Глава 2.

Каменные ступени, ведущие из подземелий, встретили её привычной сыростью. Серафима поднималась медленно, почти бесшумно, и каждый шаг эхом разносился в узком проходе, но сама она этого эха не слышала. Всё, что она слышала — это всё ещё звучащий у самого уха низкий, хрипловатый голос. «Продолжайте, мисс Морт...» Она сжала пальцы на ручке котла чуть крепче, заставляя себя не оглядываться. Коридор впереди тонул в зеленоватом полумраке факелов, однако перед глазами у Серафимы стоял вовсе не он. Перед ней было лицо профессора Снейпа в тот момент, когда она повернула голову. Черные глаза, которые никогда ничего не выражали, вдруг оказались наполнены чем-то таким, чему она не могла подобрать названия. Не гневом. Не презрением. Это было похоже на голод. «Он смотрел на меня», — подумала она, сворачивая в боковой проход, ведущий к лестницам Большого зала. — «Не как на студентку. И даже не как на зельевара. Как на равного противника. Как на загадку, которую непременно нужно разгадать». Серафима остановилась у высокого стрельчатого окна. Стекло было холодным, за ним чернела беззвездная ночь. Она прижалась лбом к шершавому камню, чувствуя, как медленно, толчками, успокаивается сердце. Во время варки пульс был ровным, дыхание размеренным, руки не дрожали. Но сейчас — в пустом коридоре, в одиночестве — её тело наконец позволило себе прожить то, что случилось. «Почему он стоял так близко?» Она помнила запах. От мантии профессора пахло не только ингредиентами — сушёной полынью, корнем валерианы, чем-то металлическим и острым. За всем этим угадывался другой запах, более глубокий и личный: сандал, старые книги, едва уловимый дымок табака. И тепло. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела даже сквозь слои плотной черной ткани. Серафима открыла глаза и уставилась на своё отражение в тёмном стекле. Скулы всё ещё горели. Губы — она только сейчас заметила — были приоткрыты, дыхание сбито. Вид у неё был совершенно не подобающий слизеринской старосте. Так выглядит человек, которого только что застали за чем-то постыдным. Или за чем-то... волнующим. Она выпрямилась и медленно, кончиками пальцев коснулась своей щеки. Провела вниз, к шее, туда, где под кожей всё ещё билась торопливая жилка. Прямо над этой жилкой, в нескольких дюймах, недавно находились его губы. «Я хочу посмотреть, что вы будете делать дальше», — произнес он у самого уха. Воспоминание о звуке его голоса вызвало новую волну жара, прокатившуюся от затылка до поясницы. Серафима прикусила нижнюю губу, пытаясь вернуть себе контроль над собственным телом. Получалось плохо. «Что со мной? Я же не школьница с розовыми бантиками, чтобы терять голову от близости преподавателя». Но именно это и происходило. Теряла голову. Медленно, методично, словно кто-то подсыпал ей в тыквенный сок амортенцию. Только амортенция тут была ни при чём. Всё дело было в нём. Серафима снова зашагала по коридору, но мысли её оставались там, в подземелье. Она прокручивала в голове каждую секунду их взаимодействия, как прокручивают драгоценную запись на омуте памяти. Как он подошёл. Как замер за спиной. Как она кожей ощутила его взгляд — тяжёлый, изучающий, прожигающий мантию и рубашку, добирающийся до самых костей. «Он никогда раньше не подходил», — подумала она, и от осознания этого факта внутри всё сжалось. — «За шесть лет — ни разу. Всегда проверял чужие котлы, всегда отпускал колкие замечания Паркинсону, Нотту, даже Малфою. Но ко мне не подходил. Знал, что я не ошибусь. Знал». И вот сегодня он подошёл. Не потому, что усомнился в её компетенции. Не потому, что зелье требовало поправки. Он подошёл, потому что захотел. Эта мысль ударила Серафиму, словно пощёчина. Она остановилась прямо перед дверью в общую гостиную Слизерина, но не произнесла пароль. Вместо этого она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. «Как он смотрел на мои руки», — пронеслось в голове. — «Я видела это. Я чувствовала. Его взгляд был прикован к моим пальцам, пока я помешивала зелье. Он смотрел так, будто... будто представлял что-то». Что именно он представлял, она не знала, но воображение услужливо подбрасывало варианты. Один смелее другого. Её пальцы, сжимающие не стеклянную палочку, а что-то иное. Его запястье. Край его мантии. Воротник его сюртука — она могла бы поправить его, если бы осмелилась. Если бы он позволил. «Он бы не позволил», — отрезала она сама себе. — «Он бы отдёрнул руку, окатил меня презрением и снял баллы со Слизерина. Он никогда...» Но перед глазами снова всплыло его лицо. То, как он замер, когда она обернулась. То, как он не отодвинулся. То, как его губы чуть дрогнули — не сложились в привычную язвительную усмешку, а именно дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. «Профессор Снейп не умеет терять дар речи», — подумала Серафима. — «Но сегодня он его потерял». Она открыла глаза и по тёмному коридору прошептала пароль. Стена раздвинулась, пропуская её в общую гостиную. Та была почти пуста — несколько младшекурсников дремали у камина, да Драко Малфой о чём-то негромко переговаривался с Пэнси Паркинсон в дальнем углу. На Серафиму никто не обратил внимания. Она скользнула к лестнице, ведущей в спальни, и поднялась в свою комнату. Только за плотно закрытым пологом кровати, в окружении темноты и тишины, она позволила себе выдохнуть по-настоящему. Её руки до сих пор пахли лабораторией. Серафима поднесла ладонь к лицу и вдохнула. Лунный камень, бессмертник, что-то горьковатое — корень асфоделя. И ещё — едва уловимый, но отчётливый — запах сандала. Запах его мантии. Он впитался в её кожу за те несколько минут, что они простояли рядом друг с другом. Она медленно стянула мантию, оставшись в простой белой рубашке. Пальцы сами собой потянулись к воротнику, расстегнули верхнюю пуговицу. Вторую. Воздух коснулся разгорячённой кожи, и Серафима вздрогнула. Она легла на спину, глядя в тёмный балдахин над головой, и её мысли снова потекли — теперь уже медленнее, тягуче, словно патока. «Что он сказал в конце? Приемлемо. Приемлемо. Самое идеальное зелье, которое я варила в жизни, и он назвал его "приемлемым". Лжец. Он же видел. Он знает, что это была чистая, безупречная работа. Почему он не похвалил? Почему даже сейчас не мог признать?» Ответ пришёл сам собой, незваный, но до странности ясный. «Потому что боится». Серафима перевернулась на бок, поджав колени к груди. Её сердце снова забилось чаще. «Он боится не меня. Он боится того, что чувствует. Он подошёл, потому что не мог больше не подходить. Он стоял так близко, потому что не мог отойти. Он назвал зелье "приемлемым", потому что любое другое слово прозвучало бы признанием». Признанием в чём? В интересе? Во внимании? В том, что он — суровый, холодный, неприступный профессор Снейп — выделил её из всех студентов? Что она для него — не просто фамилия в списке? Серафима уткнулась лицом в подушку. Ей вдруг стало жарко, невыносимо жарко. Она представила, как профессор стоит сейчас там, в опустевшей лаборатории, и смотрит на то место, где она работала. Как он, возможно, касается пальцами края стола, где ещё недавно лежали её инструменты. Где она сама стояла — живая, дышащая, вызывающе спокойная. «Интересно, он заметил стилет?» Мысль об оставленном клинке заставила её улыбнуться в темноте. Она оставила его намеренно. Не потому что забыла. Потому что хотела, чтобы у него осталось что-то материальное. Что-то, что свяжет их до следующей встречи. Металл, хранящий тепло её ладони. Остриё, которое он, возможно, сейчас вертит в своих длинных, костлявых пальцах. «Прикоснётся ли он к лезвию так же, как хотел бы прикоснуться ко мне?» Серафима застонала и перевернулась на спину. Это было глупо. Опасно. Неправильно. Она повторяла себе это снова и снова, но тело отказывалось слушать доводы разума. Тело помнило его близость. Помнило жар, исходящий от его фигуры. Помнило этот низкий, рокочущий голос, проникший, казалось, прямо под кожу. Она запустила пальцы в волосы, распуская тугой узел на затылке. Темные пряди рассыпались по подушке. Серафима закрыла глаза и позволила себе то, чего не позволяла никогда — вообразить. Вообразить, что он не остановился за её спиной. Что сделал ещё один шаг. Что его грудь коснулась её лопаток. Что она почувствовала его дыхание на своей шее — не так, как в лаборатории, мимолётно, случайно, а намеренно. Что его губы почти коснулись кожи за ухом. «Продолжайте, мисс Морт. Я хочу посмотреть, что вы будете делать дальше». Что бы она делала дальше? Откинула бы голову назад, на его плечо? Выгнула бы шею, приглашая его губы скользнуть ниже? Опустила бы стеклянную палочку, чтобы сжать пальцами край его мантии и притянуть его ещё ближе? Фантазия обожгла, словно раскалённое железо. Серафима открыла глаза и уставилась в потолок, тяжело дыша. «Соберись», — приказала она себе. Строгий внутренний голос звучал почти как его. — «Ты не имеешь права. Он — профессор. Ты — студентка. Это невозможно. Это...» Но другое «я», более смелое, темное, слизеринское, шептало в ответ: «Он тоже не имеет права. Но он подошёл. Он стоял. Он смотрел. Мы оба уже перешли черту». Серафима села на кровати. Свет луны, пробившийся сквозь щель в портьерах, нарисовал на её обнажённой ключице серебряную полосу. Почти такую же, как те серебряные спирали, что танцевали в готовом зелье. Зелье. Она вдруг подумала о том, что «Слёзы Морфея» — зелье сна — получилось у неё лучше, чем когда-либо прежде. Не потому ли, что всё время, пока она варила, она чувствовала на себе его взгляд? Не потому ли, что её магия отзывалась на его присутствие, становилась точнее, сильнее, послушнее? «Он вдохновляет меня», — осознала Серафима. — «Не как учитель. Как... что-то иное. Что-то, чему я пока не могу подобрать названия». Она легла обратно, но сон не шёл. Перед глазами снова и снова возникала картина: его лицо, полускрытое тенью, его глаза, горящие в полумраке, его пальцы, сжимающие край стола. И его голос. Этот голос, от которого у неё до сих пор дрожало где-то глубоко внутри. «Я хочу услышать его снова». Эта мысль не ужаснула её. Она показалась ей самой естественной на свете. «Завтра у меня нет зельеварения», — вспомнила Серафима, и разочарование кольнуло под рёбрами. — «Но есть повод зайти в лабораторию. Я забыла стилет. Я могу прийти и попросить его обратно». Она улыбнулась в темноту. Да, это хороший повод. Идеальный. Он не сможет отказать. Он будет вынужден снова стоять с ней рядом. Может быть, даже передаст клинок из рук в руки. И тогда их пальцы снова соприкоснутся — и вовсе не случайно. Серафима закрыла глаза и наконец позволила дыханию выровняться. Сердце всё ещё билось часто, но теперь это было не смятение, а предвкушение. Тихое, сладкое, томительное. Засыпая, она снова услышала его голос: «Продолжайте, мисс Морт. Я хочу посмотреть, что вы будете делать дальше». — Я тоже, профессор, — прошептала она в пустоту. — Я тоже очень хочу посмотреть.