Глава 1. Часть 12. Двухголовая крыса

Лампочка под потолком мигала реже обычного. Генератор на этом участке сети стал работать ровнее: техники перебрали старую проводку по прямому распоряжению коменданта. Катя неподвижно лежала на досках, уставившись в серый бетон. Время тянулось. В соседних камерах стояла непривычная тишина — заключённые спали или делали вид, что спят. Она не знала, что Берзин давно заметил эти перемены. Что её сектор теперь выглядел странно для строгого изолятора: зэки в соседних мешках ели с аппетитом, меньше орали по ночам и почти перестали устраивать поножовщину на поверках. Начальник охраны не понимал причин, поэтому просто вывел в рапорте короткое: «Аномальное затишье». Чеслав прочитал эту строчку, никак не прокомментировал и отложил бумагу в сторону. Катя не замечала лагерной суеты. Она просто лежала на нарах и ждала. Не утра, не освобождения и не чуда. Она экономила силы, пока чужая, перенятая мигрень медленно выгорала у неё в затылке. Замок лязгнул резко, без предупреждения. Пленница повернула голову к порогу, ожидая увидеть знакомый кожаный плащ, но вместо коменданта в камеру шагнул другой — детина в форме внутренней охраны, широкий в плечах, с мясистым, заплывшим лицом и маленькими поросячьими глазами. Он плотно притворил за собой стальную дверь и маслянисто облизнулся, разглядывая распластанную на досках девушку. — Ну наконец-то, — сипло выдохнул он, делая шаг в полутьму. — Задолбался ждать, пока Корбут на свою Лубянку уедет. Ответа не последовало. Из-за этого внезапного вторжения и резкого запаха дешёвого табака чужая мигрень у неё в затылке взорвалась новой, ослепляющей вспышкой. Весь мир мгновенно превратился в ломаное, вязкое крошево из звуков, а в висках забила тяжёлая, контузящая пульсация. Пленница инстинктивно съёжилась, вжимаясь лопатками в ледяной бетон, и судорожно вцепилась пальцами в край лежанки. Требовалось любой ценой выставить хоть какую-то броню, и она попыталась закрыться единственным, что у неё оставалось — именем своего мучителя. — Комендант узнает, — хрипло, прерывисто выдавила она, отчаянно пытаясь удержать дрожь в голосе и вернуть ему былую докторскую властность. — Тебе конец. Он тебя лично расстреляет. — Ну, узнает и узнает, — детина издевательски ухмыльнулся, сокращая дистанцию. — Это когда ещё будет, завтра только дрезина вернётся. А сейчас тебя здесь никто не услышит, шлюзы перекрыты. Да и плевать ему на зэчку. Подумаешь, цаца. Других баб в бараках конвой по кругу пускает, и ничего, никто ещё не сдох. Катя резко рванулась в сторону, пытаясь перекатиться и встать на ноги, но громила навалился сверху всем своим тяжёлым весом, сбив её обратно на нары. Из лёгких махом выбило весь воздух. Одной массивной, мозолистой ладонью он прижал оба её тонких запястья над головой, впечатав их в доски, а коленом жёстко заблокировал бёдра, лишая возможности даже дёрнуться. Его свободная рука грубо скользнула по её телу, с треском сминая и царапая кожу через тонкое сукно новой лагерной куртки. В глазах окончательно потемнело от боли в затылке и животного страха, пока толстые пальцы до синяков сжимали ткань, прощупывая рёбра и судорожно впиваясь в ключицы. Сквозь плывущие багровые круги она осязала лишь его грузный вес и приторный запах махорки. Защита именем Корбута рухнула, оставив её один на один с лагерным произволом. — Комендант твой небось каждую ночь тут развлекается, — хриплый шёпот донёсся сквозь пелену, а лицо обдало кислым перегаром, от которого мгновенно спёрло дыхание. — Вот и я зайду. Посмотрим, кто из нас поинтереснее будет. Грязная, потная макушка уродливо зарылась в шею. Пленница попыталась дёрнуться, но изнурённые мышцы не слушались, отвечая лишь бессильной дрожью. Мозолистая ладонь с треском рванула грубое сукно в паху. Раз, другой. Кожу обожгло сухой, режущей болью. Она попыталась сжать ноги, но громила жёстко вбил колено между бёдер, распластывая её по нарам и наваливаясь всем весом, от которого рёбра жалобно затрещали. — Не хочешь, да? — прошипело над ухом зловоние. — Заставим. Вес сместился, затылок до боли вдавило в деревянные доски лежака. Пальцы нападавшего железными тисками сжались на челюсти, силой заставляя раскрыть рот. Короткий крик захлебнулся, так и не вырвавшись наружу — плоть намертво перекрыла дыхательные пути, забивая горло и вызывая дикий, рвотный спазм. Навалившаяся мерзость полностью лишила лёгкие кислорода, и прогрессирующая гипоксия начала выжигать остатки сознания. Лампочка под потолком пару раз мигнула и погасла окончательно. Генератор на участке выдохся. Камеру затопила плотная тьма, сквозь которую расплывающийся разум фиксировал лишь судорожную возню, задушенные звуки и хриплое дыхание надзирателя. Измученное тело обмякло само — не от смирения, а от полного физического истощения и глухого удушья. Глаза закрылись, отключая восприятие и унося её в спасительное беспамятство, где боли больше не существовало. Соседние камеры внезапно взорвались дикими криками. Не одним голосом — хором, панически, с надрывом. Зэки за стенами бились в решётки, орали матом, кто-то просто выл — высоко, тоскливо, как собака на привязи. Этот внезапный массовый психоз, словно спровоцированный её собственным, выплеснувшимся через край ментальным ужасом, на секунду донёсся до неё сквозь пелену обморока. Тьма вокруг на мгновение дрогнула, а панический набат за стенами заставил громилу испуганно замереть. Звуки бешенства не утихали, давя на уши, но нападавший лишь грязно выругался и задвигался быстрее, судорожно пытаясь успеть до того, как прибежит караул. Девушка снова забилась на нарах, но ноги лишь беспомощно скользили по полу, а онемевшие руки отказывались слушаться. Нападавший уже навалился всем весом, грубо разводя её бёдра, когда прямо в коридоре бахнул выстрел. Одиночный, сухой. В узком бетонном туннеле звук ударил по барабанным перепонкам так, что в ушах мгновенно зазвенело, а зэки за стенами на секунду притихли. Охранник замер, мгновенно растеряв весь свой скотский запал. В ушах завыл тонкий, сверлящий зуд. Пороховой дым от выстрела мгновенно забил лёгкие, выжигая гортань, а замкнутый бетон превратил хлопок в тяжёлый, контузящий удар по черепу. Накатившая до этого волна чужих диких воплей за стенами оборвалась разом, оставив после себя оглушительное, мёртвенное безмолвие. Откуда-то сверху, сквозь плывущие багровые круги, она осязала лишь сухой, ритмичный шорох — на пол с тихим стуком осыпалась мелкая бетонная крошка. Этот звук камешков казался единственным реальным ориентиром во вселенной. — Вышел, — чужой, неузнаваемый голос донёсся до неё глухо, будто через толщу грязной туннельной воды. В дверном проёме, ломая остатки её расплывающегося зрения, серой глыбой вырос силуэт начальника охраны. Коридорный свет резал глаза. Ствол пистолета смотрел куда-то в темноту над её головой, и это холодное, тупое спокойствие офицера пугало сильнее скотского хрипа. Вес сверху исчез так же внезапно, как и появился. Раздалась глухая, быстрая возня, шуршание ткани, а затем, уже за порогом, бетон разорвал хлёсткий хруст ломающихся костей и чей-то задушенный, сдавленный вой. Тьма за дверью поглотила эти звуки вместе с топотом кованых сапог, оставив после себя лишь резкий, въевшийся в подкорку приказ Берзина убрать выродка в стакан. Замок лязгнул, отсекая этот страшный мир. Она осталась одна на холодном цементе, прижимаясь спиной к металлическому каркасу лежанки. Пальцы, разбитые мелкой, противной дрожью, совершенно не слушались — измятые штаны она подтянула кое-как, криво, до боли царапая ногтями пуговицы и ткань в паху. Все кости ломило с новой, запредельной силой: перенятая мигрень, подстегнутая перенесённым шоком, окончательно выжигала остатки её разума. Едва волоча налившиеся свинцом ноги, она сползла ниже и буквально ввинтилась, забилась под нары — в узкую, сырую щель между бетоном и досками лежака, где её никто не мог достать. Свернувшись в плотный, подрагивающий комок и обхватив колени, она замерла. Горячие слёзы жгли разбитую щеку, но стереть их было просто нечем. Взгляд застыл в темноте, а зубы сжались до скрежета, чтобы не выпустить наружу ни единого, сдавливающего грудь всхлипа. Лампочка так и не загорелась, хотя дизель за стеной кряхтел без перебоев. Звон в ушах уступил место воспоминаниям: в голове гремел хриплый голос вертухая и собственный оборванный крик. Кислый запах перегара и пота въелся в кожу. Рукав куртки раз за разом тёр рот, но тошнотворный привкус не исчезал. Дыхание оставалось коротким, неглубоким — просто чтобы не отключиться. От полного безумия спасала одна чёткая мысль: ублюдок не успел. Ноги сильнее прижались к груди, а веки сомкнулись. Внутри образовался вакуум — исчезли страх и боль. Осталась лишь сплошная пустота, затягивающая сознание, словно заброшенный туннель из прошлого. Там было темно, сыро, и в тишине мерно падали капли грунтовой воды — кап, кап, кап. Выхода к свету видно не было, но и другого пути сейчас не существовало. Генератор за стеной продолжал натужно гудеть, вбивая вибрацию в бетон. Пленница неподвижно лежала под нарами, прижавшись щекой к холодному полу. Слёз не осталось — только сухие, рваные всхлипы против воли вырывались из горла. Каждое такое движение отзывалось тупой болью в разбитой скуле. Дверь лязгнула снова. Всхлипы оборвались. Дыхание перехватило, сознание сузилось до ударов крови в ушах. В горле застрял плотный спазм. Голова ещё сильнее втянулась в плечи, упираясь в бетон. Зубы сжались сами собой. — Меня послали тебя осмотреть… — голос Волынова донёсся негромко, с привычной стариковской хрипотцой. Он прозвучал мягко, без лагерного приказного тона — доктор явно предупреждал о своём присутствии, чтобы не напугать. Шаги замерли в полуметре от порога. Старик явно разглядывал пустую кровать, а затем опустил взгляд на щель у пола. Лица врача из-под нар видно не было, но по затянувшейся тишине стало ясно: заметил, где она спряталась. Девушка затаилась, не издавая ни звука. — Я не наврежу, — повторил Волынов. — Ты же знаешь. Оцепенение не проходило. Пальцы добела сжимали колени. По спине полз липкий пот, влажные пшеничные пряди облепили виски. Каждый шорох в туннеле за стеной казался оглушительным взрывом. Внутри нарастало удушливое, монолитное желание исчезнуть. Хотелось раствориться в сыром лагерном бетоне, рассыпаться пылью под досками кровати, сделаться невидимой, неосязаемой. Разум лихорадочно искал способ выключить физическую оболочку, чтобы больше ни один человек в этом проклятом метро никогда не смог до неё дотронуться, сломать или присвоить. Старик глухо покряхтел, опускаясь на коленки у самого края лежанки. Из темноты под нарами его лица видно не было, только поблёскивали круглые стёкла очков в тусклом отсвете коридора. Он мазнул взглядом по брошенному на полу разорванному белью, и его дыхание прервалось болезненным вздохом. В этой хрипоте не было лагерной чёрствости — только бесконечная, вымотанная годами жалость. — Цела, девочка? Он же не успел…? Отвечать не хотелось. На слова требовался ресурс, которого внутри не было. Гортань сдавило тугой судорогой. — Да… — выдавила она, и разбитая скула отозвалась резкой болью. Голос сорвался на едва различимый сип. — Не успел. — Ну и хорошо. Слава богу, — Волынов шмыгнул носом, и в его голосе прорезалось тихое, дрожащее сочувствие. Стариковская, пахнущая карболкой рука осторожно потянулась к ней в темноту, ладонью вверх, словно умоляя о доверии. — Вылезай давай, маленькая. Осмотрю тебя. Не бойся. Девушка дико, инстинктивно шарахнулась в самый угол, с хрустом вжавшись лопатками в кирпичную кладку. Наощупь забилась ещё глубже, закрываясь от любого физического контакта. Её мелко, неудержимо затрясло. Старик сразу замер, убирая руку. Насильно лезть не стал, лишь горько, бессильно покачал седой головой, проклиная про себя весь этот скотский лагерный мир. С трудом поднявшись и держась за поясницу, он со скрипом устроился на колченогом стуле в углу — на том самом месте, где обычно часами молчал комендант. — Ладно, ладно, сиди там, — мягко, почти шёпотом успокоил он её, потирая лоб. — Не трону, Катенька. Побуду здесь, с тобой. Всё равно бессонница замучила, кости ноют… Засыпай давай. Ублюдка Берзин уже в карцер оформил, к тебе близко никто больше не подойдёт. Я караулю. Дотянуться до неё в этом узком зазоре было невозможно. Из своего укрытия она видела только стоптанные, потрескавшиеся ботинки со сбитыми задниками. Старик сидел неподвижно, беззвучно постукивая пальцами по колену. Его взгляд застыл на противоположной стене, где висел блёклый, выцветший агитплакат. Сон сморил прямо на бетоне. Пленница уснула под нарами, поджав колени к животу и сложив ладони под разбитую щёку. Повернувшись лицом к серой стене, она дышала неровно: дыхание временами прерывалось, сменяясь рваными вздохами. Пожилой хирург не ушёл до самого рассвета. Когда дежурные техники наконец переключили тумблеры и лампы в коридоре загорелись чуть ярче, старик поднялся со стула и с хрустом потёр затёкшее лицо ладонями. — Мне пора, — негромко произнёс он, глядя на тёмный зазор у пола. — Приду вечером. Стоило его шагам стихнуть, как веки распахнулись. Девушка не спала, а просто караулила тишину. Выползти из-под деревянного каркаса не получалось ещё около часа — изнуряющий страх заставлял ловить каждый шорох за железной дверью. Только окончательно затихший коридор вынудил пересилить оцепенение. Она медленно выбралась наружу и села на край лежанки. Замерла, обхватив себя руками и выпрямив спину. Оставалось только ждать, пока утихнет боль в разбитой скуле. Или пока тело окончательно к ней привыкнет. *** Комендант вернулся под вечер. Дверь кабинета распахнулась от удара сапога. Экстренное заседание на Лубянке вытрясло из него последние силы. Перед глазами всё ещё стояли лощёные, лоснящиеся рожи чинуш из ЦК, которые прямо на поминках профессора принялись судорожно кромсать и делить власть. Чеслав сжал челюсти, вспоминая их лицемерные, сочувственные похлопывания по плечу и косые, оценивающие взгляды. Его откровенно держали за цепного пса, способного лишь охранять периметр и конвоировать зэков в забоях. Ни одна партийная мразь в верхах не видела в Корбуте-младшем преемника великого учёного, и от этого пренебрежения под кожей закипала яростная дрожь. Необходимость консервировать отцовские лаборатории под надзором кураторов из наркомата только подливала масла в огонь. — Берзина ко мне, — отчеканил он, даже не глядя на адъютанта. Парнишка на входе мгновенно сорвался с места, едва не снеся плечом косяк, и растворился в туннельной темноте. Зайдя за стол, Чеслав бережно, стараясь не стукнуть стекло о дерево, опустил на облупившийся край объёмную ношу — большую стеклянную банку, плотно укутанную непроницаемым слоем сукна. Сквозь ткань угадывались лишь общие контуры массивного сосуда, заполненного густой жидкостью. Комендант наотмашь швырнул фуражку поверх скопившихся рапортов. Пальцы сорвались к воротнику рубашки, с треском рванули верхнюю пуговицу, но расстегнуться полностью он себе не позволил — офицерская выправка держала тело в узде. Под живым синим глазом залегли глубокие тени. Хозяин Берилага рухнул в кресло и до белых пятен вдавил пальцы в переносицу. Не помогло. Черепная коробка была налита свинцом, взгляд всё равно возвращался к укутанной банке, а лагерные дела уже требовали немедленных решений. Берзин зашёл ровно через минуту. Подбородок начальника охраны едва заметно подрагивал, на лбу высыпали крупные капли холодной испарины. Одна из них медленно поползла по виску, но офицер даже не шелохнулся, застыв по стойке смирно. — Что в Берилаге? Докладывай, — процедил Чеслав, буравя подчинённого левым зрачком. Берзин замер перед командирской столешницей, неестественно выпрямив спину. Он начал докладывать, отчаянно пытаясь чеканить слова деловито и по уставу: назвал фамилию конвойного, сектор, точное время. Начальник охраны особо выделил, что успел предотвратить непоправимое личным вмешательством, а сам виновный уже заперт в карцере в наручниках и думает над своим поведением. Крупный кадык офицера резко и шумно дёргался при каждой фразе. — Думает, — тихо повторил Чеслав. В этом ровном тоне коменданта не было ни капли человеческих эмоций. Подчинённый так и не смог считать, что за этим кроется — минутное одобрение или смертный приговор. Он судорожно сглотнул скопившуюся слюну. — Так точно, товарищ Корбут. Ублюдок будет наказан по всей строгости лагерного закона. Жду ваших распоряжений. Чеслав поднялся со стула. Медленно, плавно, навалившись ладонями на дубовую столешницу. Кожаный плащ натянулся на широких плечах. Берзин назад не отступил, но Чеслав заметил, как по швам натянулись его брюки — начальник охраны сгруппировался, готовый к любому исходу. — По всей строгости? — негромко переспросил Чеслав. Офицер молчал. В повисшей тишине кабинета было слышно только вибрирующее кряхтение дизеля за бетонной стеной. — Я тебя спрашиваю, Яков: по какой ещё строгости?! — Комендант резко подался вперёд, и его голос сорвался на глухой рык. На бледных щеках мгновенно проступили пятна ярости, а шрам уродливо побелел. — В карцер его запер? Думает он там?! А потом что — выйдет и дальше пойдёт?! Чё ты тут за бардак развёл! У тебя под носом, на моём объекте… мою… Чеслав оборвал фразу. Левое крыло носа судорожно дернулось, рубец возле губы натянулся, превращая лицо в неподвижную маску. В черепной коробке предупреждающе звякнуло. Стоять. Сбавить тон. Мысль обожгла ледяной паранойей. Берзин стоял слишком близко. Он ловил каждый звук. Если партийные кураторы из ЦК Москвина пронюхают, что комендант Берилага выделяет конкретную арестантку из общей массы живого материала, Лубянка сожрет его в тот же день. Чеслав медленно выдохнул через нос, выпрямляя спину. Руки застыли. — …мою директиву о сохранении рабочей силы в штреках саботирует твой конвой, — ровно закончил он, и его голос обрел прежнюю ледяную монотонность. — Зыбин напал на подотчетный элемент особого лазарета. Это не бытовое преступление, Яков. Это сознательный подрыв лагерного производства. Вражеская диверсия. Берзин едва заметно сузил веки, подмечая этот кульбит. — Понимаю, товарищ Корбут, — чеканя каждое слово, отозвался начальник охраны. — Конвойный посягнул на государственное имущество Красной Линии. Чеслав снова опустился в кресло. Рука потянулась к перьевой ручке. Снял колпачок, размашисто потянул к себе чистый бланк с гербом. — Приведи её сюда, — отчеканил он, не глядя на подчиненного. — В кабинет. — Слушаюсь, — Берзин склонил голову. — Смену охраны в изолированном секторе обновить полностью к утру. Карцер с арестованным Зыбиным взять под тройной караул. Лично головой отвечаешь. — Есть. — Вон, — выплюнул Чеслав. Шаги начальника охраны отдалились по бетонному коридору и стихли. Корбут остался один. Скрипнув кожей кресла, он резко крутанулся влево — на девяносто градусов, подставляя тусклому свету настольной лампы левую сторону лица. Правый стеклянный протез теперь смотрел в темный угол, пока синий зрачок рассматривал верхнюю полку стеллажа. Там, в густом пожелтевшем растворе, плавала мертвая двухголовая крыса. Вся система Красной Линии, взрастившая его и сожравшая профессора, функционировала ровно по такому же принципу. Одна голова двигала вперед науку, просчитывала генетические формулы и создавала оружие будущего. А вторая — тупая, исполнительная партийная мразь из ЦК — просто сжирала этот материал тоннами, заваливая забои трупами штрафников. Чеслав стиснул пальцами перьевую ручку так, что затрещал дешевый пластик. Он больше не собирался скармливать этой прожорливой партийной пасти то, что принадлежало лично ему. Развернувшись обратно к столу, комендант занес перо над бумагой. На укутанный сукном стеклянный цилиндр у края столешницы легла его широкая тень. Острие замерло над будущим приказом на секунду, а затем Корбут медленно, с нажимом вывел заголовок и первый абзац: «…на основании предоставленных мне Особых полномочий, ОБЪЯВЛЯЮ: Военнослужащий внутренней охраны Зыбин Иван Петрович разоблачен как враг народа. Установлено, что Зыбин И.П., систематически вступал в преступный сговор с антисоциалистическими элементами и осуществлял подрывную деятельность, направленную на ослабление режима ИТЛ им. Берия. Своими действиями он нанес ущерб обороноспособности Красной Линии и совершил акт измены…» Скрип пера в тишине кабинета звучал ровно, как метроном. Корбут вёл линии чётко, без помарок. Формулировки ложились идеально: лагерная машина послушно перемалывала любого, на кого комендант ставил это клеймо. Канцелярия Красной Линии не оставляла кретину шансов. Никто в ЦК не станет разбираться в деле конвойного, который официально «подрывал режим» секретного объекта Берилага. Перевернув страницу, он вывел финал: «ПРИГОВАРИВАЮ: Зыбина Ивана Петровича — к высшей мере наказания, смертной казни через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Исполнение назначить на площади ИТЛ, ПУБЛИЧНО». Чеслав поставил размашистую подпись, со щелчком насадил колпачок на ручку и отложил приговор. Фиолетовый росчерк ещё тускло поблескивал свежими чернилами, но судьба вертухая была решена. Покушение на личную собственность коменданта стоило жизни. Берзин втолкнул её через полчаса, технично прикрыл дверь и исчез в коридоре. Катя осталась у порога. Свежий синяк уродовал скулу, фиолетовые следы от пальцев обвивали шею. Спутанные пшеничные волосы были неловко убраны за уши, несколько прядей липли к лицу. На серой робе темнело мокрое пятно от слёз. — Подойди, — приказал он. Она подчинилась без звука. Шагнула к столу тихо, остановившись в метре от коменданта. Пальцы девчонки подрагивали при каждом коротком вдохе. Головы она не поднимала — смотрела на его руки и на влажный от чернил бланк приговора. Чеслав медленно сканировал левым зрачком ссадины на её коже. Внутри всё сворачивалось от злости: конвойный посмел испортить его личную вещь. — Ударил? — хрипло спросил он. Она помедлила секунду. Кончиками пальцев коснулась опухшей скулы и коротко кивнула. — Больно? — Терпимо, — глухо ответила она. Чеслав пару раз стукнул ногтем по дереву, а затем медленно переплёл пальцы в замок. — Он покойник, — произнёс он, глядя ей прямо в переносицу. — Завтра утром. Катя приподняла лицо. Её ясные голубые глаза на секунду скрестились с его живым зрачком. Сквозь туман хронической усталости в них проступило глухое непонимание. — Зачем вы мне это говорите? — тихо спросила она. Корбут скользнул глазом к её подрагивающим пальцам, затем снова зафиксировал разбитую скулу арестантки. — Чтобы ты чётко знала: в моём Берилаге никто и никогда не смеет трогать мою… — Он резко осекся, почувствовав, как опасно сдвинулись тектонические плиты самоконтроля. Чеслав подался вперёд всем корпусом, заставив кожу плаща натянуться на плечах, но со стула не встал. Синий глаз выжигал в ней остатки гордости. — Вещь. Губы Кати едва заметно дрогнули. Она приняла этот удар. — Спасибо, — шепнула она. Комендант поднялся. Медленно обошёл дубовый стол и остановился к ней почти вплотную — огромная фигура, полностью заслонившая блёклый свет настольной лампы. Чуть довернув голову влево, чтобы не терять её из виду, Чеслав протянул руку и аккуратно зафиксировал пальцами её подбородок. Большой палец лёг на припухшую кожу чуть ниже тёмно-синей гематомы, мизинец коснулся ссадин на шее. Катя замерла. Пульсирующий, раскалённый ком в его левом виске начал стремительно остывать. Дикое ликворное давление уходило через его ладонь, выкачиваемое этой девчонкой. Его челюсть непроизвольно расслабилась, а шрам на щеке перестал гореть. Она заземляла его прямо сейчас, просто через касание. — Ты меня не боишься? — негромко, без казёного давления спросил Корбут. — Нет, — ответила она прямо, выдерживая перпендикуляр спины и не отводя взора. — Почему? Катя смешалась. Она интуитивно дёрнула головой, пытаясь разорвать этот интимный контакт, но пальцы Чеслава держали крепко, не позволяя отвернуться. Ответ дался арестантке с трудом, слова застревали в травмированном горле: — Потому что… — она сделала короткий, неровный вдох. — Вы не сделали мне больно. Ни разу. Даже когда могли. Чеслав едва заметно сощурился. Легко, почти невесомо он провел подушечкой большого пальца по поврежденной щеке, проверяя текстуру кожи, и на секунду задержал взгляд на белом рубце на собственном указательном пальце. Корбут подался вперёд ещё на долю миллиметра. На мгновение его захлестнуло опасное желание — прижаться губами к её разбитой скуле, закрыть эту маленькую фигуру от партийных крыс, от Берилага, от всего мира. Но проявление подобных чувств было ему чуждо. Вместо этого Чеслав медленно перенёс руку на её голову и почти грубым жестом заправил выбившиеся пшеничные пряди ей за уши, на секунду жёстко прижав ладонь к её затылку. В следующее мгновение он резко отдёрнул пальцы. Собственная минутная слабость и этот парадоксальный ответ девчонки вскипятили его настороженность. Внутри взвыла сирена: он терял контроль. Ему стало страшно от того, как глубоко арестантка проникает под его броню, нащупывая слабые места. — Иди, — отрывисто бросил комендант, отступая на шаг назад, к столу. — К себе. Живо. Пленница дошла до двери и взялась за металлическую ручку, но нажимать засов не стала. Замерла, уставившись в серую облупившуюся краску створок. — Комендант, — позвала она, не оборачиваясь. — У вас голова не болит? Она упрямо смотрела в стену перед собой. Давала ему возможность удержать дистанцию. — Нет, — ответил Чеслав, провожая взглядом её тусклые пшеничные волосы. Катя ещё секунду помедлила, мягко надавила на металлическую ручку, и засов поддался. Прежде чем переступить порог и вернуться под конвой, она едва заметно наклонила голову: — Спокойной ночи, комендант. Дверь закрылась. Щелчок замка отсёк её шаги, оставив в кабинете лишь привычную вибрацию бетона. Чеслав остался один. Голова была чистой, но внутренний тактический контроль коменданта Берилага был безвозвратно нарушен. Он медленно подошёл к столу, опустил взгляд на свою ладонь. На подушечке указательного пальца, прямо поверх старого белого рубца, темнел влажный мазок — Катина кровь из разбитой скулы. Чеслав со злостью вытер палец о столешницу, стирая след досуха. Из ящика стола он достал плоский деревянный футляр, выудил крепкую довоенную сигару и чиркнул зажигалкой. Глубоко затянулся. Сигара возвращала холодную концентрацию. Горький дым поплыл под низким потолком кабинета, скрывая лицо коменданта. На коже пальцев ещё оставался едва ощутимый запах её волос.