6. Hurts – Wonderful Life

      За окном медленно начинался вечер. Берлин становился серым не сразу — постепенно. Сначала исчезало солнце с фасадов домов, затем темнели крыши, потом один за другим зажигались теплые окна напротив. Дождя не было, но воздух оставался влажным, тяжелым, пахнущим асфальтом и холодной землей. Вера сидела на подоконнике, подтянув колени к груди. В квартире было непривычно тихо. Не потому, что тишина успокаивала. Просто она давно перестала включать телевизор, умную колонку или песни в наушниках. Любой звук требовал сил, а их по-прежнему было немного. Телефон лежал рядом. Экран периодически вспыхивал. Она уже знала, чье имя увидит, ей не нужно было даже смотреть. За последние дни Аугуст написал еще несколько раз. Без давления и упреков.

"Доброе утро."

"Надеюсь, ты хотя бы немного спишь."

"Если не хочешь разговаривать — просто поставь точку."

"Мне важно знать, что ты в порядке."

Он не понимал. И она была рада, что не понимал, потому что объяснить это словами было невозможно. — Что же ты делаешь... — тихо сказала Вера самой себе, в очередной раз отключая уведомления на его контакте. Ответа не последовало. Только экран снова коротко загорелся в её руках. Она открыла переписку. Долго читала сообщения, с самого начала. От первого неловкого разговора, от фотографий кофе, от смешных мемов, от редких и вместе с тем бесконечных голосовых сообщений, которые он записывал после репетиций, от случайных фотографий берлинского неба. От его привычного:

"Доехала?"

"Поешь."

"Не засиживайся на работе."

Она улыбнулась. И почти сразу же заплакала, беззвучно, как будто бы не имела прав на эти слезы. Последние просто текли по щекам, заставляя Веру тяжело дышать.

On a bridge across the Severn on a saturday night,

Susie meets the man of her dreams.

Песня негромко звучала умной колонки, переключившись в старом плей-листе. Вера невольно усмехнулась: Берлин был для нее тем самым мостом из песни, а Диль мог смело считаться мужчиной мечты. Они встретились при странных обстоятельствах, можно сказать, что случайных. И теперь она, как главная героиня, пытается вспомнить жизнь до того, как она встретила того самого мужчины на мосту над Северен.

He says that he got in trouble and if she doesn't mind

He doesn't want the company

Наверное, Аугуст влип в эту историю не меньше ее, но Вера всем нутром чувствовала, что ее восприятие давит на нее в разы сильнее. Вдобавок Диль не из тех, кому нужна компания, он давно научился дружить со своим одиночеством. И именно поэтому он не нуждается в компании, по крайней мере, не так, как она.

They share a look in silence and everything is understood

Она боялась зрительного контакта. Не потому что стеснялась, потому что с каждым разом было сложнее объяснить, что происходит, когда она смотрит на него. Если изначально получалось отрицать то, что происходит, то с каждой новой встречей, с каждым сообщением, звонком или голосовым, Вере было сложнее. Именно поэтому она захлебывалась в слезах или задыхалась от собственных мыслей. Было тяжело признать то, что она влипла в историю без хорошего конца. Как и тяжело признать, что между ними куча улиц, дней и километров, а ещё два десятка лет и абсолютное непонимание происходящего. Лифшиц верила, что эта игра – просто проверка на прочность, которую она не прошла. Именно поэтому на ее столе куча таблеток и немытых кружек.

Never give up, it's such a wonderful life

Когда-то ей казалось, что эти слова полны надежды. Теперь они звучали почти жестоко. Какая же это wonderful life, если она не может справиться даже с собственной головой? Врач однажды сказал ей фразу, которая не выходила из памяти. "Иногда во время болезни человек начинает искать одну единственную опору." "И если этой опорой становится другой человек — рано или поздно вы оба начинаете тонуть." Тогда Вера спорила. Теперь — нет. Теперь она понимала. Каждый день ожидания сообщения, каждый непрочитанный чат. каждая мысль о нем. Она снова незаметно возвращалась туда. Туда, где вся ее жизнь вращалась вокруг одного человека. Не потому, что он этого хотел, а потому что она сама позволила этому случиться. Телефон снова оказался в руках. Она открыла настройки, палец завис над экраном. "Он меня простит."— это было сказано не вслух, а глубоко внутри себя. Потому что понимала: то, что собиралась сделать, причинит боль не только ей. Она отключила уведомления окончательно. Не только звук, не только вибрацию. Все. Потом открыла профиль Аугуста. Нет четкой фотографии, нет четкого понимания, что этот профиль принадлежит главной звезде немецкого кинематографа. Заблокировать контакт. Система попросила подтверждение. Она смотрела на экран почти минуту. Руки начали дрожать, Вера изнутри начинала дрожать, мысли начинали лезть наружу. — Это правильно...— собственный голос звучал совсем чужим.— Так будет лучше. Она была уверена в том, что это правильно. Для нее, него и их обоих. Вера нажала на нужное всплывшее окно. Экран мигнул. Переписка осталась. Но между ними словно выросла бетонная стена. Теперь он не увидит, когда она появится в сети, не узнает, прочитала ли сообщение, не сможет позвонить, не сможет достучаться. И именно в этот момент Вера поняла, что совершила самое тяжелое решение за последние месяцы. Потому что никто не заставлял ее это делать. Не врач, не обстоятельства, не Аугуст. Она сама. Своими руками. Только что закрыла дверь перед человеком, которого больше всего хотела впустить обратно.

Don't let go

Never give up, it's such a wonderful life

Телефон оказался прижат к груди. Так крепко, будто это могло что-то изменить. Вера медленно сползла по стене на пол. Секунду – слезы снова текли ручьем и их уже невозможно было остановить. Она плакала долго. Не так, как плачут после ссоры и не так, как плачут после расставания. Это были слезы человека, который добровольно отказался от собственного счастья, потому что слишком сильно испугался причинить боль тому, кого любит. Она горько усмехнулась сквозь слезы. Именно это она сейчас и делала – отпускала. Не потому, что разлюбила, а потому, что любила настолько сильно, что решила: если она не научится жить самостоятельно, рядом с Аугустом однажды останется не любимая женщина, а лишь тень, целиком зависящая от его присутствия. И эта мысль пугала ее сильнее, чем одиночество. Поэтому в пустой берлинской квартире она сидела на полу, прижимая к груди уже бесполезный телефон, и впервые отчетливо почувствовала, что иногда самое жестокое решение — то, которое принимаешь против самого себя.

Driving through the city to the Temple station

Неделя прошла. И если бы кто-то спросил Веру, чем она занималась все эти семь дней, она бы не смогла ответить. Время больше не складывалось в события, оно существовало отдельными усилиями: подняться, дойти до ванной, умыться, выпить таблетки, открыть ноутбук, попытаться ответить на письмо, нажать «отправить», закрыть ноутбук, лечь, снова поднять. Иногда ей казалось, что вся ее жизнь теперь состоит исключительно из маленьких побед, которые здоровый человек даже не замечает. Берлин жил октябрем. Утренние туманы стелились вдоль трамвайных путей, дождь почти ежедневно полировал мостовые, а каштаны под окнами окончательно потеряли листву. Во дворе пожилая соседка каждое утро выносила маленькую собаку в красном дождевике, и эта сцена повторялась с такой удивительной точностью, что стала для Веры чем-то вроде часов. Она сидела за кухонным столом. Тот же светло-серый свитер, темные спортивные брюки, волосы уже несколько дней подряд собраны в один и тот же небрежный пучок. На столе — открытый ноутбук, справка — кружка с черным чаем, слева — ежедневник, рядом блистер с начатыми таблетками. Все выглядело так, словно она действительно работала. Только курсор уже несколько минут мигал в пустом документе. Она читала одну и ту же строчку письма раз за разом, не потому что не понимала смысл. Потому что мозг словно перестал удерживать информацию. Абзац исчезал сразу после того, как она дочитывала его до конца. — Давай. Еще немного.— Вера говорила это вслух, желая дать себе мотивацию, которой не было. Как будто уговаривала не себя, а маленького испуганного ребенка внутри. Пальцы легли на клавиатуру, она написала первое предложение. Потом второе. Исправила запятую. Перечитала. Удалять не стала – уже хорошо. Пусть плохо, пусть медленно. Но она написала два предложения.

Cries into the leather seat

Песня негромко доносилась из наушников. Она не включала музыку специально. Плейлист просто закончился на Wonderful Life, а потом снова поставил ее. Строки теперь звучали иначе. Будто были обращены уже не к тем людям, которые есть в песни, а к ней самой: не отпускай, держись, ещё немного, ещё один день. Работа больше не приносила удовольствия. Но именно за нее Вера цеплялась с каким-то почти болезненным упрямством. Редакция несколько раз предлагала взять отпуск. Руководитель честно писал: "Если тебе нужно время — просто скажи." Она каждый раз отвечала одинаково: "Спасибо. Я справлюсь." Хотя прекрасно понимала – не справляется. Но если сейчас отказаться еще и от работы... Что тогда останется? Квартира, тишина, лекарства, мысли. Работа была последней ниточкой, которая связывала ее с прежней жизнью. После обеда она все-таки вышла на улицу. Не потому что хотелось, потому что врач настоял. — Хотя бы двадцать минут в день. Даже если не хочется. Особенно если не хочется.— говорил ей психотерапевт. Берлин встретил ее холодным ветром. Широкое графитовое пальто почти не спасало от сырости, Лифшиц медленно шла вдоль канала. Вода была темной, почти черной. Лодки тихо покачивались у причала. Молодая пара смеялась возле кофейни, кто-то выгуливал золотистого ретривера. Обычный день и обычная жизнь. Вера наблюдала за людьми так, словно смотрела фильм. Красивый, но чужой.

Don't let go

Она поймала себя на том, что повторяет эти слова про себя почти автоматически. Не отпускай: не себя, не жизнь, не попытки, не лечение. Даже если кажется, что ничего не меняется. Важно было не отпускать эту иллюзию, что все получится. Важно было держаться, и Вера держалась, хоть и хотела бы все бросить. Домой она возвращалась уже в сумерках. Устало сняла ботинки, повесила пальто, аккуратно поставила сумку у двери. Все движения были медленными, размеренными, но в них появилось то, чего еще неделю назад не было. Осознанность. Она не существовала автоматически, она заставляла себя жить. Каждый шаг был выбором: поднять кружку, открыть окно, полить цветок на подоконнике, который едва не погиб, пока она лежала пластом, разобрать белье после стирки, поставить тарелку в посудомоечную машину. Это были смешные, крошечные вещи, но именно из них постепенно складывалась жизнь. Вечером она снова открыла ноутбук. Написала еще несколько абзацев и почувствовала, что устала. Вера тут закрыла документ, но впервые за долгое время не почувствовала ненависти к себе. Да, получилось плохо. Да, медленно. Да, в три раза меньше, чем раньше. Но получилось. Она выключила настольную лампу и еще долго сидела в темной комнате, глядя на отражение города в оконном стекле. Ей вдруг стало совершенно ясно: выздоровление не приходит однажды утром. Оно не похоже на вспышку света, оно похоже на осенний Берлин. Когда день за днем кажется одинаково серым, но однажды ты замечаешь, что можешь пройти чуть дальше, чем вчера, написать чуть больше, съесть полноценный ужин, выйти на улицу без внутренней борьбы. И только тогда понимаешь, что все это время, несмотря на боль, ты медленно, почти незаметно, возвращался к жизни. Утро началось почти хорошо. Настолько хорошо, насколько это вообще было возможно. Вера проснулась сама, без будильника и без той свинцовой тяжести, которая еще неделю назад намертво прижимала ее к матрасу. За окном шел мелкий дождь. Капли медленно стекали по стеклу, превращая соседние дома в размытые акварельные пятна. Берлин словно выцвел за ночь — серые фасады, мокрые трамвайные пути, люди под одинаковыми черными зонтами. Она заварила кофе и даже съела половину тоста. Потом открыла ноутбук. Работа снова шла тяжело. Каждый абзац приходилось буквально вытаскивать из себя. Она несколько раз переписывала один и тот же текст: удаляла, возвращала обратно. Но все-таки писала и не потому что хотелось. Потому что больше нельзя было позволить болезни выиграть еще один день. К полудню глаза начали болеть от экрана. Лифшиц устало потерла переносицу. Тогда-то она решила сделать перерыв, попытаться отдохнуть от рутины. Заваривая чай, Вера машинально взяла телефон. Она даже не собиралась открывать социальные сети, палец сам скользнул по экрану. Открылось приложение и почти сразу — его лицо. Большая фотография, главная страница одного из немецких журналов. «Аугуст Диль посетил премьерный показ нового проекта.» Она даже не успела закрыть публикацию. Алгоритм уже сделал свое дело: следующая фотография, еще одна, крупный план, темное шерстяное пальто, черная водолазка, чуть растрепанные волосы, та самая спокойная полуулыбка, которую она знала почти наизусть. Он разговаривал с журналистами, потом смеялся над чем-то, на следующем кадре поворачивал голову в сторону фотографов. Совершенно обычная съемка. Совершенно обычный рабочий вечер. И внутри что-то оборвалось. Не громко, без предупреждения. Словно тонкая нить, на которой все это время держалось ее равновесие.

But the world has got him down on his knees

Она резко заблокировала экран. Положила телефон на стол. Сделала глубокий вдох. Еще один. Все хорошо, это просто фотографии. Он актер. Это его работа. Она повторяла это про себя почти механически. Но тело уже не слушалось. Жизнь снова ставила на колени, заставляя сгибаться от душевной боли. Перед глазами неожиданно всплыли совсем другие кадры. Те, которые не покажут на большую аудиторию. Она резко вспомнила его руки. Теплые и чуть шершавые ладони. Как он поправлял ей волосы, как смеялся, запрокидывая голову, как терпеливо слушал ее рассказы о книгах, в которых почти ничего не понимал, как смотрел на нее так, словно в комнате никого больше не существовало, как говорил:"Поешь.", "Я заеду.", "Не мерзни." Каждое воспоминание било сильнее предыдущего. Она закрыла лицо руками, но память не умела останавливаться. В голове пронеслось все: первый поцелуй, берлинские улицы, его пальто на ее плечах, ночной разговор возле машины, случайные прикосновения, его смех, его голос, запах его парфюма, даже звук шагов. Все возвращалось одновременно. Так быстро, что становилось трудно дышать. — Нет...— голос сорвался почти шепотом.— Пожалуйста... Она сама не понимала, к кому обращается. К памяти, к обострившейся болезни или к себе. Лишь бы прекратилось.

She says Don't let go

Строчки сами вонзились в разум, протыкая Веру насквозь. И от этого становилось только хуже. Потому что именно это она и сделала – отпустила. Своими руками. Вера вскочила так резко, что кружка со стола упала на пол. Фарфор разлетелся на несколько крупных осколков. Горячая жидкость растекся по светлому паркету. Она даже не посмотрела вниз. Все внутри уже рушилось гораздо громче. Дыхание стало коротким и частым, руки дрожали так сильно, что она не смогла сразу открыть окно. Получилось только с третьей попытки. Холодный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Вера медленно сползла по стене прямо на пол, колени сами подтянулись к груди, лоб уперся в них. Слезы пришли не сразу. Сначала была только пустота, та самая страшная. Когда не можешь даже плакать. Потом одна слеза, ещё одна. И вдруг все, что она удерживала последние недели, разом прорвалось наружу. Она плакала так, что начинало болеть горло. Без красивых всхлипов и театральности. Просто организм больше не выдерживал напряжения. В какой-то момент она поймала себя на страшной мысли: все эти дни она пыталась жить. Действительно пыталась, буквально боролась за то, чтобы жить как люди, нормально. Пила таблетки, работала, выходила гулять, ела через силу, спала. Она пыталась, она очень-очень старалась, делала все правильно. Но оказалось, что достаточно одной фотографии. Одного случайного взгляда на человека, которого она, как выясняется, любила, чтобы вся эта хрупкая конструкция рассыпалась за несколько секунд. И именно тогда Вера впервые испугалась по-настоящему. Не того, что она любит Аугуста, если это вообще любовь. А того, насколько глубоко он успел стать частью нее самой. Настолько глубоко, что его случайное появление на экране телефона причиняло почти физическую боль. И она вдруг поняла: она исчезла из его жизни, но он так и не исчез из нее. Берлин захлебывался дождем. Вода тонкими струями стекала по оконному стеклу, размывая огни вечернего города. Казалось, весь мир за пределами квартиры превратился в акварель — серые фасады, желтые фонари, темные силуэты прохожих под зонтами. Внутри было тихо, пожалуй, слишком тихо. Разбитая кружка все еще лежала возле кухонного стола. Вера так и не нашла в себе сил собрать осколки. Темное пятно от содержимого успело высохнуть на паркете, превратившись в неровный след, будто кто-то нечаянно пролил ночь прямо посреди комнаты. Она сидела на полу. Не плакала, слез больше не осталось. Осталась только тяжесть. Та самая, что заполняет грудную клетку настолько плотно, что перестает хватать воздуха.

On a bridge across the Severn on a saturday night

Песня продолжала звучать, крутясь по кругу. Голос вокалиста был удивительно спокойным. Слишком спокойным. Вера закрыла лицо ладонями. Она чувствовала себя человеком, застывшим посреди собственного моста, не зная, куда идти дальше. Назад — невозможно. Вперед — страшно.

He says that he got in trouble...

Да. Именно так. Она попала в беду. Не потому что кто-то сделал ей больно. Потому что собственная голова вдруг стала самым опасным местом, в котором ей когда-либо приходилось жить. Воздуха не хватало. Она поднялась почти машинально, не думая и не анализируя. Просто потому, что стены начали сжиматься. Пальцы сами нашли ручку двери. Ключи остались на комоде. Шарф, пальто, ботинки – Вера не вспомнила ни об одной из этих вещей. Дверь хлопнула за спиной. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо так резко, что стало больно. Она бежала по лестнице, желая только одного – увидеть двор, почувствовать свежий воздух, холод, чтобы вновь придти в себя. Асфальт был мокрым, ледяной дождь мгновенно намочил тонкую домашнюю одежду. Вера даже не почувствовала холода. Она только жадно хватала ртом воздух, будто впервые за несколько минут смогла вдохнуть. Она сделала несколько быстрых шагов вперед, вытирая лоб и глаза от внезапно нахлынувшей воды. Но кто-то крепко взял ее за локоть, не давая возможности сдвинуться. Кто-то держал ее, но не груб, однако так уверенно, что она не смогла сделать ни шага дальше. Наверное, это мог быть сосед, хоть и маловероятно, возможно, Саша, хоть она и уезжала в Гамбург. Все разрушило одно слово, которое заставило оцепенеть. — Вера.— мужской голос, хрипловатый и боли знакомый. Она медленно подняла голову. Аугуст. Темное пальто уже блестело от дождя. Волосы намокли, несколько прядей упали на лоб. Он тяжело дышал, словно только что быстро шел или почти бежал. Но больше всего ее поразило другое – глаза. Впервые за все время знакомства она увидела в них настоящий страх. Не растерянность, не удивление, а страх. Он быстро оглядел ее с головы до ног, как будто бы едва верил в то, что она реальна. — Боже, Вера...— не раздумывая, сделал шаг ближе. — Что случилось? Лифшиц молчала. Не потому что не хотела отвечать. Потому что не могла. Слова словно перестали существовать. — Почему ты вышла на улицу без одежды?— его голос звучал тихо, очень спокойно. Но Вера слышала, как он сбивается на каждом втором слове. Как будто сам из последних сил удерживал себя от паники. Сцена казалась будто бы из фильма с малым бюджетом, только в фильмах все иначе, в реальности оба лишь смотрели друг на друга, продолжая стоять под холодным дождем. Она смотрела на него несколько долгих секунд. Потом произошло то, чего она сама от себя не ожидала. Вера шагнула вперед и буквально уткнулась ему в грудь, так резко, что он едва удержал равновесие. Она вцепилась в его пальто обеими руками, будто боялась, что если отпустит — он исчезнет. Аугуст замер всего на мгновение. Потом его руки осторожно сомкнулись у нее за спиной. Очень бережно, будто он боялся причинить ей еще хоть какую-то боль. И только тогда он почувствовал: Вера дрожала, но не от холода, а изнутри. Так сильно, что эта дрожь передавалась ему через каждое прикосновение. Он ничего больше не спрашивал. Не говорил, что она поступила безрассудно. И уж точно требовал объяснений. Просто крепче прижал ее к себе. Одной ладонью осторожно накрыл затылок, словно инстинктивно пытаясь защитить. Вера судорожно вдохнула. И впервые за последние недели почувствовала, что может перестать держаться. Не потому что ей стало легче. А потому что рядом наконец оказался человек, рядом с которым ей больше не нужно было притворяться сильной. Под холодным берлинским дождем они стояли молча. И этого молчания оказалось достаточно, чтобы оба поняли: дальше делать вид, будто ничего не произошло, уже невозможно.

So she throws him at the wall and kisses burn like fire

В подъезде пахло сыростью и старым деревом. Они поднялись на третий этаж почти молча. Вера шла чуть впереди, машинально доставая ключи из кармана домашних брюк. Пальцы дрожали так сильно, что несколько раз промахнулись мимо замочной скважины. Аугуст ничего не сказал, только осторожно коснулся ее локтя. — Дай.— он легко коснулся её мокрой и холодной ладони, высвобождая ключи. Вера была словно лед, это пугало. Он сам повернул ключ. Дверь тихо открылась. В квартире по-прежнему горел одинокий торшер, на полу возле кухни лежали осколки кружки, открытый ноутбук, телефон, брошенный на диван. Комната выглядела так, словно хозяйка вышла всего на минуту. Но стоило посмотреть внимательнее — становилось понятно: здесь уже давно никто по-настоящему не жил. Аугуст медленно закрыл дверь. Он снял мокрое пальто, повесил его на спинку стула. Затем посмотрел на Веру. Она все еще стояла в центре комнаты, желая исчезнуть в темноте какого-нибудь угла. Промокшая насквозь, растерянная, будто сама не понимала, каким образом оказалась дома. Он ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Тишина заволокла их обоих. Он молча подошел. Стянул со стула плед и накинул ей на плечи. Только после этого заговорил. — Тебе надо согреться.— он произнес это очень тихо, будто бы боялся, что более громкий звук разрушит все в этом месте. Она кивнула, не поднимая глаз. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Он был значительно выше, Вера всегда поднимала на него глаза, чуть запрокидывая голову. Сейчас ей впервые не пришлось этого делать, чтобы удержать его внимание. Вера первой нарушила тишину. — Как ты... оказался здесь?— голос звучал хрипло. Аугуст едва заметно усмехнулся. На его лице отобразилась усталая улыбка. — Пришлось немного попытать Сашу.— честно отозвался он. Вера вопросительно подняла глаза. — Она держалась дольше, чем я ожидал. Но… в итоге сдалась. Она сказала, где ты живешь. Вера невольно опустила взгляд. Саша. Конечно. Стоит ли благодарить подруги за такой жест? Вера шумно выдохнула. — Я не хотел приезжать вот так.— Диль говорил спокойно. Без обвинений и обиды, будто рассказывал о чем-то давно решенном. — Несколько раз собирался. Несколько раз разворачивался обратно. Он провел рукой по мокрым волосам. Они стояли напротив друг друга, как два школьника, которые не могли определиться: идут они на выпускной вместе или нет? — Я решил...— он замолчал, подбирая слова.— Решил, что ты просто поставила точку. В комнате стало совсем тихо. Настолько, что было слышно, как батареи начинают потрескивать, постепенно нагреваясь. Вера ничего не ответила. Она смотрела на него очень внимательно, словно пыталась убедиться, что он действительно стоит перед ней. Что это не очередной сон, не галлюцинация, не воспоминание. Ей вдруг отчаянно захотелось подойти ближе. Прикоснуться. Положить голову ему на грудь. Закрыть глаза. Раствориться. Так же, как раньше. И именно это желание испугало ее сильнее всего. Она сжала пальцами край пледа, почти до боли. Чтобы удержать себя на месте, не сорваться. Аугуст заметил это, но ничего не сказал. Он слишком хорошо видел, как тяжело ей дается даже просто стоять рядом. — Через неделю я снова уезжаю.— его голос прозвучал неожиданно тихо. — Новый проект. Несколько месяцев. Вера медленно подняла голову. Он смотрел не на нее, куда-то в сторону окна, будто сам боялся встретиться с ней взглядом. — И...— он глубоко вдохнул.— Мне хотелось понять...Что дальше. Лифшиц тихо усмехнулась. Не зло, скорее очень устало. В этой усмешке не осталось ни капли иронии. Только бесконечное изнеможение. — А что дальше?— вопрос повис между ними. Совсем простой, но почему-то именно на него невозможно было ответить. Диль молчал. Он только хотел что-то сказать, как тут же переламывал. Потому что впервые за долгое время понял: он знает, как играть самых сложных людей на сцене. Знает, как произносить чужие признания. Знает, как убеждать режиссеров, журналистов, зрителей. Но сейчас... Он совершенно не понимал, что должен сказать женщине, которую любит. Вера смотрела на него тем самым внимательным взглядом. И вдруг отчетливо увидела это. Его растерянность. Его неуверенность. Страх ошибиться. Он не пытался удержать ее, не давил, не требовал объяснений. Он просто... ждал. И именно это неожиданно оказалось самым болезненным. Потому что впервые за все время рядом с ней стоял не знаменитый актер Аугуст Диль. Не мужчина, которого знали миллионы. А человек. Такой же потерянный, испуганный, не знающий, что будет дальше.