Глава 1. Часть 4. Допрос

Катя сидела за пошарпанным столом лазарета, монотонно разбирая старые журналы учёта. Бумага под пальцами хрустела, пахла сыростью и безнадегой. В этих гроссбухах выцветшими чернилами были записаны вещи, которые в тридцать третьем году потеряли всякий смысл: имена людей, давно сгнивших в утилизационных ямах, и диагнозы, которые здесь никто и никогда не собирался лечить. В дверях натужно звякнула ржавая петля. Катя обернулась и увидела адъютанта — совсем пацана, с дикими, испуганными глазами. В Берилаге таких шныряло полно. Подземный ад Красной линии ломал их быстро, приучая бояться всего вокруг: темноты заброшенных сбоек, окриков начальства, лагерных доходяг и собственного голоса. Этот новобранец ещё не успел обрасти защитным цинизмом. Катя кожей поймала его состояние: от парня исходила вибрирующая волна паники, от которой у неё самой заныли виски. Она заставила себя выставить внутренний мысленный щит, отсекая чужую трусость. — Катерина? — позвал он, заглядывая в мятую штабную ведомость. Бумага в его пальцах мелко дрожала. — Я, — ответила она, не поднимая головы и продолжая механически складывать карточки. — Комендант вызывает, — адъютант шумно сглотнул, воровато оглянулся на коридор и добавил совсем тихо: — Немедленно. Давай быстрее. Чувствуя, как на плечи наваливается привычная тяжесть, Катя вздохнула. За последние недели подземная рутина неплохо так вымотала её. Жизнь в Берилаге превратилась в зацикленный конвейер: побудка под рёв сирены, жидкая баланда на завтрак, бесконечные часы среди гниющих тел в лазарете, короткий отбой и рваный сон на ледяных пружинах. Но сегодня серый узор лагерных будней дал трещину. Её ждал повторный визит в кабинет коменданта. Повторный допрос. Она поднялась с табурета и привычным движением расправила подол застиранного серого платья — единственного, что у нее осталось от прежнего мира. Ткань на левом плече совсем истончилась и выцвела почти до белизны. Тщательно, досуха вытерев ладони о ветошь, Катя опустила взгляд на свои пальцы. Они были чистыми, тонкими. Несмотря на лагерную грязь и смрад, она упрямо, изо дня в день драила руки до красноты, цепляясь за эту привычку как за последний якорь из тринадцатого года. Парализующего ужаса перед комендантом у неё не было, но где-то под рёбрами всё равно испуганно ёкнуло, и сердце против воли заколотилось в ускоренном ритме. Волынов оторвался от своей писанины в ту же секунду, как парень выдохнул приказ Чеслава. Старый док молча поднял голову, и в его блеклых глазах проступила невысказанная тревога — он смотрел на девчонку так, словно провожал её на эшафот. Бывший нейрохирург слишком хорошо знал породу Корбутов. Он хотел бы её предостеречь, крикнуть, чтобы она держала язык за зубами перед этим человеком, но старый лагерный пёс понимал, что против лома нет приема, а из кабинета коменданта возвращались далеко не все. — Иди, — коротко отрубил старик, резко мотнув головой в сторону дверного проёма, и принялся дробно постукивать пожелтевшим от махорки ногтем по столешнице, глуша нервный тик. Катя шагнула в темный зёв коридора, где сырость тут же мазнула по лицу холодным крылом. Редкие лампы исходили неверным желтушным светом, вытягивая по бетонным стенам длинные тени, похожие на ребра исполинских скелетов. На ходу Катя резким движением откинула назад растрепавшиеся волосы и поспешила вперед, упрямо уткнув взгляд в грязный пол, под собственные ноги. Ей нужно было время, чтобы приколотить к лицу маску спокойствия. За те несколько недель, что она блуждала между станциями, и за долгие месяцы выживания здесь, в Берилаге, эта маска стала её главной броней. Катя боялась, что если палач прямо сейчас заглянет в её глаза, то с ходу прочитает в них всё — каждую крупицу страха, каждую мысль о его силе, всё, что она так тщательно хоронила в себе. И всё же под этим страхом упрямо бился постыдный, тайный интерес: её измученное чужой болью тело отчаянно ждало встречи, стремясь к его холоду как к единственному источнику тишины в этом аду. Чеслав ждал её, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. Полы кожаного плаща были распахнуты и почти касались цементного пола. Его длинные пальцы привычно и мягко крутили в руках портативную газовую горелку. Металл баллона тускло поблёскивал в полумраке кабинета, а Корбут, не отрываясь, смотрел на сопло инструмента, словно собирался выжимать из него ответы на вопросы, лишавшие его сна. Катя вошла бесшумно. Она остановилась у самого края стола — на расстоянии вытянутой руки, не садясь без приказа. Этот заученный до автоматизма регламент она назубок вызубрила в здешних застенках, а страх перед комендантом окончательно стёр грань между покорностью и необходимостью выжить. Внутренний спазм принёс Кате секундное облегчение, оставив её один на один с этим давящим холодом Корбута. — Садись, — негромко уронил Чеслав, продолжая разглядывать зажатый в ладони инструмент. Катя медленно опустилась на жёсткое сиденье. По спине пробежал озноб, требуя попятиться и сжаться, укутаться в застиранную ткань, но она заставила себя выпрямить позвоночник. Ровно сложив ладони на коленях, девушка подняла глаза и уставилась прямо на профиль коменданта Берилага, замирая в ожидании. Корбут медленно вскинул подбородок. Под мигающим плафоном его лицо казалось высеченным из промёрзшего бетона. Левый зрачок замер на её переносице. Его фигура поднялась со стула, заслонив свет лампы, и тень упала на её колени. Шурша полами кожаного плаща, он начал неторопливо обходить стол. Сапоги ступали мягко, без стука. — Попова Екатерина Владимировна, — негромко произнёс он, остановившись позади её правого плеча. Его голос прозвучал со свистящим, металлическим нажимом. — Согласно отчётам, ты неплохо справляешься для сорокалетней студентки. В тишине кабинета, прямо над её ухом, раздался сухой, хлёсткий щелчок пьезоэлемента. Из сопла с тихим свистом вырвалось острое синее пламя. Чеслав вытянул руку, удерживая инструмент сбоку от её лица, и принялся рассматривать ровный язычок огня. Кожа на шее мгновенно онемела, уловив концентрированный жар. Воздух в лёгких застрял раскалённым комом — этот тихий свист газа ударил по её памяти сильнее любого приклада. За последние полгода в лазарете Берилага она перевязала десятки заключённых со страшными, гноящимися ожогами. Её пальцы помнили обугленные края кожи, сочащуюся сукровицу и крики людей, чьи мышцы превратились в чёрный тлен. Только сейчас, чувствуя исходящее от сопла тепло, Катя до одури чётко осознала, откуда в её лазарет привозили этих искалеченных доходяг. Этот огонь был его главным инструментом. Пульс набатом заколотил в рёбра, горло пересохло от страха, но она заставила себя держать спину прямой, не позволяя телу отпрянуть от раскалённого железа. — Что ещё вы хотите знать, гражданин комендант? — тихо, пытаясь вытолкнуть слова сквозь сжавшиеся связки, спросила она. Взгляд застыл на медной пряжке его портупеи. — Мне двадцать, — добавила она, когда мужчина не ответил. — Мой календарь просто остановился. Чеслав коротко хмыкнул, медленно перемещая горелку ниже — туда, где её тонкие ладони были сложены на коленях. Синий огонёк замер всего в тридцати сантиметрах от её пальцев. Он не касался кожи, но этот застывший рядом жар требовал немедленно закричать и спрятать руки за спину. Катя удержала их на месте, каменея лицом. — Календарь остановился, — вкрадчиво повторил комендант, и пламя отразилось в его живом глазу холодной насмешкой. — Я поднял довоенные архивы. МГУ, тринадцатый год. В списках числится Попова Е. В. Но люди не проваливаются сквозь землю на двадцать лет, чтобы вынырнуть в метро в том же платье. Как ты переступила этот порог? Кто открыл тебе туннель? — Я не знаю, — выдохнула она. Свист синего пламени казался оглушительным. Сухой жар облизывал пальцы, сцепленные на коленях. Катя дрогнула. Её лицо исказилось, губы побледнели от попытки удержать рвущийся наружу крик. Тщательно выстроенная защита треснула. Девчонка мотнула головой и отвела взор в сторону, уставившись на блёклую штабную карту, на серый бетонный угол — куда угодно, лишь бы не видеть колышущееся пламя. Комендант не убирал огонь. Каждая секунда молчания работала против неё. Напряжение в кабинете уплотнилось до предела. Ещё мгновение, и её навсегда лишат доступа к тишине лазарета, списав в расход. Нужно было защищаться. Дать этому прагматику хоть какую-то зацепку, в которую его холодный ум сможет поверить, иначе этот допрос закончится прямо здесь, на бетонном полу. — Я ехала в поезде в две тысячи тринадцатом, — заговорила Катя. Голос звучал ровно, но теперь каждое слово давалось тяжело. Приходилось буквально выдирать фразы из глубины лёгких. — Обычный день. Состав заехал в перегон между станциями. И вдруг заорала сирена. Автоматическая тревога. Люди начали метаться, кричать, свет в вагонах мгновенно погас… Резко замолчав, она судорожно сглотнула. Спазм в гортани мешал вздохнуть, но Катя заставила себя выдавить продолжение: — Состав затормозил так, что все полетели на пол. Я упала. Вокруг началась давка, ничего не было видно. И тут кто-то чужой схватил меня за запястье. Потащил за собой куда-то в сбойку, вглубь тоннелей. Щелчок — синее пламя погасло. Комендант намеренно не торопил события. Он отошёл к деревянному стеллажу и опёрся спиной о полку, заставив банки с формалином негромко звякнуть. Мужчина заглядывал в её лицо, продолжая расслабленно крутить остывающий прибор в руках. В таких делах он умел распознавать фальшь по малейшему движению надбровных дуг, но сейчас уцелевший зрачок фиксировал обратное: девчонка не врала. Он видел, с каким напряжением ей давалось каждое предложение. — Продолжай, — негромко уронил он. В его тоне пропал жёсткий нажим. Собеседник больше не ломал её, но аккуратно, как при вскрытии, снимал слой за слоем, заставляя выпотрошить память самостоятельно. Короткий, беспомощный всхлип сорвался с её губ. Катя дёрнулась и повернулась к стене, лишая Чеслава возможности читать мимику. Комендант теперь видел лишь резкий профиль. Длинные ресницы подрагивали, искусанная губа побледнела. Девчонка отчаянно боролась с подступающей истерикой, и эта ментальная судорога сжигала остатки сил. Защитная маска осыпалась серым пеплом. Она машинально скрестила ладони и принялась тереть пальцы друг о друга, пытаясь избавиться от фантомного тепла только что погасшей горелки. Кожа на суставах казалась чужой. — Люди кричали, — повторила она, и монотонный голос дал трещину. — Они орали так громко, господи… А я просто неслась мимо них вслепую, в чужой хватке. Потом искры погасли. А следом — вспышка. Сквозь бетонные перекрытия. Я споткнулась обо что-то ржавое, полетела вниз и сильно приложилась головой. Навалился сумрак. Я вообще не соображала, где нахожусь и жива ли. Катя резко замолчала, пытаясь восстановить дыхание и нависая над столом. Дубовый массив, покрытый глубокими старыми царапинами, казался единственным осязаемым ориентиром в зыбком мире. Слёз в глазах не появилось, но сам звук речи сделался вязким, будто она пыталась говорить, захлёбываясь ледяной водой. — Что произошло потом? — вкрадчиво спросил Корбут. — Потом — пустота, — выдохнула она, удерживая прямую линию спины. — А когда очнулась в заброшенном туннеле, вокруг уже никого не оставалось. Совсем одна. И я просто пошла вперёд, на свет костров. Превозмогая оцепенение, Катя повернула голову обратно к собеседнику. Лицо побледнело, в застывших зрачках отражался холодный блеск настольной лампы. Обветренные губы лихорадочно подрагивали. — Всё, — отрезала она, собрав остатки довоенной гордости. — Больше ничего не скажу. Пожалуйста. Не спрашивайте. Девчонка не успела перевести дыхание. Комендант в один широкий шаг пересёк расстояние от стеллажа к столу и с силой впечатал корпус горелки в облупившуюся поверхность прямо перед её руками. Металл хлёстко звякнул о дерево. Катя судорожно вздрогнула всем телом, едва не отпрянув вместе со стулом. Она дёрганно, на одном инстинкте вскинула голову, и в её широко распахнутых глазах застыл неприкрытый страх. Корбут уже навис над ней, приблизив своё лицо вплотную, заставляя её дышать горьким табачным дымом. Мужчина молчал, глубже прочерчивая складку между бровей. Его взгляд въелся в её лицо. Он видел насквозь: она не лжёт. По крайней мере, Попова истово верила в собственное безумие. Но в этой исповеди таилась изнанка — то, о чём она и сама не знала. Комендант кожей чувствовал брешь в показаниях, похожую на трещину в бетонной плите, сквозь которую пробивалось нечто чуждое. Природу этой аномалии он определить не мог, и неведение бесило. Катины мольбы прекратить расспросы эхом отозвались в тишине кабинета, пока он разглядывал её влажные от пота виски и дрожащий подбородок. Перед ним сидело существо, раздавленное прошлым. Память медленно выжигала девчонку изнутри. Внутри ворохнулось желание додавить её прямо сейчас. Заставить говорить, чтобы эта пигалица даже не думала указывать, о чём спрашивать. Захочет — выпотрошит до конца. Не захочет — вышвырнет конвоирам на платформу. Это его закон, его Берилаг. Он никогда не позволял диктовать себе условия. Даже такой странной девчонке. — Екатерина, — раздражённо выдохнул он, выпуская копошащееся под рёбрами душное напряжение. — Допустим, в сказку про тринадцатый год ты веришь сама. Но зубы мне не заговаривай. Тот угловой мужик с пулей полгода назад — далеко не единственный случай. За эти месяцы я слишком часто видел, как доходяги в твоём присутствии перестают выть. Да что там доходяги, даже у конвойных псов рядом с тобой лай из глотки не лезет. Почему они затихают? Пленница не отвела взгляда, хотя внутри всё сжалось. Ложь сейчас уничтожила бы её, а правда про дар обрекла бы на участь подопытной. Требовалось сказать то, что отражало её суть, но оставалось в рамках текущей реальности. — Потому что я сама пуста, — удивительно ровно произнесла она, глядя на его левую щёку. — Когда внутри ничего не осталось, чужой бред просто затихает. Ему не обо что больше биться. Раненому телу нужен покой, а не крик. Моё присутствие — это просто отсутствие боли. Чеслав прищурился, прокручивая её слова в голове. В этом не было довоенного пафоса — только холодный расчёт, созвучный его собственному внутреннему состоянию. Девчонка либо действительно выгорела, либо отчаянно пыталась казаться особенной. Такой же, как он. Существом, перешагнувшим через слабости ради выживания в бетонных стенах. Это хладнокровие и способность гасить чужие реакции требовалось проверить на практике. Ему хотелось редкого для здешних туннелей зрелища: посмотреть, как её хвалёная пустота поведёт себя во время настоящего анатомического таинства. — Отсутствие боли, значит, — мужчина усмехнулся, отчего шрам на губе пополз вверх. Он грузно опустился на стул и резко дёрнул горелку на себя. — Проверим. Сегодня ночью на третьем ярусе у меня намечается процедура. Будем вскрывать тварь, притащенную сталкерами с поверхности — искать резервы живучести. Дохлая, но можно выжать много полезного. Пойдёшь со мной. Будешь стоять рядом и смотреть. Посмотрим, как твоя пустота справится с криком мёртвой плоти. Он убрал инструмент в ящик стола. Катя шумно выдохнула. Комендант откинулся на спинку стула, разрывая кольцо давления, и коротким кивком указал на выход: — А теперь убирайся. К полуночи будь готова. Она медленно поднялась, незаметно упёрлась пальцами в веко, утирая подступающую слезу и заставляя себя успокоиться. Едва дверь захлопнулась, в тишине кабинета Чеслав почувствовал, как к виску подбирается знакомая дурнота. Пульсирующая волна боли, дремавшая всё это время, скрутила мышцы шеи и иглой вошла под основание черепа, заставив шрам на щеке онеметь. Он раздражённо зажмурился, потирая пальцами переносицу — подземная сырость и вечный недосып опять возвращали его к худшим приступам. И виной всему стал этот затянувшийся, вымотавший его допрос, заставивший слишком долго концентрироваться на девичьих сказках.