Глава 2. Часть 22. Где кончаются люди

Коллектор вился вокруг них живым, склизким кишечником. Стены исходили зловонной слизью, блестевшей в чахлом луче фонаря. Пахло болотной сыростью, аммиаком и тухлым мясом — застарелым шлейфом расстрельных подвалов Лубянки. Антон никак не мог выкинуть из головы те трупы, через которые они только что перешагивали в клоаке. Набухшие от воды, потерявшие лица. Ведь каждый из них когда-то был чьим-то отцом или братом. Кто-то ждал их наверху, надеялся, плакал. А теперь они гнили здесь, превратившись из людей в безликую серую массу, в лагерную статистику. Антону вдруг вспомнился дядя Лёша с его вечными попойками, дурацкой забывчивостью и тяжелой, неумелой добротой, которая никак не могла пробиться сквозь самогонный угар. Вспомнился и умер. Накатила душная, свинцовая мысль: самое страшное под этой землей — даже не само убийство, а то, как быстро к нему привыкаешь. Вода то и дело прибывала, плещась то у щиколоток, то докатывая до колен, и Антон уже давно перестал чувствовать собственные ноги. Натыкаясь в темноте на живые копошащиеся комки, они то и дело давили жирных, лоснящихся крыс. Твари даже не думали бежать. Одна лениво метнулась прямо из-под разбитого кирзача, едва соизволив уступить дорогу, и уставилась на человека тусклыми бусинами красных глаз. Здесь, на чекистских харчах, крысы отъелись до размеров полугодовалых поросят. Они не боялись людей. Они привыкли к этой постоянной, сытой смерти, безраздельно властвуя в темноте. Вглядываясь в их сытые морды, Антон с отвращением понимал: именно так и выглядит это абсолютное привыкание, когда страх выветривается окончательно, оставляя на месте души лишь тупую лень и вечный голод. Увязая по колено в гнилостной жиже, они двигались вперед в полном молчании. Антон никак не мог перестать думать о Седом. Перед глазами до сих пор стоял его сумасшедший взгляд, побелевшие пальцы, сводящие рукоять пистолета, и то, как яростно он орал на Берзина, прикрывая их отход. Косясь на сгорбленную седую голову Волынова и его тяжелую, шаркающую походку, парень кожей чувствовал: старик знает про ЧК намного больше, чем говорит. Носит эту душную, страшную тайну в себе уже много лет, как осколок у сердца. И Антон вдруг отчетливо понял, что готов этот осколок принять. С трудом волоча ноги по скользкому дну, Антон не выдержал: — Док… Кто он вообще такой? Ну, Седой? Почему красные за ним как бешеные охотятся? Волынов ответил не сразу. Тяжело дышал, хлюпал мокрыми ботинками по жиже. Очки его с примотанной изолентой дужкой съехали на кончик носа. Наконец старик заговорил — тихо, будто в бреду: — «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана…» Антон даже замер, едва не потеряв равновесие. Обернулся, уставившись на доктора. — Что? Какая тучка? — Лермонтов, Антон, — глухо отозвался Волынов, не поднимая головы. — Лермонтов… Просто есть такие люди. Одиночки. Абсолютные. Они одни, даже когда вокруг толпа, даже когда их кто-то любит. Встроиться в систему, быть деталью в механизме — не умеют. Командовать — да. Втаптывать в грязь — да. А просто жить, как все… Нет. Не дано. — Это вы про Седого? — нажал Антон. — Про него. Красные боятся его, потому что он эту их систему насквозь видит. Знает все шестеренки, все тайники. Сам их строил. Таких людей особисты либо ломают под себя, либо пускают в расход. Москвин надеялся приручить — обломал зубы. Теперь приказал ликвидировать. Только Корбут больше не один. С ним Катя. И ты теперь. И я, — старик уродливо, горько усмехнулся. — Старый дурак на пороге могилы. — Но почему вы за ним идете? — Антон перешел на шепот. — Он же… ну, зверь. — Настоящих зверей ты еще не видел, парень, — оборвал Волынов. — Я Чеслава с детства знаю. Да, он сухой, ледяной. Ошибок не прощает. Если Корбут отдавал приказ — у людей поджилки тряслись, вопросов никто не задавал. Жестокий? Да, жестокий. Страшный. Но он никогда не упивался чужой кровью. Понимаешь разницу? Для него насилие было просто… как лопата для могильщика. Способ навести порядок в том аду, которым его заставили управлять. Страхом и плетью. Я не ищу ему оправданий. Просто на этой войне, которой конца-края не видно, доброта — это непозволительная роскошь. Сдохнешь в первую же секунду. — А к вам? — Антон заглянул под треснувшие очки доктора. — К вам он хоть раз был добр? — Не добр, — выплюнул старик после долгой паузы вместе с сухим кашлем. — Справедлив. А под этой землей, Антоша, такое стоит дороже жизни. До катастрофы я ведь не простуды лечил, я был нейрохирургом. Каждый день вскрывал черепные коробки, копался в мозгах. Знаешь, что я понял? Человек — тварь хрупкая, ломается от любого щелчка. А Чеслав… Чеслав в абсолютном хаосе упрямо пытался держать форму. Он не просто с других шкуру спускал за косяки — к себе самому был беспощаден. Поверь: в Берилаге честность была редкой монетой. Корбут её не раздавал направо и налево, он её зубами выгрызал. Из каждого. Не позволял себе раскиснуть, когда вокруг всё рушилось. В этом была его правда. Повернув за глухой угол коллектора, они уперлись в сужение. Кирпичный свод резко просел, заставляя сгибаться в три погибели. Тёмная вода сразу поднялась выше, доползая уже до середины икр и затекая в разбитые кирзачи Антона. Парень старался аккуратно переступать через ржавую арматуру, торчащую из стен, словно обломки ребер, и изо всех сил пытался не думать, на какие именно круглые, скользкие предметы то и дело наступает. Человеческие черепа под подошвой ни с чем не перепутаешь. — Док, а что вообще такое… этот Берилаг? — спросил Антон, едва не сорвавшись на мокрой трубе. — Седой молчал как партизан. Сказал только, что комендантом там сидел. Обходя наполовину затопленный бетонный блок, Волынов даже не замедлил шаг. Лицо его оставалось привычно равнодушным, серым, будто каменным, но в выцветших глазах за стеклами очков промелькнуло что-то тёмное, тяжёлое. Старик слишком хорошо помнил крики, доносившиеся из подвалов Берилага, и изломанные тела, которые ему приходилось зашивать после допросов Корбута. — Лагерь, — буднично бросил доктор, пряча взгляд. — Спецобъект для тех, кого коммунисты считали недочеловеками. Для смертников, которых в обычных тюрьмах держать боялись. Корбут там просто… поддерживал порядок. Жёстко, конечно. Время было такое. Обычное место, Антоша. Работа как работа. Резко замолчав, старик дал понять, что тема закрыта. Его голос стал сухим, звенящим, как скальпель на морозе, и Антон сообразил, что лезть дальше в прошлое Берилага не стоит. Было себе дороже. — А Катя? — спросил парень, пригибаясь под очередной низкой аркой, с которой капала липкая жижа. — Почему он за неё так… зубами держится? — Любит? — перебил Волынов. Доктор замер, чтобы перевести дыхание, и грузно опёрся ладонью о склизкую стену. Вглядываясь в густую темноту впереди, старик подбирал слова аккуратно, как на допросе у чекистов: — Не знаю, Антоша. Точно не знаю. Наверное, потому что она оказалась единственной, кто его не испугался. Посмотрела на коменданта Берилага как на живого человека, а не как на палача. Впервые в его поганой жизни. Старик осторожно перешагнул через очередной затопленный обрубок трубы и заговорил быстрее, глуша собственные опасные мысли: — К тому же она вытащила его с того света. Дважды. Своё здоровье на него угробила, подчистую выгорела. Чеслав теперь у неё в неоплатном долгу, а долги он отдавать умеет. Катя для него — единственный тормоз. Потеряет её — и окончательно превратится в людоеда. Сорвется с цепи, и тогда под этой землей никому мало не покажется. Она его последний человеческий шанс. — А вы? — Антон с трудом вытащил разбитый кирзач, глубоко увязший в донном иле. — Вам-то зачем рисковать? Почему вы хотите её спасти? Резко замедлив шаг, Волынов замер посреди коллектора. Старик обессиленно привалился плечом к бетону и опустил веки. Темная жижа лениво колыхалась у его ног, мерно облизывая голенища. — Потому что я хирург, Антоша, — глухо раздалось в темноте. — И если я не вскрою её череп в ближайшие дни, девчонка сдохнет в лазарете от отека мозга. А еще… — он запнулся, шумно втягивая ноздрями вонючий воздух трубы. — Чеслав меня попросил. Понимаешь? Этот ублюдок никогда в жизни никого не просил. Он приказывал, ломал через колено, обещал пустить в расход. А тут — нашёл меня и попросил. По-человечески. Я даже не подозревал, что в нем осталось хоть что-то живое. Доктор посмотрел на парня долгим, выцветшим взглядом. — И вы сразу согласились? — спросил Антон, аккуратно огибая ржавый штырь арматуры, торчащий из шва между плитами. — А у меня был выбор? — Волынов криво, безрадостно усмехнулся и двинулся дальше по течению стоков. — Отказать Корбуту в его состоянии — это как добровольно прыгнуть в расстрельный ров. Но дело не только в страхе. Я слишком много лет фиксировал смерть в Берилаге. Заполнял бланки, выписывал свидетельства, резал мертвецов. Катя — это, пожалуй, единственный живой пациент, ради которого мне еще хочется взять в руки скальпель. А Седой… Кто я такой, чтобы судить его сумасшедшую анатомию? Пусть спасает её, если сможет. Расталкивая ногами мутный поток, Волынов упорно двигался вперед. Антон следовал за ним шаг в шаг. Покрытый слизью бетон превратился в сплошной каток — каждые несколько метров приходилось ловить равновесие, чтобы не рухнуть лицом в зловонные стоки. — Док, — позвал парень, когда хлюпанье шагов вновь обрело ровный, монотонный ритм. — М-м? — отозвался хирург, не оборачиваясь. — А вы сами-то верите… что мы выберемся? Из этой дыры? Волынов промолчал. Осторожно обогнул продолговатый темный предмет, покачивавшийся у самых ног, и брезгливо переступил через него, стараясь не разглядывать. — Верю, — наконец глухо обронил старик. — Просто потому, что у нас нет права сдохнуть здесь. Антон молча кивнул собственной тени. Слова доктора моментально растворились в сырости коллектора, смешавшись с удушливым запахом ржавого железа и разлагающейся органики. Они продолжали путь. Непроглядная тьма неохотно расступалась перед чахлым лучом фонаря и тут же намёртво смыкалась за спинами. Ни единого намёка на спасительный люк. Только бесконечный бетонный зев, ледяная вода и собственное свистящее дыхание. Едва разговор стих, оставив в коллекторе лишь монотонный плеск воды, Антон уловил перемену. Сама тишина под кирпичными сводами внезапно изменилась, став зловещей. Пропали привычные шорохи. Жирные твари, которые ещё минуту назад нагло сновали под ногами и шуршали в темнотах боковых дренажей, словно сквозь землю провалились. Антон замер, вслушиваясь до рези в ушах: ни единого писка, ни скрежета когтей по бетону. Только гнилой поток глухо лизал сапоги, да собственное сердце бешено колотилось где-то в гортани. — Док, — выдохнул парень, почти не разжимая губ. — Крысы. Они пропали. Насторожившись, Волынов замер посреди тоннеля. Старик вёл подбородком то влево, то вправо, напоминая облезлого лагерного пса, который пытается поймать чужой, чуждый этой подземной глуши запах. — Да, — обронил наконец хирург. — Скверное дело. — Почему?— Потому что грызуны боятся тех, кто крупнее и голоднее их самих. — Волынов переступил с ноги на ногу, не сводя взгляда с уходящей во тьму трубы. — Живность чует беду за версту. И срывается с места не тогда, когда видит врага, а когда воздух начинает им пахнуть. Почувствовав, как в горле пересохло, хотя кругом стояла сплошная сырость, Антон лихорадочно сглотнул. В тусклом луче фонаря лицо доктора казалось восковой маской, покрытой каплями липкого конденсата. Из глубоких глазных впадин на парня смотрел чистый, первобытный страх. — Шагай, — скомандовал Волынов, резко срываясь с места. — Быстрее! Сорвавшись на лихорадочный шаг, они почти побежали. Грязные брызги летели во все стороны, пачкая руки и одежду; некогда безупречный халат нейрохирурга превратился в серое, пропитанное стоками рубище. Впереди мрак словно сгустился, превращаясь в осязаемую, давящую на плечи массу. Позади же висела мёртвая тишина. И вдруг в этом беззвучии, на самой границе восприятия, Антону почуялось чужое дыхание. Прерывистое, тяжёлое. Третье. Парень не стал пугать доктора, лишь до боли в пальцах сжал рукоять трофейной «аксушки» и прибавил ходу. Волынов уже не справлялся с темпом. Старик хрипел, лёгкие работали со свистом, пальцы то и дело скользили по мокрому бетону в попытках удержать равновесие. Парень слышал этот предсмертный хрип, и в груди у него разливалась липкая, тошнотворная вина. Но страх оказался сильнее жалости. Антон понимал, что сбавить скорость сейчас — непозволительная роскошь, ведь любая секунда могла обернуться смертью. — Живее, док! — выдохнул он через плечо.— Я… пытаюсь, — отозвался Волынов, и его голос окончательно сел, зазвучав слабо, будто из надтреснутого динамика. Вдруг из темноты тоннеля долетел яростный рёв. Прокатился по трубам, заложив уши. Несколько низких, утробных голосов слились в единый гулкий грохот, который, казалось, вибрировал в самих стенах, поднимаясь из преисподней. — Чёрт, — выплюнул Антон. Теряясь в хитросплетениях коллектора, эхо дробилось и играло со звуком. Утробный вой то накатывал мёртвой приливной волной, заставляя парня цепенеть от ужаса, то вдруг уходил вглубь труб, затихал и возвращался с новой силой. Антон лихорадочно светил под ноги. Слабый луч фонаря выхватывал из темноты ржавые штыри, куски острого листового железа и склизкие доски. Парень изо всех сил пытался удержать равновесие, но краем глаза все равно испуганно косился назад, в непроглядную темень. — Охотники идут на прикормленное место, — глухо, сквозь свистящий хрип выдавил Волынов. — Лубянка годами сбрасывает сюда трупы. Твари привыкли жрать человечину. — Док, заткнитесь, ради бога… — взмолился Антон. — Слушай меня, щегол, — прошипел старик. — Надо соображать, с кем имеешь дело. Если учуют живое мясо — на своих двоих из этой кишки мы не вылезем. Дальше идем без звука. — Да как без звука, если они уже здесь?! — сорвался на истеричный фальцет Антон. — Заткнись и замри! — Волынов наотмашь ударил парня ладонью по груди, пригвоздив к стене. Старик влип спиной в мокрый бетон и затаил дыхание. Антон замер рядом, боясь пошевелиться. В ушах оглушительно, набатом колотилась кровь. Даже редкие капли, срывавшиеся с потолка в стоки, теперь казались грохотом снарядов. Твари были близко. Но свирепый рёв за стенами коллектора постепенно пошел на спад, скатился до ленивого ворчания, а затем и вовсе растворился в тишине. — Двигаем, — выдохнул Волынов, отлепляясь от бетона. — Тихо. Шаг в шаг. Едва они тронулись с места, коллектор снова взорвался утробным воем. Рёв вернулся мгновенно, став втрое громче прежнего. Звуковая волна с размаху ударила по барабанным перепонкам, заставив Антона оступиться. Парень не выдержал: сорвался, рванулся вперед и испуганно обернулся. Волынов замер, прилипнув спиной к бетонной плите. Старик стоял с безумно распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, всматриваясь в кромешную тьму позади. Парализованный первобытным ужасом, он не мог сделать ни шагу. — Док! — истошно крикнул Антон. — Беги, пацан… — едва слышно выдавил Волынов. Его голос натянулся и лопнул, как перекрученная струна. — Беги. — Без вас не пойду! Бросившись назад, Антон крепко вцепился в грязный рукав доктора и насильно сунул ему в ладонь фонарь. Сам же развернулся лицом к опасности, закрывая старика собой. Вскинул трофейный автомат и упер приклад в плечо, ловя стволом чёрную пустоту тоннеля. Парень прекрасно понимал, что эта железка в его руках — лишь призрачное утешение. Десяток патронов в магазине не спасут от голодной стаи, а лишь сильнее разозлят хищников. Если их сомнут прямо здесь, в вонючей бетонной кишке, кости сгниют в стоках, и никто в мире никогда не узнает, где они легли. Но ничего другого у него не оставалось. Только грохочущее в ушах сердце, кусок штампованной стали в руках и упрямая, безумная вера: пока он стоит между доктором и преисподней, у Кати еще есть шанс. — Двигай, старик! — скомандовал Антон. — Я прикрою. — Глупый мальчишка… — выдохнул нейрохирург. — Шагай, кому сказал! — рявкнул парень, и его крик раскатистым выстрелом улетел под своды коллектора. Держась за скользкий бетон, старик медленно двинулся дальше по тоннелю. Антон пятился следом, не отрывая взгляда от темноты, где на самой грани видимости уже зашевелилась чёрная магия коллектора. Мелькнула одна тень, вторая, третья. Серые, продолговатые силуэты с неестественно длинными конечностями замерли у границы светового пятна, выжидая. — Их слишком много, док… — выдавил парень. — Вижу, — отозвался Волынов, наращивая шаг. Мутанты выползали отовсюду: скатывались со сводов, выныривали из стоков, сочились из боковых дренажных отверстий, будто их породила сама эта вековая гниль. В чахлом луче фонаря зажглись гроздья желтых фосфорических глаз. Твари отдаленно напоминали людей, но это была лишь уродливая, злая насмешка над человеческой анатомией. Гибкие безволосые тела, скользкая кожа в потеках зловонной слизи и руки, свисающие почти до пола. Но страшнее всего были их морды — растянутые в беззвучном крике пасти, усаженные рядами мелких, острых зубов, блестевших, словно мокрые швейные иглы. В их выпуклых бельмах без зрачков не осталось ни капли сознания. Только чистый, первобытный голод. Палец Антона рванул спуск сам. Рефлексы сработали быстрее заклинивших от страха мыслей. Короткий, оглушительный всполох автомата разорвал полумрак кишки. Первая пулевая струя срезала передних тварей. Тоннель наполнился визгом, раненые забились в агонии, пачкая бетон жирной кровью. Следующая очередь опрокинула ещё двоих. Стая на мгновение замерла, переваривая потерю, но уже в следующую секунду чудовища с остервенением бросились на трупы своих же сородичей. Напирая друг на друга, они принялись рвать, кромсать и с чавканьем заглатывать куски ещё тёплого мяса. Задние яростно лезли по головам первых, отпихивая их от добычи, и вся эта бурлящая масса неостановимо катилась вперед — как единый, ненасытный подземный организм. Завороженный этим кошмаром, Антон не мог отвести взгляда. Чудовища пожирали сородичей заживо. Чёрная кровь, требуха и лоскуты кожи мгновенно смешались со стоками, превращая поток под ногами в густую, маслянистую смолу. — Отходим, — сипло выдохнул парень, пятясь спиной вперед. Он жёстко схватился за плечо Волынова, увлекая его за собой во тьму. Старик послушно переставлял ноги. Наращивая расстояние, они старались не издавать ни звука. Стая пока не преследовала — глухой хруст костей и чавканье заполняли тоннель. Но гроздья желтых, немигающих бельм по-прежнему целились в людей. Мутанты зырили на них поверх окровавленных спин, из-за растерзанных потрохов, сквозь брызги воды. Парень ощущал эти тяжёлые взгляды кожей, словно под прицелом расстрельной команды. — Дыши, — негромко скомандовал Волынов. — Я нормально! — огрызнулся Антон, хотя челюсти у него сжались до глухого скрежета зубов, а пульс набатом колотил в висках. — Ты воздух в лёгких запер, — бросил доктор с тем леденящим, профессиональным спокойствием, с каким обычно констатируют клиническую смерть. — Сдохнешь от удушья раньше, чем они дожуют. С трудом раздув легкие, Антон впустил в себя удушливую сырость коллектора, а затем с силой вытолкнул её обратно. В голове немного прояснилось. Он повторил выдох, заставляя себя ловить ровный, размеренный ритм, чтобы окончательно сбить подступающую панику. Стоки под ногами по-прежнему хлюпали, но этот звук ушёл на второй план, перестав существовать. Они отмахали ещё метров сто в глубь трубы. Глухой чавкающий шум за спинами наконец затих: стая осталась позади. Парень не оборачивался. Он упрямо переставлял ноги, ощущая, как тугой, раскаленный узел в груди постепенно начинает таять. Окончательно оторвавшись от погони, они замерли в полной темноте. Вокруг снова царил лишь монотонный плеск потока да их собственное сиплое дыхание. Измотанное тело само потребовало паузы. Антон без сил привалился лопатками к склизкой бетонной плите и медленно сполз по ней вниз, опустившись задом прямо в грязную воду. Было плевать. Единственное, чего хотелось — удержать в руках автомат. — Док, — выдохнул он, тупо разглядывая свои дрожащие, испачканные в слизи пальцы. — Я сейчас… Секунду, и встану. — Сиди, парень, — отозвался Волынов, тяжело пристраиваясь рядом. — Заслужил. Антон сипло, беззвучно рассмеялся. Этот смех больше походил на застрявший в горле судорожный спазм — воздух, который он сжимал внутри последние полчаса, наконец вырвался наружу. Под ребрами болезненно отпустило. Облегчение накатило волной, наливая свинцом уставшие мышцы и смывая остатки адреналина. Парень до сих пор не верил, что они выжили в этой бетонной кишке. Но сердце билось, трофейный укорот лежал на коленях, и прямо сейчас это было единственным, что имело значение. Не отрывая взгляда от беспросветного провала впереди, парень негромко спросил: — Док… Вы в удачу верите? Волынов промолчал. Хирург сидел, вжавшись лопатками в сырой бетон, и делил с Антоном общую тьму. Его дыхание постепенно выровнялось, хрипы утихли. Старик вдруг поднял испачканную в слизи ладонь и коротко, весомо хлопнул парня по плечу. Скупой, мужской жест, от которого у Антона болезненно сжалось горло. Это была благодарность. Самая настоящая, не требующая лишних слов. Доктор придвинулся вплотную, грея парня своим плечом, и тихо обронил: — Я верю, Антоша, в штатное расписание. Если сегодня кто-то и был записан на убой, то наши фамилии в этом списке стояли не первыми. Чему я несказанно рад. Антон открыл было рот, собираясь ляпнуть какую-то глупость, чтобы разбить душную тишину коллектора, но замер на полувздохе. Позади, из глубины пройденного тоннеля, долетел отчетливый звук. Тёмный поток качнулся. Это был не случайный всплеск — вода расходилась тяжело, вязко, пропуская чьё-то тело. Следом раздались шаги. Мокрые, шаркающие, пугающе неторопливые. Чужак не метался и не бежал. Он шёл целенаправленно, точно зная, где искать беглецов. Парень даже не рискнул обернуться. Онемевшими пальцами он вцепился в автомат и выдохнул, почти не двигая челюстью: — Док… — Слышу, — одними губами ответил Волынов. Проклиная всё на свете, парень резко вскочил. Только что он поверил, будто кошмар кончился, будто они вырвались, — и вот опять эта вонючая кишка, опять ловушка, а со спины заходит неизвестный. Антон сделал шаг назад, закрывая собой тяжело поднимающегося Волынова, и вскинул трофейный укорот. Старик, шурша одеждой, судорожно карабкался спиной по плите. — Свет, док! — выплюнул Антон в пространство. Тот послушно щелкнул тумблером. Дрожащий, скачущий луч прорезал мглу, запрыгал по кирпичной кладке, отразился от чёрного зеркала стоков и уперся в человеческий силуэт. Огромная, исхудавшая фигура в грязном, залитом кровью рубище замерла в тридцати шагах. Чужак держал руки на виду. В правой был зажат загаженный ПМ, но ствол смотрел строго в потолок. Подслеповато щурясь, Чеслав прикрыл ладонью лицо, а его живой голубой глаз болезненно заслезился от яркого света. — Слышал твою канонаду, малой, — раздался хриплый, до боли знакомый голос Седого. — Кончай светить. Не думаю, что ты мечтаешь опять созвать сюда местных падальщиков. Антон опустил оружие, но далеко не сразу. Побелевшие пальцы, сведенные судорогой, упрямо не желали отпускать спусковой крючок — рефлексы требовали держать цель. В висках по-прежнему молотило, но лихорадочный испуг сменился диким, опустошающим облегчением. Ноги у парня подкосились, он шумно выдохнул и закинул ремень автомата за плечо. — Седой?.. — голос сорвался, дав петуха. — Живой… Ты как вообще нас выцепил в этой темноте? Едва сдерживая сумасшедший порыв, Антон чуть не кинулся к Чеславу на шею. Человек, который выдернул его со свинарников Алексеевской и втянул в этот кромешный ад, сейчас казался самым родным существом на свете — грязный, израненный, но живой. Парень переступил с ноги на ногу, опустив укорот, и замер, не зная, куда девать собственные руки. — Тише ты, — осадил его Корбут, осторожно, стараясь не тревожить сломанные ребра и сокращая дистанцию. — Кончай шуметь. Надо убираться от этой клоаки. Шагнув вперед, он остановился в метре от беглецов. В груди у Антона ворочалось что-то горячее, не поддающееся логике; пацан не выдержал, рванулся навстречу и в последний миг, устыдившись своего порыва, вместо объятий неловко вытянул вперед ладонь. Ему до смерти хотелось просто коснуться Седого. Проверить, не бредит ли он посреди этих вонючих труб. Чеслав скользнул равнодушным, оценивающим взглядом по парню. Корбут увидел главное: малой цел, при оружии, доктора сберег — инструмент сработал идеально. Пряча ПМ под ремень, бывший чекист мазнул глазами по собственным разбитым, испачканных кровью костяшкам. На секунду он замешкался, словно решая, стоит ли марать и без того грязного мальчишку, но затем протянул левую руку, снисходя до рукопожатия, и коротко сжал пальцы Антона. — На ходу наговоримся, — отрезал Седой, моментально высвобождая руку. Антон едва успел почувствовать жёсткую, мозолистую кожу командира. Ему отчаянно хотелось продлить это мимолетное прикосновение, но Чеслав уже развернулся к Волынову, продолжая путь.