Глава 1. Часть 2. Знакомство

Комендант вошёл в камеру на следующее утро. Она услышала его шаги задолго до того, как фигура появилась в проёме. Катя не вздрогнула. Наоборот — где-то глубоко внутри разлилось странное, почти постыдное облегчение. Всю ночь она не спала. Каждая ржавая решётка вокруг вибрировала концентрированной болью. Едва слышные стоны из соседних камер отдавались в её собственных костях, задушенные всхлипы били железным молотом в висках. Катя чувствовала чужое отчаяние и внутреннюю пустоту так остро, как будто всё это принадлежало ей одной. Лагерные пленники оказались для её дара худшим обществом. Стон и агония неостановимо стекались к ней по бетонным стыкам Берилага, пробирались под кожу и оседали в желудке тошнотворным комом. Теперь размеренные, с чётким металлическим отзвуком набоек шаги коменданта стали единственным, что звучало здесь ровно, без примеси навязанного страдания. Он был хищником. Стопроцентным, безжалостным. А рядом с ним вся эта посторонняя мука уступала место собственному, личному страху. Замок лязгнул, резко прервав тишину. Железная решётка открылась. Корбут стоял на пороге. Чёрный кожаный плащ делал его огромную фигуру ещё суровее, размывая очертания широких плеч. На голове коменданта сидела тёмно-синяя фуражка Красной Линии с тусклой звездой по центру и потёртым козырьком, на котором застыли следы старой туннельной пыли. Он по-хозяйски переступил порог, крепко сжимая штабной блокнот в левой руке и чуть прижимая его к себе, как будто это был щит от окружающего мира. Двое конвойных замерли на пороге. Тот, что помоложе, с круглым неоперённым лицом, суетливо переступил с ноги на ногу, шурша брезентом штанин; второй, постарше, с горькими складками у рта, застыл неподвижно, лишь его указательный палец мерно, механически постукивал по ствольной коробке автомата. Похожие своей тупой исполнительностью, они не решались заходить в камеру вслед за комендантом и лишь перехватывали оружие плотнее. — Встать! — рыкнул старший, желая выслужиться. Резкий окрик ударил по оголённым ночным кошмаром нервам. Катя заставила себя замереть, удерживая маску внешнего спокойствия, выравнивая дыхание и подавляя внутреннюю дрожь. Она медленно поднялась с нар. Движения вышли плавными, текучими — так работала мышечная память из далёкого детства, когда мать водила её на балет ради правильной осанки. Поворачивать голову к коменданту было опасно, но взгляд всё равно скользнул в его сторону. Комендант опустился на деревянный стул у стены карцера. Закинув ногу на ногу, он устроил открытый блокнот на колене. Пальцами свободной руки мужчина мерно крутил ручку, разглядывая пленницу без тени стеснения. Катя опустила взгляд, борясь с ощущением, что её просвечивают насквозь. В животе завязался тугой, болезненный узел, но спина оставалась прямой, а худые плечи — подчёркнуто расправленными. Она тихо, незаметно выдохнула и снова подняла глаза прямо на него. Встречный взгляд заставил пожалеть о сделанном. Прямо из-под козырька потёртой фуражки в её душу полоснула леденящая вспышка синего — его левый глаз смотрел на неё мёртвой сталью. Появилось острое желание немедленно отвести взор, но Катя продолжала смотреть в ответ, каменея лицом. В камере стало слишком тихо. Корбут слегка наклонил голову набок. Уголок его рта, рассечённый старым шрамом, дёрнулся в едва заметной усмешке: — Екатерина… — Катя, — перебила она. Осечка уверенности в собственном голосе заставила напрячься, но секундный взгляд на серую бетонную стену вернул контроль. — Катя, — послушно повторил комендант, проигнорировав дерзость. — Ты задержана патрулем за незаконное пересечение государственной границы Красной Линии. Перегон «Библиотека имени Ленина» — «Проспект Маркса». Твой паспорт недействителен. Других документов в вещах нет. Переведя взгляд на на глубокую извилистую трещину в цементном полу, она молчала. Понимала: в этих застенках спасти её сможет только чистая, прямая правда, без виляний и лжи. Пульс тяжело отстукивал в груди, но лицо оставалось неподвижным. Комендант едва заметно кивнул и перевернул страницу. Сухой шелест бумаги прозвучал в замкнутом пространстве камеры как щелчок ружейного затвора. — По бумагам тебе двадцать лет, — комендант заговорил тише, и его синий глаз сузился. — Но бланк отпечатан двадцать пять лет назад. Причём на государственном прессе Гознака, со всеми водяными знаками. Эксперты проверили. Структура чистая. Никакой краски с чёрных рынков Ганзы или полиграфии Полиса. Он резко, с оттяжкой захлопнул блокнот. Лязг зажатой в пальцах ручки заставил дёрнуться застывших у порога конвойных. — Ты сказала вчера, что ты из другого времени. До войны, — Чеслав подался вперёд, упираясь локтями в колени. Кожаный плащ зашуршал, натягиваясь на спине. Теперь он сидел близко, нарушая дистанцию, и Катя снова ощутила этот горький запах табака и въевшейся сырости. — Я не верю в сказки, Катерина. Я верю фактам. И они говорят, что ты либо очень ценный шпион с уникальной, сумасшедшей легендой, либо… действительно чудо. На лице, перечёркнутом шрамом, проступила выжидающая усмешка. Чеслав явно ждал, что девчонка начнёт торопливо оправдываться, путаться в показаниях или лгать, чтобы он мог моментально ухватиться за эту фальшь и переломить её. — Повторяю вопрос. Как ты оказалась на нашей стороне? — сухо спросил комендант, не сводя с неё взгляда. — Просто я путешествую, — тихо ответила Катя, глядя на трещину в бетоне. — Куда? — его голос упал до ровного, вкрадчивого шёпота. — Не знаю, — выдохнула она, борясь с внутренним онемением. — Куда глаза глядят. Чеслав не шевельнулся. На долю секунды в камере повисла пустота, а затем в уши ударил сухой хруст — Корбут с силой провёл карандашом по бумаге, сломав грифель. Катя не видела его рук, но кожа на затылке мгновенно онемела, уловив, как за гранитной маской его лица наливается расчётливая злость. Мужчина подался вперёд, нарушая дистанцию. Катю обдало плотной волной его личного запаха — горького табака, оружейного масла и старой кожи плаща. Воздуха в груди резко стало не хватать, этот контур хищника заслонил собой всё остальное пространство. — Ты глупая девка, Катя, — тихо, почти беззвучно произнёс он. У дверей со знакомым лязгом перехватили автоматы конвоиры, но этот звук донёсся до неё словно сквозь вату. Всё её сознание занял его вкрадчивый голос. — Ты думаешь, раз я не начал с побоев, то Берилаг — это довоенный санаторий? Мне не нужно, чтобы ты шутила. Мне нужны имена, явки и перегоны, по которым тебя провели. Если ты сейчас не назовёшь их, твой маршрут закончится в расстрельном тупике. Катя приподняла брови и заставила себя посмотреть прямо в его асимметричное лицо. Внутри неё было пусто — ни капли той нервной дрожи, что обычно выдаёт обман. Сердце билось тяжело, но ровно, выстукивая усталость от необходимости доказывать очевидное. — Это правда, — тихо сказала она. В её глазах не было шпионской хитрости. Только почти детское, глубинное упрямство. Корбут замолчал. В камере стало ощутимо холоднее. Его давление ослабло. На долю секунды Катина кожа на руках перестала колоть от постороннего напряжения — мужчина затих, застигнутый врасплох её монолитной искренностью. Он медленно опустил руку, хмуро зачитывая что-то с листа, но его тон изменился. Из него исчезли зловещие нотки, осталась лишь озадаченность: — Ты, значит, ходишь по станциям, лечишь людей. Берёшь за это патроны или еду. Ни к какой группировке не принадлежишь. Оружия при тебе не было, и на допросе ведёшь себя спокойно… Он оборвал фразу, словно споткнувшись о собственную логику. Катя украдкой приподняла ресницы и наткнулась на его хмурый, испытывающий взгляд. В полумраке одиночки воздух между ними словно загустел. — Мне нечего скрывать, — девушка слегка дёрнула тонкими плечами, выдерживая его близость. — Тогда расскажи, откуда ты взялась, — требовательно выдохнул комендант. По его лицу пробежала тень. Он всматривался в её бледный контур, улавливая то редкое, чистое тепло, которое шло от её кожи. В голове Кати рваным калейдоскопом пронеслись образы: слепящий дневной свет и мутные, пахнущие гарью перегоны. Сидящий рядом мужчина с жёсткими рыжими волосами ждал ответа. Катя мысленно перебирала эти воспоминания, выбирая, с чего начать. — Вы не поверите, — выдохнула она наконец, глядя прямо на него. Уголок губ Чеслава едва заметно приподнялся. Усмешка вышла странной — неожиданно мягкой для его лица, и от этого в полумраке одиночки она пугала ещё сильнее. Он чуть наклонил голову к плечу, не выпуская её из виду. — А ты попробуй, — негромко уронил комендант. Тишина в камере стала вязкой. Катя слегка прикусила губу изнутри, оттягивая момент. Запнулась, потупив взор на медную пряжку его ремня. Короткий выдох помог вытолкнуть слова наружу: — Я родилась в Москве. На поверхности. Училась на медика… В МГУ. В день, когда всё случилось, я ехала в метро. — В тот самый день, когда бахнуло? — Чеслав слегка приподнял бровь, и редкие складки на его лбу углубились. — Тебе тогда было… двадцать. А сейчас? — Тоже двадцать, — ответила она. Корбут медленно положил ручку на колено. Замер, вглядываясь в неё неестественно внимательно. В его прозрачном взоре не осталось прежнего служебного холода. В живом синем глазу зажёгся опасный огонёк, смешанный со скептической насмешкой. Всё его скульптурное лицо словно ожило. — Двадцать лет, — негромко повторил он. — Ровесница Катаклизма. Чистая, без единого пятна от радиации. Ты хоть понимаешь, Екатерина, что на любой другой станции тебя бы заперли в лаборатории и разобрали по винтикам? Полис отдал бы годовой запас патронов, а Ганза — свой медицинский блок. Он подался вперёд, уложив локти на колени. Катя снова уловила его близкий запах, и пульс ускорился, но не от страха, а от того, как близко оказалось его лицо с белеющим на щеке шрамом. — Ты сумасшедшая или святая, раз пришла со своей правдой именно ко мне, — Чеслав хмыкнул, и на его губах появилась странная усмешка, разом изменившая суровый вид. — Но мне везёт. В лагере Берия дураков нет. Я знаю, когда мне лгут. И вижу, что ты говоришь правду. Даже если эта правда — полнейшая чушь. Корбут поднялся со стула и скупым движением поправил козырёк потёртой фуражки, пряча глаза в тень. Даже спиной к ней его фигура перекрывала всю тесноту одиночки. — Допустим, время над тобой не властно, — констатировал комендант, направляясь к выходу. У самой двери его кованые сапоги замерли. Чеслав остановился и обернулся через плечо. — Но Берилаг — трудовое учреждение. Здесь каждый платит за свой воздух. Ты назвалась медиком, Екатерина? Отлично. Посмотрим, как твои довоенные руки справятся с тем, что оставляет после себя этот мир. Он коротко кивнул замершим у порога братьям-конвоирам: — Передайте Волынову. Пусть забирает её в лазарет на смену. Утром уводить на работу, вечером — обратно сюда. И докладывать мне лично по каждому её шагу. Катя проводила взглядом его широкую спину в кожаном плаще. Хотелось зацепиться за эту хищную фигуру, потому что вместе с ним из камеры уходило то единственное ровное тепло, которое заглушало агонию лагеря. Шаги Чеслава с металлическим отзвуком набоек быстро затихли в глубине коридора, но решётку он так и не приказал запереть. Катя уставилась на распахнутый проём, за которым застыли невозмутимые надзиратели. Слово «лазарет» принесло слабое облегчение. Напряжение в груди спало — работа в операционной пугала меньше, чем перспектива остаться без дела один на один с вибрирующим от чужой боли бетоном. Катя медленно поднялась с койки. Опустив взгляд, она разгладила складки серой ситцевой ткани. Платье уже пропиталось гарью, машинным маслом и въедливой пылью, но оставалось единственной осязаемой вещью из тринадцатого года. Глубокий вздох помог вытолкнуть из груди остатки спазма, сковавшего лёгкие во время разговора с комендантом. Лицо снова стало спокойным. Катя расправила плечи, заставила себя держать осанку и шагнула к распахнутой решётке своей камеры.