Эпилог: Подвал

Три месяца — достаточный срок, чтобы привыкнуть к новому распорядку. Гермиона просыпалась в семь, варила кофе на двоих, спускалась в подвал. Она не называла это камерой — ни вслух, ни про себя. Это была библиотека с камином, креслом и книжными полками до потолка, и только магический барьер на двери напоминал о том, что помещение построено не для уюта. Впрочем, барьер она отключала каждое утро, когда входила, и включала только на ночь. Драко не возражал. Он сам настоял на этом. «Цепь должна быть видимой, — сказал он однажды. — Иначе ты забудешь, что я твой пленник». Она не забывала. Но иногда, сидя напротив него с очередным делом, она забывала, что он — пленник. Что он — убийца. Что их связь — не брак, не любовь, а ритуал, который нельзя разорвать. Воспоминания о той ночи в Малфой-мэноре приходили к ней обрывками: запах воска и цитрусового одеколона, его пальцы на её лице, тяжесть наручников, которые она защёлкнула на его запястьях. И потом — долгая дорога домой, Гарри у ворот с аврорами, её голос, произносящий клятву надзора. Она помнила каждое слово, но помнила и другое: как Гарри посмотрел на неё перед тем, как уйти. Как он опустил палочку и сказал: «Я не буду тебя останавливать». Это было прощание. Она знала это тогда. Знала и теперь.

***

За три дня до того, как Джинни пришла с круассанами, Гарри Поттер сидел в кабинете Министра магии. Кингсли Бруствер — всё ещё Министр, хотя седины прибавилось — смотрел на него через стол, сцепив пальцы. На столе между ними лежал свиток с гербом Аврората — тот самый, что Гермиона подписала кровью три месяца назад.       — Ты хочешь, чтобы я признал клятву надзора официально, — произнёс Кингсли. — Ты понимаешь, о чём просишь? Серийный убийца — под домашним арестом, под надзором бывшего аврора, которая сама находится под следствием. Это неслыханно.       — Это единственный способ удержать его, — ответил Гарри. — Азкабан его не удержал. Спецблок Министерства не удержал. А она — удержит.       — Потому что он якобы сдался ей?       — Потому что он сдался ей. И потому что они связаны ритуалом. Если он убьёт, она умрёт. Если она умрёт, умрёт он. Это надёжнее любой тюрьмы. Кингсли долго молчал. Потом спросил:       — Ты доверяешь ей?       — Я доверяю ей больше, чем кому-либо. — Гарри встретил его взгляд. — И если вы не утвердите клятву, я уйду из Аврората. Сегодня. Кингсли поднял брови. Гарри Поттер не угрожал — он говорил тихо, но веско, так, как говорил перед битвой.       — Ты поставишь карьеру на кон ради этого?       — Я поставлю что угодно. Она — моя семья. Министр смотрел на него долго, очень долго. Потом взял свиток и подписал.       — Клятва утверждена. Но если Малфой выйдет из-под контроля, я буду судить вас обоих. Тебя — как пособника. Гарри кивнул и вышел из кабинета. Он знал, что подписал себе приговор — не буквально, но его карьера в Аврорате теперь была ограничена этим решением. Он не жалел. Он сделал то, что должен был.

***

Первой, кто пришёл после того, как всё улеглось, была Джинни. Она появилась на пороге Гриммо без предупреждения — просто нажала на звонок и стояла под моросящим дождём, пока Гермиона не открыла. В руках у неё был магловский бумажный пакет с выпечкой, а на лице — выражение, которое Гермиона не видела у неё никогда: смесь вины и упрямства. Так выглядит человек, который сделал то, что считал правильным, и теперь не знает, было ли это правильно.       — Я принесла круассаны, — сказала Джинни. — Можно войти? Гермиона отступила в сторону. Они сидели на кухне, пили чай, и круассаны лежали на тарелке нетронутыми. Джинни не спрашивала о Малфое, но её взгляд то и дело возвращался к двери в подвал — новой, обитой железом и покрытой рунами. Гермиона знала, что Джинни знает. Знала с первой недели, когда «Ежедневный пророк» вышел с заголовком «Малфой пойман: скандальный советник Аврората снова за решёткой». Официальная версия гласила, что он содержится в секретном объекте под надзором специального консультанта. Джинни была слишком хорошим репортёром, чтобы поверить в это.       — Ты знаешь, — сказала Гермиона.       — Я знаю с первой недели. — Джинни отпила чай. — Гарри рассказал. Не в деталях. Просто сказал: «Он у неё». И всё. Я не стала спрашивать.       — Почему?       — Потому что я уже написала одну статью. — Она поставила чашку. — Я думала, что правда спасёт тебя. Что если я вытащу всё наружу, ты перестанешь ходить к нему. А вместо этого я чуть не уничтожила твою карьеру и… — Она замолчала, подбирая слова. — И я даже не знаю, что было бы хуже: если бы ты перестала или если бы ты продолжила.       — Я не перестала.       — Я знаю. — Джинни подняла глаза. — И я вижу, что ты… спокойна. Впервые за годы. Я не понимаю этого. Не понимаю, как можно жить с тем, кого ты поймала. Но я не буду писать об этом. Никогда. Я пришла сказать тебе это лично. Гермиона долго молчала. За окном шумел дождь, и капли стекали по стеклу, размывая очертания домов на площади Гриммо.       — Спасибо, — сказала она наконец.       — Не за что. — Джинни встала. — Я не знаю, сможем ли мы вернуться к тому, что было. Но я хочу попробовать. Если ты захочешь.       — Я захочу. — Гермиона тоже встала. — Но не сейчас. Сейчас я ещё… не готова. Джинни кивнула. Она не стала обнимать её на прощание — просто сжала плечо, как делала когда-то в Хогвартсе, и ушла в дождь. Гермиона стояла у окна и смотрела ей вслед. Одна нить, связывающая её с прошлым, натянулась, но не порвалась. Это было больше, чем она ожидала.

***

Гарри пришёл через неделю после Джинни. Он появился без звонка, без предупреждения — просто аппарировал у порога и стоял, высокий, угрюмый, в аврорской форме. Гермиона открыла дверь и сразу поняла: это не дружеский визит. Он держал в руках папку с делами — теми самыми, которые они раскрывали вместе.       — Я принёс копии, — сказал он. — На случай, если понадобятся для твоей… работы.             — Спасибо. Проходи. Он вошёл, но не сел. Он стоял в гостиной, спиной к двери в подвал, и смотрел на неё так, как смотрел тогда, у ворот Малфой-мэнора.       — Министерство закрыло внутреннее расследование, — сказал он. — Формально ты чиста. Клятва надзора утверждена. Кингсли подписал. Ты можешь вернуться в Аврорат, если захочешь.       — Не захочу.       — Я так и думал. — Он помолчал. — Я пришёл не только за этим.       — Я знаю. Он повернулся к двери в подвал. Руны на ней слабо светились в полумраке прихожей.       — Ты держишь его в подвале, — сказал он тихо. — Как мы держали Клювокрыла. Помнишь? На третьем курсе. Мы прятали его в спальне, кормили дохлыми хорьками, боялись, что Макнейр его казнит.       — Помню.       — Клювокрыл был невинен. — Гарри повернулся к ней. — А он? Гермиона встретила его взгляд. Она ждала этого вопроса три месяца. Ждала и готовила ответ, который так и не смогла сформулировать.       — Он — мой Клювокрыл, — сказала она. Гарри долго смотрел на неё. Потом снял очки и потёр глаза.       — Я не понимаю этого.       — Я знаю.       — Я никогда не пойму.       — Я знаю. Он кивнул — коротко, сухо, — и пошёл к выходу. У двери остановился.       — Если он всё-таки выйдет из-под контроля… позови меня. Я приду. Не как аврор. Как друг.       — Хорошо, — сказала она, зная, что не позовёт. И он знал. Он ушёл. Она стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. Клювокрыл. Гарри всегда умел находить метафоры, которые били в самую суть. Она действительно держала Драко как гиппогрифа в подвале — опасного, дикого, но прирученного. Только Клювокрыл был невинен, а Драко — нет. И всё же она не могла его отпустить. Не могла и не хотела.

***

Письмо от Луны пришло на следующее утро. Сова — маленькая, юркая, незнакомая — бросила конверт на подоконник и улетела, не дожидаясь ответа. Внутри был сложенный лист пергамента и старая книга в кожаном переплёте, пахнущая временем и лунными камнями. Гермиона развернула письмо. Почерк Луны — округлые буквы, лёгкий наклон влево, чернила, меняющие цвет. «Дорогая Гермиона. Я давно не писала, и это неправильно. Но я знала, что тебе нужно время. Я знала с того дня, когда увидела твою ауру в архиве. Она была окрашена в чужие цвета. Тогда я не поняла чьи, но теперь понимаю. Я посылаю тебе книгу, которую нашла в Отделе тайн. Это трактат о древних ритуалах, включая «Семь Печатей». Возможно, ты уже знаешь всё, что в ней написано, но на всякий случай — пусть будет. Ты всегда любила иметь под рукой справочник. Я много думала о том, что ты сделала. И я думаю, что это храбро. Не потому, что ты выбрала его — это как раз не храбрость, а что-то другое. А потому, что ты продолжаешь делать свою работу, несмотря на всё. Ты всё ещё ловишь убийц. Ты всё ещё спасаешь людей. И то, что ты держишь одного монстра в подвале, не отменяет того, что других монстров ты сажаешь в Азкабан. Иногда цепь — это просто другая форма крыльев. Это не я придумала. Это сказал один старый маг, который жил в пещере и дружил с драконами. Не уверена насчёт драконов, но насчёт цепи он был прав. Если захочешь поговорить, я рядом. Если не захочешь — я всё равно рядом. Это и есть дружба, по крайней мере в моём понимании. Луна. P.S. Передавай привет Д. Я думаю, он был бы хорошим егерем. Или нет. Но он определённо интересный человек». Гермиона улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему. Она открыла книгу на закладке и прочитала главу о «Семи Печатях». Ритуал требовал семи актов познания тьмы и добровольного завершения. Без согласия он не работал. Без согласия он был просто чередой касаний и слов. Она дала согласие. Не в Малфой-мэноре — раньше. В тот момент, когда решила стать профайлером. В тот момент, когда пошла к нему за советом. В тот момент, когда положила ладонь на барьер напротив его ладони. Она соглашалась шаг за шагом, сама того не зная. Она закрыла книгу и спустилась в подвал.

***

В камине горел огонь, и Драко Малфой сидел в кресле, положив ногу на ногу, с книгой на коленях. Наручники лежали на столе — он снимал их, только когда она была в доме. Он поднял глаза, когда она вошла.       — Добрый вечер.       — Добрый вечер. — Она села в кресло напротив и положила на стол новую папку. — Убийца-сказочник. Четвёртая жертва. На этот раз — Гензель и Гретель. Двое детей в пряничном домике. Он явно хочет что-то сказать, но я не понимаю что. Драко взял папку и начал читать. Она смотрела на него — на человека, который убил ради неё, который сдался ей, который сидел теперь в её подвале и читал её дела. Монстр на цепи. Цепь на сердце.       — Интересно, — сказал он, не отрываясь от чтения. — Очень интересно. Сказки — это архетипы. Ваш убийца не просто ставит сцены. Он проповедует. «Вот что бывает с теми, кто нарушает запреты». Гензель и Гретель — это история о жадности и наказании. Дети съели пряничный домик, и ведьма попыталась съесть их. Ваш убийца — моралист. Ищите того, кто считает себя учителем.       — Бывший профессор?       — Возможно. Или священник. Или родитель, потерявший детей и обвиняющий в этом их самих. — Он отложил папку и поднял глаза. — Я могу написать профиль.       — Я знаю. — Она взяла папку обратно. — Завтра. Сегодня я хочу просто посидеть. Он кивнул и вернулся к своей книге. Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Руны на груди горели ровным серебряным светом. За маленьким зарешеченным окном под потолком шумел лондонский дождь. Где-то далеко Гарри Поттер патрулировал улицы. Джинни Поттер писала очередную статью. Луна Лавгуд перебирала лунные камни в своём кабинете. А она сидела здесь, в подвале собственного дома, с человеком, который был её пленником и её тюремщиком одновременно. И впервые за много лет это было именно то место, где она должна была быть.       — Гермиона, — произнёс он, не отрываясь от книги.       — Да?       — Ты никогда не спрашивала, жалею ли я.       — А ты жалеешь?       — Нет. — Он перевернул страницу. — Но я хочу, чтобы ты знала: я мог бы жалеть. Если бы это имело для тебя значение. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он не поднял взгляда, но уголок его губ дрогнул в полуулыбке.       — Для меня имеет значение только то, что ты здесь, — сказала она. — И что ты больше никого не убьёшь.       — Без твоего разрешения — нет.       — Тогда мы в порядке. Он кивнул и продолжил читать. Она закрыла глаза и слушала, как дождь барабанит по крыше, как трещат дрова в камине, как шуршат страницы под его пальцами. Цепь была на месте. Она держала обоих. И где-то в глубине души, в том самом месте, которое она когда-то называла «зависимостью от тьмы», она знала: это навсегда. И это — её выбор. Она сделала его сама.