечто, что существовало задолго до него. Когда его ладонь оказалась на уровне плеча, земля под его ногами дрогнула. Из-под земли начали подниматься призрачные воины. Они были не похожи на тех, кого он призывал раньше. Те были Легионом — солдатами, соблюдающими дисциплину, подчиняющимися приказам, знающими своё место. Эти были другими. Более старыми. Более страшными. Их доспехи не блестели — они были тусклыми, потускневшими от времени, покрытыми толстым слоем пыли, которая, казалось, никогда не сотрётся. Их лица не были безликими — они были искажены болью, яростью, отчаянием. Они не были мертвы — они были заперты. Заперты так долго, что забыли, что такое покой. Они поднимались из земли медленно, как деревья, которые не хотели расти, но были вынуждены подчиниться чужой воле. Их ряды были неровными — кто-то выходил с мечом, кто-то с копьём, кто-то с голыми руками, сжатыми в кулаки. Они не строились, не ждали приказов. Они просто стояли, глядя на Брана, и в их глазах, полных тьмы, была только одна мысль: «Наконец-то». Элекс закричал. — Бран! Остановись! Ты выпустишь их всех! Они не вернутся! Ты потеряешь их навсегда! Ты потеряешь себя! Но Бран не слышал. Он слышал только их — тех, кто выходил из его колец, тех, кто наполнял сад, тех, кто поднимался к небу, закрывая луну. Тысячи голосов, но теперь они не шептали — они пели. Песнь была древней, первобытной, и в ней не было слов — только ощущения. Боль, которую они носили в себе тысячи лет. Надежда, которая никогда не умирала. Ярость, которая копилась, как гной в открытой ране. — Он не слышит, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос был глухим, как удар молота по наковальне. — Мы потеряли его. — Не потеряли, — ответил Хельг, и его голос дрожал. — Он ещё здесь. Я чувствую. — Где? — спросил генерал. — Я вижу только тьму. — Внутри, — сказал Хельг. — Он там. Он борется. Бран не боролся. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Эта пустота была такой огромной, такой всепоглощающей, что, казалось, она могла бы заполнить весь мир. И он хотел заполнить её. Чем угодно. Даже тьмой. Тени продолжали выходить. Они поднимались к небу, и там, наверху, они сливались в одну огромную, чёрную массу, которая медленно, неумолимо закрывала луну. Свет, который ещё минуту назад освещал сад, начал угасать, и мир вокруг погружался во тьму — настоящую, живую, дышащую. Призрачные воины, вышедшие из земли, начали двигаться. Они не спешили — они просто шли, медленно, тяжело, и их шаги, глухие, как удары сердца, отдавались в земле. Они шли к замку. К людям, которые спали там, ничего не подозревая. К тем, кто верил в Брана. К тем, кто надеялся на него. — Они идут, — сказал генерал. — Если никто не остановит их, они убьют всех. — Кто их остановит? — спросил Хельг. — Он единственный, кто мог, а он теперь… — Не теперь, — перебил Элекс. — Он всё ещё здесь. Я не верю, что он потерян. Я знаю его. Я видел, через что он прошёл. Он вернётся. — Ты надеешься, — сказал генерал. — Я верю, — ответил Элекс. Бран стоял у стены, и его рука всё ещё касалась камня. Его глаза были чёрными, пустыми, но в глубине этой чёрной пустоты, там, где, казалось, уже ничего не осталось, теплилась одна крошечная искра. Маленькая, слабая, почти невидимая. Но она была. Она ждала. Тени не знали границ. Они текли через сад, перетекали через стены, просачивались сквозь решётки ворот, и там, за пределами замка, где спала столица, начиналась паника. Первыми закричали собаки. Их лай, отчаянный, надрывный, разносился по улицам, заставляя людей просыпаться, хвататься за оружие, выглядывать в окна. За ними закричали дети — те, кто всегда чувствуют опасность раньше взрослых. Потом закричали женщины. Мужчины молчали — они выбегали из домов, сжимая в руках мечи, копья, топоры, и смотрели на небо, которое медленно, неумолимо затягивалось тьмой. Стража у ворот замка заметила первую тень, когда та уже коснулась стены. Гвардеец, молодой парень из провинции, выкрикнул что-то нечленораздельное и бросился вперёд с копьём наперевес. Копьё прошло сквозь тень, как сквозь воду, и парень, потеряв равновесие, упал на землю. Он не успел подняться — тень накрыла его, и он закричал. Но это был не крик боли — это был крик ужаса. Он не чувствовал, как тень разрывает его плоть, потому что она не трогала плоть. Она трогала душу. Из замка выбежали они. Девятка. Тан Сань первым вылетел во двор, его лозы уже кружили вокруг рук, готовые опутать любого врага. Но врага, который был перед ним, нельзя было опутать. Тени не имели формы. Они были везде и нигде одновременно. Сяо У выбежала следом, её косички растрепались, и в глазах, ещё не до конца проснувшихся, уже горел огонь. Дай Мубай и Чжу Чжуцин двигались вместе, их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Оскар и Нин Ронрон держались за руки, их пальцы были сплетены так сильно, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, тащил за собой мешок с эликсирами, которые Оскар попросил помочь принести, но его лицо было бледным, а руки дрожали. Они остановились на краю сада, и то, что они увидели, заставило их замереть. Бран стоял у стены, и его рука всё ещё касалась камня. Вокруг него клубились тени — не те, тонкие и прозрачные, которые они видели раньше, а огромные, плотные, живые. Они выходили из его тела, из его рук, из его глаз, из его рта, и текли по земле, поднимались к небу, заполняли сад. Призрачные воины, древние, страшные, стояли вокруг него неровными рядами, и их глаза, пустые, чёрные, смотрели на Девятку. Тан Сань сделал шаг вперёд. Его лозы взметнулись, готовые к атаке. Но Дай Мубай схватил его за плечо и остановил. — Не сейчас, — сказал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Если мы атакуем — он может не вернуться. — Но если мы не атакуем, они нас убьют, — ответил Тан Сань, и в его голосе прозвучала боль. — Тогда умрём, — сказал Дай Мубай, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. — Но не от его руки. Не сегодня. Не сейчас. Сяо У не стала ждать. Она шагнула вперёд, и её ноги, быстрые, лёгкие, понесли её к Брану. Она не боялась. Она никогда не боялась. Она бежала к нему, и в её глазах, красных, опухших, горела надежда — последняя надежда на то, что он её узнает, что он остановится, что он вернётся. Но на полпути она остановилась. Не потому, что испугалась. Потому что не могла сделать шаг. Воздух перед ней стал плотным, как стена, и от этой стены веяло таким холодом, что даже она, бесстрашная, почувствовала, как её сердце сжимается. Это был не тот холод, который она знала. Не тот, что исходил от Сераны. Это был холод смерти. Абсолютный, беспощадный, всепоглощающий. — Бран, — прошептала она, и её голос сорвался. — Бран, это я. Сяо У. Ты узнаешь меня? Бран не ответил. Его глаза, чёрные, как бездна, смотрели сквозь неё, сквозь сад, сквозь замок, сквозь этот мир. Он улыбался — страшно, пусто, не по-человечески. И в этой улыбке, в этом безмолвном оскале, было что-то такое, от чего даже Дай Мубай, привыкший к битвам, отступил на шаг. Из ворот замка вышли учителя. Флендер, опираясь на посох, шёл первым, и его лицо, обычно такое строгое, было бледным, почти прозрачным. Юй Сяоган шёл рядом. Лю Эрлун, чьи глаза еще не успели нормально разомкнуться после сна, держалась чуть позади, и её руки, сложенные на груди, были сжаты в кулаки. Чжао Уцзы, всегда такой суровый, стоял у стены, и его лицо было серым, как пепел. Они окружили сад. Не нападали — просто стояли, глядя на Брана, на тени, на призрачных воинов, и ждали. Чего — не знали сами. Флендер шепнул Юй Сяогану, и его голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучала такая тяжесть, что, казалось, она могла бы раздавить любого. — Если он не вернётся… мы должны будем его остановить. Юй Сяоган не ответил. Он только кивнул, и его лицо, всегда такое задумчивое, стало мрачным, почти суровым. В этот момент Бран повернул голову. Не быстро, не резко — медленно, плавно, как хищник, который почуял добычу. Его глаза, чёрные, пустые, скользнули по Девятке, по учителям, по стражникам, которые стояли у ворот, и в этом взгляде не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Только ожидание. Только обещание. Он улыбнулся шире. Его губы, сухие, потрескавшиеся, раздвинулись, и из его горла вырвался звук — тихий, глухой, похожий на смех, но не живой. Не человеческий. — Они хотели выйти, — прошептал он, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Я их выпустил. А себя — нет. Тишина, которая последовала за этими словами, была такой густой, такой тяжёлой, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже ветер, который ещё минуту назад рвал с деревьев последние листья, замер, словно боялся пошевелиться. Девятка, учителя, стражники стояли, не двигаясь. Все смотрели на Брана, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он потерян».