Глава 2. Часть 20. Никогда не пил ничего вкуснее

В заключении часы тянулись иначе. Минуты исчислялись ударами пульса, который постепенно успокаивался, вгоняя тело в режим глухого ожидания. Антон скоро оттаял: перестал вздрагивать от каждого шороха в вентиляции, перестал испуганно коситься на глухую металлическую дверь и ловить шаги за стеной. Он сидел на полу, плотно прижавшись лопатками к ржавым прутьям клетки, и говорил. Начинал робко, прощупывая тишину, а потом всё увереннее, будто выговаривал накопленное за годы подземное одиночество. Чеслав слушал. Не перебивал. Особого выбора у него всё равно не было: растянутый ремнями на Лубянке, он был намертво прикован к этому боксу, и кроме как изучать своего вынужденного подельника, делать было абсолютно нечего. Допросная превратилась в изолированный вакуум, где чужая исповедь служила единственным источником информации. ЧК лишь изредка коротко, едва заметно кивал — давал парню понять, что он здесь. Чтобы эта хлипкая человеческая деталь сработала в нужный момент, её нужно было держать на коротком поводке. Для будущего рывка Антону требовалось верить своему командиру, и Седой молча позволял этой вере крепнуть. — Я на Алексеевской вырос, — начал Антон, методично теребя пальцами оборванный, грязный край штанины. — Там, знаете, воняет… всегда. Свиньи, прелый навоз, дешёвый сивушный самогон, которым дядь Лёша заливается, когда совсем невмоготу станет. Меня на эти фермы ещё с детства определили. Сначала — корм в корытах мешать. Тяжёлое ведро, ржавая лопата, склизкое месиво из пищевых отходов. Если свинья жрать отказывается — ты виноват. Если хряк заболел — ты виноват. Если навоз со станции вовремя не вывезли в дренаж — опять ты виноват. Парень криво усмехнулся, качая головой, будто пересказывал Седому не собственное детство, а бородатый пристанционный анекдот. — У меня от запаха этого до сих пор в горле першит, стоит только Алексеевскую вспомнить. Знаете, как по первому признаку отличить, когда свинья подыхает? Её запах меняется. Становится… сладким таким. Гадостным, приторным, аж к воротнику липнет. Я этот трупный дух теперь за версту чую. У нас на ферме каждую неделю кто-нибудь лапы отбрасывал. А ты потом тащишь эту тушу в дальний угол перегона, жжёшь солярку и ждёшь, пока придут утилизаторы с ВДНХ. Иногда — днями ждёшь, пока у них там фильтры чинят. А мухи? Тучи. Всюду. На стенах, на щеках, в тарелке с баландой. Он рассказывал об этом легко, почти весело, словно перебирал чужие, давно забытые тряпки. Чеслав угрюмо разглядывал его сбитые, покрытые ссадинами руки, которые теперь летали по воздуху в активной, глупой жестикуляции. Внутренний счётчик Седого выдал сухой итог: этот пацан столкнулся со смертью и гнилью гораздо раньше, чем вообще научился читать довоенные вывески. Метро ровняло всех, просто кого-то оно пережёвывало в Берилаге, а кого-то — в навозных отстойниках. — Я всегда думал, — продолжал Антон, уставившись в противоположную стену, но с какой-то странной, воодушевлённой улыбкой на лице, — что способен на большее. Что мне в этом мире предназначено что-то другое. Не хотелось мне до седых волос сидеть на дерьмовой станции и копаться в чужом дерьме. Я занимался каждую смену: отжимался на шпалах, подтягивался на кабельных подвесах, даже стрелять учился сам, когда патроны лишние оставались. Выменял-таки калаш — моё первое настоящее оружие. Полгода каждую пулю откладывал, копил. Вещами отдавал, сухпайками, что-то со склада ГСМ даже стащил пару раз, пока дядь Лёша мертвецким сном после бутылки спал. Антон на секунду прервался и виновато, по-детски почесал затылок. — Воровал, значит? — подал голос ЧК, фиксируя степень благонадёжности парня. — Станция-то у вас крошечная, все друг друга знают. Наверняка ведь выросли подозрения? — Да, — согласился парень, шумно вздохнув. — Подозрения были. Но дядь Лёша всегда быстро забывал обиды, если ему это было выгодно. Он вообще запоминал только то, что приносило доход. Наличные патроны, чужие шмотки, выпивка. Ну и долги он, конечно, помнил свято. Только когда я сам просил его отдать мою долю за дежурство, он тут же находил тысячу причин, почему не сейчас: то Ганза пошлину подняла, то налог на свинину вырос. Потом возвращал, конечно, но не всегда всё. Крохи скидывал. — А родители? — хмуро спросил Чеслав, чьё внимание теперь полностью удерживал этот нехитрый рассказ. — Родители твои где? Антон замолчал. Долго. Так долго, что Чеслав уже решил — не ответит, замкнётся. Шальная, озорная улыбка на избитом лице парня медленно погасла, оставив лишь угрюмую маску. — Мертвы, — выговорил он наконец. Хмуро, тихо, будто с трудом выплёвывал изо рта острые осколки битого стекла. ЧК понимающе кивнул. Не стал расспрашивать — как, когда, при каких обстоятельствах. В Метро про такое не спрашивали. Здесь у каждого за душой лежало по персональному семейному кладбищу, и ворошить чужие кости без крайней необходимости было глупо. Антон уловил этот тяжёлый кивок. Он заметил, как Чеслав плотно закрыл живой глаз, как каменно натянулась его кожа на скулах и уродливо дёрнулся у самого уха рубец шрама. Парень послушно замолчал, оставив свои алексеевские воспоминания в покое. Для Седого это было кстати — лимит его принудительного терпения подходил к концу, а отравленная психика снова начала стремительно сдавать позиции, проваливая его в серую, вязкую жижу прошлого. Чеслав закрыл веки и тут же, сквозь внутреннюю темень, отчётливо увидел отца. Профессор Корбут возник из темноты внезапно, словно проявился на старой киноплёнке. Прямой, неестественно сухой силуэт в халате лунного, фосфорического цвета. Белизна его седины, всегда зачёсанной назад, казалась мёртвой, светящейся изнутри в лабораторных сумерках. Старик стоял у стола, укладывая в кейс те самые ампулы с препаратом ГМЧ, который Чеслав позже испытывал на заключённых в Берилаге. Седой почти физически вспомнил, как часами наблюдал через решётки за чужим безумием, пока подопытные под действием мутагена забивали друг друга до смерти. Отец медленно повернул голову. Посмотрел через плечо — холодно, оценивающе, как смотрят на удачный, но всё ещё требующий доработки образец. Картинка тут же поплыла, заколебалась. Стерильный белый свет лаборатории на глазах стал жёлтым, гнилым, как в заброшенном боксе Лубянки. Тяжёлый, застоявшийся воздух наполнился тошнотворным запахом формалина. Чеслав хотел ответить — не смог. Язык намертво присох к нёбу, сведённое судорогой горло не пропускало ни звука. Воспоминания сдавили грудную клетку, возвращая его в то время, когда слово отца было абсолютным, непререкаемым законом. В детстве профессор Корбут казался ему не просто родителем — он был божеством, архитектором нового мира, чьи решения не подлежали сомнению. Чеслав верил ему слепо, истово, ловя каждый холодный взгляд в надежде заслужить скупую похвалу. — Я никогда не любил твою мать, — заговорил отец медленно, с расстановкой, как на довоенных лекциях. Его голос стал тише, но от этого — ещё холоднее, словно сквозняк из открытого гермозатвора в мёртвый перегон. — Оны была слабой. Слишком много эмоций, слишком мало холодного расчёта. Она пыталась убежать от реальности — в искусство, в музыку, в иллюзии, которые в нашем мире ничего не значат. Но я благодарен ей. Профессор на секунду замолчал, и его сухой взгляд блеснул из-под седых бровей. — Я искренне благодарен ей за её безупречный генетический код, Чеслав. Её наследственность была чистой, без изъянов, идеальной базой для моего сына. Она дала тебе выносливость, структуру скелета, идеальный объём лёгких. Я взял от неё лучшее, отсёк всю её ментальную скверну и вложил в тебя. Я даже рад, что она осталась там, на поверхности, когда всё рухнуло. Свою функцию она выполнила. И мы спаслись только вдвоём. Профессор сделал шаг ближе. Его седой силуэт навис над Чеславом, заслоняя чахлый свет. — Наука, Чеслав, — это единственный способ оставить след. Не в памяти — в материи. Мы меняем структуру, мы перекраиваем ткань, мы создаём новые формы жизни. Ты думаешь, генетика — это просто набор символов? Нет. Это язык, на котором написана вся история жизни. И мы учимся читать его. Переписывать. — Отец помолчал, опустив взгляд на свои длинные, восковые пальцы. — Твоя мать считала, что я убиваю душу. Но души не существует. Есть только код. Последовательности. Мутации, которые мы можем направлять, как реку в новое русло. Ты понимаешь, Чеслав? Ты понимаешь, что мы делаем? Профессор медленно протянул руку и положил её на плечо Чеслава. От этого жеста пространство вокруг уродливо сжалось. Тяжёлая ладонь навалилась монолитным, свинцовым прессом, и Чеслав с ужасом почувствовал, как стремительно меняются масштабы. Его взрослые, широкие плечи стали узкими, жилистые руки — тонкими, а массивный корпус Корбута-коменданта сжался до размеров испуганного десятилетнего мальчишки. Взгляд теперь был направлен снизу вверх — заворожённый, преданный взгляд послушного инструмента, запертого в огромной, душной лаборатории. Маленький Чеслав смотрел на длинные восковые пальцы, которые сжимали его хрупкое плечо, проникая сквозь куцую детскую одежду, сквозь кожу, сквозь всё его существо. Тяжесть этой руки оставалась внутри него навсегда. Сколько бы он ни рос потом, сколько бы веса ни набирал, рядом с отцом он всегда необратимо уменьшался, возвращаясь к состоянию безвольного образца, готового пойти на любое преступление ради одобрения создателя. Михаил Андреевич заметил это рабское, фанатичное благоговение в круглых глазах сына. Его тонкие губы едва заметно растянулись в довольной ухмылке генетика, зафиксировавшего успех своего главного механизма. — Нам не нужны были лишние люди, Чеслав. Только ты и я. Наука и её прямое продолжение. Этого более чем достаточно для нашей революции. Картинка уродливо поплыла дальше. Стерильная лаборатория лопнула, как мыльный пузырь, и сквозь неё проступил собственный разгромленный кабинет в Берилаге. Пол был залит едким формалином и тёмной кровью коменданта. Но наваждение не кончилось. Отрезанная, мёртвая голова отца продолжала кататься по столу, шевеля посиневшими губами и разочарованно глядя на распластанного сына: — Проект… проект… мой лучший проект… Чеслав дико задёргался. Кожаные ремни с мясом впились в запястья, ржавая цепь зазвенела на весь бокс. Отец не исчезал. Оторванная голова зависла в воздухе прямо перед его лицом, въедаясь мёртвым взглядом в самую душу и продолжая монотонно выговаривать: — Ты — мой главный проект, Чеслав. Не сын. Не наследник. Проект. Ты — осязаемое доказательство того, что я способен создать нечто большее, чем я сам. Твоя ДНК — моя бессмертная запись в истории генетики Союза. И ты обязан жить. Не ради себя, Чеслав, — ради меня. Ради того, что я вложил в твои клетки. Чеслав исступлённо замотал головой, пытаясь стряхнуть этот липкий кошмар, но замогильный голос не утихал. Он множился, накладывался сам на себя, превращаясь в гулкое эхо, пока окончательно не прорвал плотную вату его сознания: — Седой! Слышь, Седой!ЧК резко распахнул живой глаз. Кабинет Берилага и голова отца растворились. Перед ним снова была Лубянка. На полу, расслабленно развалившись у прутьев клетки, спокойно сидел Антон, будто находился не в каземате Особого отдела, а у себя в палатке на Алексеевской. Мальчишка смотрел на него с лёгким, удивлённым беспокойством. — Что?… Что такое? — часто дыша через рот, вытолкнул ЧК, судорожно пытаясь наощупь найти опору в сером бетоне реальности. — Часто тебя так колбасит? — буднично спросил Антон, разглядывая его с любопытством, но уже без прежнего животного страха. Чеслав нахмурился. Признавать слабость перед пацаном, которого он сам же вёл сквозь тоннели на правах командира, было против его натуры. — Делу не помешает, — отрезал он. — Судя по всему, частенько, да? — выдохнул Антон, и в его негромком тоне прозвучала не издевка, а скорее тихое, взрослое понимание. Чеслав каменно замолчал, всем своим видом демонстрируя, что развивать эту тему не намерен. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. В его картине мира уязвимость всегда равнялась пуле в затылок. — Ладно, ладно, — Антон примирительно улыбнулся и чуть приподнял руки, звякнув цепью наручников о железные прутья. — Я ничего не говорил. Ничего не видел, Седой. Он заговорщически подмигнул — как старый перегонный напарник, который чётко знает, когда нужно заткнуться. Парень снова расслабленно откинулся спиной к решётке, оставляя ЧК наедине с остатками галлюцинаций. Призраки отца и Берилага неохотно уползали обратно в тёмные углы, оставляя после себя лишь тупую пульсацию в затылке и ноющую боль под рёбрами. Чеслав долго смотрел на капли собственной крови, покрывающие бетонный пол. Химия уходила, оставляя тело один на один с усталостью и разбитыми костями. И внезапно для самого себя он глухо обронил: — В последнее время всё чаще. — Хреново, — сочувственно цокнул Антон, собираясь, кажется, выдать ещё какую-то мысль, но так и не решился. Липкая подвальная тишина снова заколебалась между ними, застоявшаяся и тяжёлая. И именно сквозь эту тишину из-за пределов каземата вдруг донёсся резкий, обрывистый выкрик: — Какую, к чёрту, воду?! Голос был сильно приглушён толстым металлом полотна, но прозвучал достаточно отчётливо, чтобы оба арестанта мгновенно подобрались. Сразу за дверью началось суетливое копошение — шуршание форменного сукна, быстрый перестук подкованных каблуков по цементу и приглушённый, злой спор на повышенных тонах. Засов камеры сочным, металлическим лязгом ушёл в пазы. Дверь неохотно приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась худая, покрытая старческими пигментными пятнами рука. Пальцы вцепились в косяк, словно человек за порогом никак не решался сделать шаг внутрь. — Но нам указаний сверху не давали! — продолжал испуганно мямлить из перегона молодой охранник. — Я тебе даю указание, что тут непонятного?! — Волынов строго, со всей дури топнул подошвой по цементу. — Делай свою конвойную работу, а в мою медицинскую не суйся! Старик уже в открытую орал на патруль. Он решительно рванул тяжёлую дверь на себя и зашёл в бокс, с размаху хлопнув железным полотном так, что растрескавшийся бетон стен ощутимо вздрогнул. Доктор появился из полумрака, суетливо удерживая ладонями металлический поднос. На нём сиротливо побрякивали два гранёных стакана с мутноватой, плохо очищенной станционной водой, густо покрытые изнутри мелкими пузырьками воздуха. Волынов двигался торопливо, почти панически, постоянно бросая косые взгляды на закрытую дверь, словно затылком чуял, что его прямо сейчас застукают за совершением государственного преступления. Поднос со стуком встал на приборный стол, после чего старик подхватил один стакан, быстро пересёк комнату и протянул его Антону. — Пей, — сухо, отрешённо бросил он. Парниша рефлекторно дёрнулся назад от железной решётки, испуганно вжимая голову в плечи. Его круглые глаза панически расширились. Малой затравленно переводил взгляд с бледного лица лагерного врача на его дрожащие руки, а затем на мутное стекло стакана. Прежде чем прикоснуться к стеклу, Антон инстинктивно повернул голову в сторону растяжек и отыскал взглядом Чеслава. Это был немой, собачий вопрос. Мальчишка ждал санкции. Седой, хладнокровно уловил этот момент, коротко и весомо кивнул. Подводя итог, Чеслав убедился: этот побитый парень с Алексеевской теперь полностью у него в руках. Паутина доверия сплелась намертво. Антон будет предан ему до самого конца этой подвальной миссии. — Не бойся ты, пей, — уже гораздо тише, почти умоляюще добавил Волынов, заметив эту беззвучную пантомиму арестантов. Только после этого Антон осторожно принял стакан из пальцев врача. Недоверчиво понюхал жидкость. Почувствовав знакомый, сырой запах обычной фильтрованной дренажки, парень окончательно сорвался. Он жадно припал губами к толстому ободку. Стал пить огромными, захлёбывающимися глотками, давясь и проливая воду на грязное брезентовое пончо. Чеслав из-за слепящего луча лампы не видел самого процесса, но звуки он слышал отчётливо. Громкие, шумные, утробные глотки. Словно мальчишка напротив пил не мутную грунтовую воду, а чистый, прохладный воздух, которого ему так отчаянно не хватало все эти долгие часы на Лубянке. Стакан опустел в несколько секунд. Волынов развернулся, быстро подошёл к Чеславу и поднёс второй стакан к его разбитым губам. Гранёное стекло легко, глухо стукнулось о зубы, мелкой вибрацией отдавшись в раскалывающемся черепе. — Пей, — почти прошептал Волынов, косясь на дверь. Чеслав сделал первый глоток. Вода была тёплой, с едким ржавым привкусом станционных труб, но она мгновенно скользнула по пересохшему горлу, размягчая тугую колючую корку, сковавшую гортань. Измученный организм уже давно перестал подавать сигналы — тупо привык к пустоте. Чеслав и сам не осознавал, что балансирует на грани обезвоживания. Но сейчас, когда влага коснулась языка, внутри взорвался животный, исступлённый голод. Жажда накрыла с головой. Он жадно потянул воду в себя, глотая раз за разом, чувствуя, как с каждым движением оживает онемевший пищевод, разжимаясь и принимая спасительную влагу. Ему казалось, что за всю жизнь на зачумлённых станциях он не пил ничего чище и вкуснее. Доктор убрал пустое стекло от его губ, когда за порогом снова послышались отдалённые шаги. Старик наклонился ниже, почти к самому уху Седого, сбиваясь на лихорадочный, торопливый шёпот: — Слушай меня, Чеслав… Я придумал, как тебя вытащить. Но отвечай честно: насколько с ней всё плохо? Сколько у нас вообще осталось времени? Зависит от того, как долго я здесь проболтался в отключке, — быстро прикинул Чеслав. — Местный лекарь давал ей две недели, но реально — неделя, если очень повезёт. Когда я выходил с ВДНХ, я думал, что у меня полно времени. Думал, что успею вернуться. Но теперь… Теперь не знаю. Два дня, может три. Чем раньше, тем лучше. У неё ещё есть силы, но каждая минута сейчас на счету. Волынов нахмурился, молча убирая опустошённый стакан обратно на поднос. Антон в своей клетке высоко задрал брови — его лицо уродливо вытянулось от удивления, а круглые глаза расширились. Парень явно не ожидал, что дела на Выставке обстоят настолько паршиво. — Вы нас… вы нас обоих освободите, да? — отчаянно шепнул он. Доктор даже не повернул головы на этот скулёж. Он стоял у приборного стола, задумчиво разглядывая небольшой стеклянный шприц, который только что выудил из глубокого кармана халата. — Я смогу вывести отсюда только одного, — безжалостно отрезал старик. — И делать это нужно прямо сейчас. Второго шанса особисты не дадут. Чеслав резко дёрнулся всем корпусом. Кожаные ремни с новой силой впились в содранные запястья, но он даже не поморщился. Вся физическая боль отступила, сожжённая важностью момента. В голове бывшего коменданта, очистившейся от транквилизаторного тумана, мгновенно, со щелчком начала складываться новая, безумная и циничная схема. Профессорская выучка подсказала единственный рабочий вариант. План рождался на ходу, выстраиваясь вокруг слабостей его тюремщиков. — Какой расклад, док? Излагай, — просипел Седой. Волынов аккуратно выложил шприц на металлический поднос. Закрытая пластиковым колпачком тонкая игла хищно блеснула под выжигающим лучом лампы. — Мне официально поручили подготовить тебя к транспортировке в центральную лабораторию, Чеслав, — горько, сокрушённо добавил врач. — А в этом цилиндре — убойная доза кетамина. Препарат должен полностью тебя усыпить, чтобы ты не брыкался в пути. Минут через пять Берзин пришлёт сюда санитаров с транспортной каталкой. — Эй! Подождите! А как же я?! — панически вскрикнул Антон, понимая, что его оставляют в капкане Лубянки. Чеслав мгновенно, яростно шикнул на него, заставляя заткнуться. Парень послушно замолк, лишь обиженно, по-детски надул раз разбитые губы и вжался в угол. — У тебя пустой шприц с собой есть, док? — ЧК цепко кивнул на лежащий препарат. В эту секунду четыре глаза уставились на Чеслава с абсолютным, непонимающим удивлением. Антон испуганно моргал, переводя взгляд с Седого на Волынова, тщетно пытаясь сообразить, какую самоубийственную игру затеял этот привязанный безумец. Старый доктор тоже замер, нахмурившись и приготовившись впитывать информацию. Он знал, что Корбуты просто так вопросами не бросаются. — Да, в сумке лежит пустой. А что ты задумал? — кивнул лекарь. — Сохрани кетамин, док, он нам ещё пригодится, — уверенно, с хищным нажимом бросил Чеслав. На его избитом лице, ломая запекшуюся кровь на губах, медленно растянулся задорный, волчий оскал. — А в пустой шприц набери физраствора. Волынов замер. Антон затаил дыхание. Оба смотрели на Чеслава, не понимая, к чему он клонит. Чеслав заговорил тихо, быстро, отрывисто — его голос изменился. Пропала усталость, пропала хрипота. Он говорил так, как говорят в бою, когда времени на раздумья нет, когда каждое слово — это команда. Он включился неожиданно, будто щёлкнул переключатель, и из обессиленного пленника вновь стал тем, кем был когда-то — хладнокровным комендантом Берилага. — Я притворюсь усыплённым. Антон не отсвечивает — сидит тихо, молчит, вжался в угол у решётки, прикидывается спящим, без разницы. Вы с охраной заходите, отцепляете меня, думая, что я в отключке. И пока меня не успели привязать к каталке, я вырубаю конвой. А вы, док, увозите нас обоих так далеко, как сможете. — А дальше? Как пересечь внутреннюю границу? — быстро спросил Волынов, оглядываясь на засов. — Там разберёмся, — ответил Седой с холодной решимостью в голосе. Волынов смотрел на него долго, тяжело. Потом коротко кивнул. — Стар я для всего этого, но ладно. — Он убрал шприц с кетамином в глубокий карман, поправил халат. — Я всё сделаю, Чеслав. Ждите. Тяжёлая дверь Лубянки снова со стоном пошла наружу. Доктор торопливо вышел в коридор, засов звучно клацнул, и в каземате снова наступила тишина. Чеслав глубоко выдохнул. Внутри разливалось странное, почти забытое чувство — он снова контролировал ситуацию. Не полностью, не так, как в былые лагерные времена, но хотя бы отчасти. Схема выстроилась в пазы. Он точно знал, что будет делать, когда и как. Этот тактический азарт придавал сил, заставляя кровь быстрее бежать по затёкшим жилам. — Седой… — испуганно позвал Антон, звякнув наручниками у противоположной стены. — А меня… меня точно здесь не бросят? Чеслав хотел ответить, но не успел. За дверью зашумели голоса, а затем по коридору покатился противный, сухой грохот пластиковых колёс старой медицинской каталки, которые сто лет никто не смазывал. Кто-то лениво ругался, кто-то отдавал короткие, будничные команды. — Тихо, — едва различимо шепнул ЧК, давая Антону финальную отмашку. Он мгновенно обмяк на ремнях, полностью расслабил мышцы плеч и закрыл живой глаз, превращаясь в покорную, бесчувственную тушу. Симулировать отключку для бывшего коменданта стало делом привычным в последнее время. Сердце всё ещё сумасшедшим поршнем колотилось где-то у самого горла, но Седой железным усилием воли заставил грудную клетку подниматься ровно, глубоко и медленно, имитируя дыхание спящего под наркозом человека. Тяжёлая задвижка Лубянки громко, сочно лязгнула. В допросный бокс зашли двое. — Слышь, Дим, говорят, премию по итогам квартала выпишут скоро, — раздался молодой голос с характерной прокуренной хрипотцой. По звуку шагов — санитары из тюремного блока или рядовые конвойные. — Да ну, Ярик, хрен я в это верю, — отозвался второй, с тягучей подвальной ленцой. — Нам вечно золотые горы обещают, а как до дела доходит — шиш с маслом на постном масле. — А я всё равно надеюсь, — вздохнул Ярослав. Слышно было, как они разворачивают громоздкую железную раму в узком дверном проёме. — Людка дома уже всю плешь проела: «Ты, мол, даже сыну куртку нормальную к зиме купить не можешь, защитник хренов». — Парень попытался карикатурно сымитировать визгливый женский голос. — Вот получу расчёт, блин, куплю Женьке тёплую куртку. Хорошую, суконную, чтоб перед пацанами на не стыдно было. — Ага, ну-ну, размечтался, — беззлобно, коротко хихикнул его напарник. Они вальяжно закатывали железную каталку вглубь комнаты, гремели ржавыми бортами и звенели ключами, вообще не обращая внимания на прикованных к стенам людей. Для этих тыловых исполнителей распятый Корбут и окровавленный Антон были просто монотонной, скучной работой, мешками с мясом, которые нужно переместить из точки А в точку Б. — Отставить пустые разговоры, — внезапно оборвал их сухой, режущий голос Берзина. По цементу уверенно, весомо зацокали начищенные хромовые сапоги. Чеслав сквозь щёлочку ресниц едва заметно приоткрыл левый глаз, ловя траекторию вошедших. Санитары мгновенно бросили ручки каталки и вытянулись по стойке «смирно» перед замершим в дверях чекистом. — Здравия желаем, товарищ начальник Особого отдела! — синхронно, как по команде, отчеканили они в унисон. Чеслав уловил в этом подобострастном, вытянутом «Особого» нечто большее, чем просто дежурное уставное приветствие. Там сквозил чистый, липкий человеческий страх перед красными петлицами. Слабый человеческий шлак в Метро всегда до судорог боится тех, у кого в руках сила. Вот только Яков Берзин сильным никогда не был. Он просто виртуозно умел притворяться хищником, выезжая на чужих авторитетах. Чеслав слишком хорошо помнил этого слизняка ещё по Берилагу — в те времена Яков бегал за комендантом послушной, дрессированной собачонкой, заглядывая в рот и ловя каждую команду. Теперь этот пёс примерил хозяйский ошейник Особого отдела. — Вольно, — Берзин небрежно, лениво махнул рукой в кожаной перчатке. — Стаскивайте эту падаль с растяжек. И шустрее давайте, Генеральный ждёт, время и так поджимает. Берзин облокотился спиной о закрытую дверь и чиркнул спичкой, поджигая самокрутку. Чеслав плотно прикрыл веки, возвращаясь в маску мертвеца. Тоже мне, туберкулёзник недоделанный. Охранники подошли вплотную к растяжкам. ЧК кожей чувствовал их близкое дыхание с въедливым запахом дешёвого махрового табака. Чужие пальцы грубо скользнули по пряжкам, с сухим щелчком зазвенел металл креплений. В этот миг Седому нестерпимо захотелось затянуться — не от лагерной слабости, а от лютой, выжигающей изнутри злости. Чёртов Яков. Сколько раз этот слизняк уезжал «лечиться» на Проспект Маркса, вечно прикрываясь липовыми справками и гнилым здоровьем? Сколько раз подобострастно врал в рапортах: «Со здоровьем проблемы, товарищ комендант, никак не могу на смену выйти». А Корбут верил, пригрел крысу на свою голову. Хотя, если честно, тогда ему было плевать — он просто не задумывался, принимая это как данность. Слабые люди в Метро всегда врут, чтобы казаться сильнее, но Берзин умудрялся врать даже тогда, когда в этом не было никакой нужды. Он врал из вековой привычки, из животного страха перед сильными, из осознания собственного глубокого ничтожества. — Давай, давай, шевелись, — торопил Яков из угла, выпуская сизый дым. Освобождая Чеслава от кожаных тисков, охрана действовала небрежно. Первая, здоровая левая рука безвольно выскользнула из фиксатора, и массивное тело мёртвым центнером рухнуло вперёд, прямо в объятия Ярослава. Молодой охранник ворчливо цокнул, надсадно сопя Чеславу прямо в ухо и с трудом удерживая эту гору мышц за плечо. — Тяжёлый, зараза, — проворчал Ярик. — Нажрал харю на лагерных харчах. Лихорадочно прикидывая траектории, Корбут хладнокровно просчитывал секунды: если прямо сейчас наотмашь вогнать локоть в челюсть держащему, то второй конвойный окажется чётко справа. Берзин останется впереди, у двери — стоит, курит, воняет своим дорогим, но тошнотворным табаком. Таким же приторным и противным, как он сам. Вот только правая, раненая рука освобождалась слишком долго. Намертво заклинивший фиксатор держал на совесть, и пористый кожаный ремень никак не желал выходить из стального паза. Чертыхаясь и злобно дёргая застрявшую ленту, второй охранник продолжал возиться за его спиной. Затёкшие кисти Чеслава всё ещё оставались чужими, ватными плетями. Пальцы едва сжимались. Вырубить подготовленного бойца в таком состоянии одним чистым ударом было почти нереально — мышцы попросту не выдали бы нужной скорости. Но Чеслав знал анатомию не хуже отца-профессора. Ему нужен был не размашистый хук, а точечный, ломающий импульс, в который он вложит всю массу своего падающего тела. — Ну чё ты там возишься, Димон?! — недовольно проворчал Ярослав над ухом Седого, едва удерживая его заваливающийся корпус. — Рожай быстрее, у меня спина не железная. — Да щас, щас, блин! — огрызнулся тот из темноты. — Вот зараза, застряла намертво… О! Пошла! Вторая пряжка со свистом освободила правое запястье. Чеслав не стал ждать ни секунды, не давая конвою даже шанса выпрямиться. Резко выпрямляясь всей своей огромной пружиной корпуса, он подскочил на ноги. Наплевав на онемение и судорогу в пальцах, ЧК намертво зафиксировал суставы правой руки, превращая кулак в тупую, жёсткую кувалду. Удар пошёл от самого бедра — Седой просто рухнул всем своим весом вперёд, вгоняя костяшки точно снизу вверх, под угловатый хрящ челюсти Ярослава. Кость встретила удар сухим, коротким хрустом. Охранник коротко охнул, его глаза мгновенно закатились, и парень беззвучным мешком осел на грязный бетон путевого пола, так и не приходя в сознание. Приводной механизм сработал без осечки. Оттолкнувшись от падающего тела, Корбут отчаянно, всем весом прыгнул на расслабленно курящего Берзина. Тот только и успел, что крутануться на каблуках и вскинуть руку, выпятив от дикого удивления свои мелкие, лживые крысиные глазёнки. Горячий окурок самокрутки сорвался с его губ, мазнул по тыльной стороне ладони Чеслава, но, даже не успев обжечь кожу, отскочил куда-то прочь. Яков не успел среагировать — Седой с размаху прижал его к полу, крепко запечатав рот широкой ладонью. Берзин судорожно дёрнулся, попытался вытолкнуть из горла крик тревоги, но ЧК безжалостно вдавил его физиономию в грязный бетон и коротко, профессионально, без лишней жестокости всадил костяшки точно в висок. Яков мгновенно обмяк, но в глубокий нокаут не ушёл — остался в сознании, беспомощно ловя ртом воздух. Перевернувшись в партере, Чеслав жестко зафиксировал его шею локтевым захватом и левой, здоровой рукой выдрал из расстёгнутой кобуры чекиста служебный пистолет. Макаров со знакомым металлическим щелчком упёрся Якову прямо в височную кость. Сил в онемевших пальцах было в обрез, хватка оставалась предательски слабой, но концентрированный адреналин выжимал из тела последнее. Чеслав резко вскинул голову, оглядывая бокс, и тут же наткнулся взглядом на замерший в полуметре ствол автомата. Второй охранник успел вскинуть оружие. — Пушку убери, идиот… Ты в кого целишься? — сипло, хрипя от удушья, скомандовал Яков. В его ломающемся голосе ЧК отчётливо расслышал животный страх, который начальник Особого отдела тщетно пытался прикрыть напускной командной уверенностью. — Но, товарищ начальник… — растерянно протянул Дмитрий и тяжело вздохнул, не опуская ствола. Ему явно не хотелось получить выговор от Комитета, но и рисковать головой начальства он не решался. Чеслав в ответ лишь жёстче сжал локоть на горле мужчины. Он кожей чувствовал, как под его пальцами панически, неровно бьётся чужая сонная артерия. И в этом испуганном ритме, в этом предсмертном хрипе Седой черпал силы не из затекших, изношенных мышц — он сосал их из слепой, выжигающей ненависти. Из той самой ненависти, которую он бережно копил в себе всю свою жизнь. Яков слишком долго терся рядом, подшивал рапорты, заглядывал в рот, стоя по стойке «смирно», а потом сдал его Москвину при первой же удобной возможности. Предал так, как умеют предавать только те, кто слишком долго жрал с твоих рук. Чеслав стиснул пальцы еще сильнее, сжимая хрящи этой мерзкой глотки, из которой отродясь не вылетало ни одного честного слова. — Ну и… что дальше, Чеслав? — сипло, захлебываясь слюной, выдавил Яков. — Нас тут батальон на станции. — Парня освободи. И доктора, — ледяным шелестом отозвался Седой. — Как только… как только вы сделаете шаг из этого коридора, за вами поднимут всю Лубянку, — хрипя от удушья, Берзин попытался криво ухмыльнуться. — Ты уверен, что твоя гордость этого стоит, Чеслав? Лихорадочно оценивая обстановку, Чеслав быстро просканировал комнату. Дверь — одна, глухая, железная. Стены — монолитный советский бетон. Дребезжащий короб вентиляции под потолком слишком узкий, туда даже подросток не пролезет. Выход у них был только один — прямой коридор. Там наверняка уже топтался дежурный наряд, но если они с Волыновым и Антоном успеют совершить рывок и нырнуть в заброшенные отходные каналы, то шансы оторваться из капкана вырастали до рабочих. План отдавал чистым самоубийством, но другого Схема не предполагала. Вцепившись пальцами в воротник чекиста, он снова зафиксировал зрачок на Берзине. Потный лоб, дрожащие тонкие губы, бегающие в темноте глаза. Слабаком родился, слабаком и подохнет. Вековая ярость, дремавшая под рёбрами, окончательно рванула вверх, затапливая грудную клетку и требуя немедленной разрядки. — Освободи их, я сказал, блядь! Или прямо здесь тебе мозги по стене размазать?! — перехватывая рукоять ПМ, Чеслав с такой силой ткнул стальной ствол в висок чекиста, что шея Якова уродливо согнулась в сторону. Судорожно ловя ртом воздух, Яков замер. Его испуганный взгляд панически метался от ЧК к застывшему автоматчику, то и дело срываясь на залитый кровью цемент. В этих бегающих крысиных зрачках проступило что-то по-настоящему жалкое, почти детское — первобытная беспомощность ублюдка, готового слить любые идеалы коммунистов, лишь бы сберечь собственную шкуру. — Тише, блядь, тише… — едва слышно просипел Берзин, осторожно приподнимая свободную ладонь в примирительном, успокаивающем жесте. — Дима, отпусти пацана. Кому сказал, отцепляй его! Растерянно матерясь сквозь зубы, охранник продолжал мяться на месте. Его пальцы, судорожно побелев, заметно подрагивали прямо на спусковом крючке автомата, пока он переводил ошалелый взгляд со стального вороненого ствола ПМ на своего прижатого к полу начальника. — Я сказал — отцепляй его, сука! Живо! — из последних сил, захлёбываясь хрипом, додавил Яков. В этот самый момент Ярослав, сокрушительно сваленный Чеславом у растяжек, начал глухо приходить в себя. Траурно завыв, он попытался приподняться на локтях, но тут же с глухим стуком рухнул обратно, судорожно схватившись за раздробленную, сочащуюся юшкой челюсть. — Быстрее, блядь! — рявкнул Чеслав, сильнее вжимая ствол пистолета в кость берзинского виска. Окончательно бросив сопротивление, конвойный с автоматом матерно сплюнул и опустил ствол к полу. Шагнув к решётке, он дрожащими руками, судорожно звеня связкой ключей, отпёр стальные браслеты. Антон, едва почувствовав свободу, диким движением отпрянул в сторону, отползая по цементу к самой стене и лихорадочно потирая покрасневшие, содранные до мяса запястья. — Только попробуйте выкинуть какую-нибудь хуйню, — сквозь зубы прошипел Седой, контролируя каждый угол допросной камеры. Задыхаясь под локтевым захватом, Берзин упрямо молчал. Сквозь налипшую на лоб серую чекистскую пыль он цедил лишь ненависть, глядя на Седого исподлобья. Чеслав коротко, ядовито усмехнулся, глубже вжимая вороненую сталь пистолетного ствола в его мокрую от пота лысину. Даже сейчас, балансируя на самом краю могилы, этот слизняк не способен был на элементарную честность. Вся его жизнь состояла из фальшивых доносов, липовых медицинских справок и мелкого предательства, и подохнуть ему предстояло точно так же — захлебываясь собственным враньем.