Часть 1

Учитель вошёл ровно в восемь тридцать. Он был молод — моложе, чем ожидала Миюки. Лет двадцать восемь, не больше. Пиджак слегка помят на локтях, галстук завязан старательно, но без щегольства. Глаза усталые и одновременно живые, как у человека, который ещё не разучился верить в то, что делает. Он положил журнал на кафедру, обвёл класс взглядом и чуть заметно вздохнул — так вздыхают перед долгим заплывом. — Доброе утро, — сказал он негромко, но отчётливо. — Меня зовут Миядзаки-сэнсэй. Я ваш классный руководитель и преподаватель японской литературы. Надеюсь на плодотворный год. Класс ответил нестройным хором. Кто-то поклонился сидя, кто-то просто кивнул. Миюки заметила, что черноволосая девочка с первой парты — та самая, что поправила её галстук, — сидела с идеально прямой спиной и смотрела на учителя без тени подобострастия. Скорее оценивала. Как экзаменатор. — У нас в этом году пополнение, — Миядзаки-сэнсэй раскрыл журнал. — Сато Миюки перевелась к нам из Осаки. Сато-сан, не могли бы вы выйти к доске и представиться? Миюки почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она встала, и ножка стула предательски скрипнула по полу. В тишине этот звук показался оглушительным. Она прошла к доске, чувствуя спиной взгляды — одни пустые, другие любопытные, третьи откровенно насмешливые. У доски она повернулась, поклонилась и произнесла ровно то, что репетировала перед зеркалом: — Меня зовут Сато Миюки. Я переехала из Осаки в связи с работой отца. Мои увлечения — каллиграфия и литература. Прошу вашего расположения. Она говорила на стандартном японском. Старательно, как диктор NHK. Ни одной кансайской интонации. Ей казалось, что получилось безупречно. И тут с задней парты раздался голос — ленивый, протяжный, с ноткой каприза: — А скажи что-нибудь на кансайском! Ну пожа-алуйста. Говорят, это так смешно звучит. Это была Каэдэ. Миюки ещё не знала её имени, но уже запомнила этот взгляд — блестящий, как у ребёнка, который нашёл новую игрушку. По классу пробежали смешки. Кто-то прикрыл рот ладонью, кто-то закивал. Миюки замерла. Она открыла рот, но слова застряли. Сказать на диалекте — значит выставить себя на посмешище. Отказать — значит стать невежливой новенькой, которая ставит себя выше других. Пауза затягивалась, и в этой паузе воздух стал горячим и плотным, как перед грозой. — Достаточно, — раздался голос Миядзаки-сэнсэя. Он произнёс это ровно, без улыбки, но и без осуждения. — Сато-сан, можете садиться. У нас впереди много времени, чтобы узнать друг друга без принуждения. Миюки вернулась на место, не поднимая глаз. Сердце колотилось где-то у горла. Она чувствовала благодарность к учителю и одновременно стыд — словно её спасли, а она даже не заслужила. Когда она садилась, то случайно перехватила взгляд черноволосой девочки с первой парты. Та смотрела на неё спокойно, почти безразлично, но уголки губ были чуть опущены вниз. Не презрение. Скорее лёгкое разочарование, как если бы ей показали вещь, которая не оправдала ожиданий. — Такахаши-сан, — обратился учитель к черноволосой, — вы, как представитель совета по дисциплине, поможете Сато-сан освоиться с правилами школы? Такахаши. Так вот как её зовут. — Разумеется, сэнсэй, — ответила девушка, и голос у неё оказался ниже, чем ожидала Миюки. Мягкий, но лишённый теплоты. Как вода, в которую опускаешь руку и не можешь понять, холодная она или горячая — просто чужая. Урок начался. Миядзаки-сэнсэй читал стихи эпохи Хэйан, и его голос звучал иначе, чем минуту назад, — глубже, богаче, словно словам было тесно в обыденной речи и только в стихах они расправляли крылья. Он говорил о Макура-но Соси, о быстротечности, о красоте, которая тем и ценна, что исчезает. Миюки слушала, затаив дыхание. Это был её мир. Здесь, среди строф Сэй-Сёнагон, она чувствовала себя защищённой. Первая перемена обрушилась на Миюки звуком. Класс взорвался голосами, стулья задвигались, девочки сбились в привычные группки, как рыбы в косяки — мгновенно, без единого лишнего движения. Миюки осталась сидеть за партой, как камень на дне реки. Она сделала вид, что перебирает учебники, но уголком глаза следила за классом. Каэдэ сидела на парте, болтая ногами, и что-то быстро строчила в телефоне, изредка вскидывая глаза на Миюки и снова утыкаясь в экран. Рядом с ней стояла высокая широкоплечая девушка с короткой стрижкой и мощными руками, какие бывают у пловчих или каратисток. Она слушала Каэдэ и хмурилась, и её взгляд, падавший на Миюки, был тяжёлым и недобрым. Миюки решилась. Она встала и подошла к двум девочкам, которые стояли у окна и, кажется, не участвовали в общем веселье. Одна была в очках и читала мангу; другая — с короткими волосами и веснушками — просто смотрела в окно. — Простите, — Миюки поклонилась чуть глубже, чем нужно. — Не могли бы вы подсказать, где находится библиотека? Очкастая девочка подняла глаза от страницы. Взгляд у неё был не враждебный — скорее удивлённый, словно к ней редко обращались с вопросами. Она открыла рот, но не успела ответить. — Библиотека на втором этаже, — раздался голос за спиной. Миюки обернулась. Рядом стояла та самая девушка со светлыми прядками, которая сидела позади Такахаши. У неё было милое, почти кукольное лицо и улыбка — на первый взгляд тёплая, но слишком застывшая, словно приклеенная. — Меня зовут Накамура Хонока, — представилась она. — Я покажу тебе библиотеку, если хочешь. И столовую, и спортзал. Всё, что нужно. Миюки моргнула. Это было первое проявление дружелюбия за всё утро. Тёплое, неожиданное. Она почувствовала, как в груди что-то отпускает. — Правда? Спасибо, Накамура-сан. Я была бы очень признательна. — Можно просто Хонока, — улыбка стала шире. — Пойдём, пока перемена не кончилась. Они вышли в коридор. Хонока шла чуть впереди и болтала без умолку: о том, что школа большая, но к ней привыкаешь, что на третьем этаже есть автомат с горячим шоколадом, что физкультура у них общая с классом «B», и тренер строгий, но справедливый. Миюки слушала и почти не вникала в слова — она просто наслаждалась самим звуком обращённого к ней голоса. Ей казалось, что она путник, который долго брёл по пустыне и наконец увидел родник. Она готова была полюбить эту девочку просто за то, что та с ней заговорила. Библиотека оказалась просторной, с высокими стеллажами и запахом старой бумаги. Миюки замерла на пороге, впитывая этот запах. Она пообещала себе, что на большой перемене обязательно сюда вернётся. — Пойдём обратно, — Хонока тронула её за рукав. — Сейчас второй урок начнётся. И они пошли обратно, и Миюки почти верила, что всё налаживается. Почти. Когда они вернулись в класс, Каэдэ всё ещё сидела на парте. Она подняла телефон и, не скрываясь, навела камеру на Миюки. Щелчок. Ещё один. — Для классного чата, — пояснила она и хихикнула. — У нас традиция: фотографируем новеньких. Чтобы не забыть, кто есть кто. Миюки хотела что-то сказать, но Хонока мягко потянула её за локоть и усадила на место. — Не обращай внимания, — шепнула она. — Каэдэ просто любит быть в центре внимания. Она безобидная. Миюки кивнула. Ей хотелось верить. --- Второй урок — математика. Третий — английский. На английском её вызвали читать текст, и она справилась хорошо, даже лучше многих: отец когда-то работал в международной компании и приучил её к языку с детства. На неё посмотрели иначе — на секунду, на полсекунды, но с чем-то похожим на уважение. А потом прозвенел звонок, и взгляды снова стали прежними. Наступила большая перемена. Пора обеда. Миюки достала из сумки фуросики с кленовыми листьями. Ткань была ещё тёплой. Она развернула коробочку и заглянула внутрь. Отец не подвёл: на рисе красовалась рожица с глазами-точками и широкой кривоватой улыбкой, выведенной соевым соусом. Миюки улыбнулась против воли. Ей вдруг отчаянно захотелось домой — не в новую токийскую квартиру, а в тот дом, где за стеной шумит телевизор и мама ругается на отца за то, что он опять забыл купить молоко. Захотелось так сильно, что защипало в носу. Она встала с коробочкой в руках и оглядела класс. Девочки сдвигали парты, образовывали кружки, доставали бэнто. Никто не смотрел на неё. Она прошла к парте Хоноки, но та уже сидела в окружении трёх других девочек и что-то оживлённо обсуждала. Поймав взгляд Миюки, Хонока изобразила сожаление и развела руками — прости, места нет. Миюки кивнула и отошла. Она попробовала подойти к той девочке в очках, которая читала мангу, — Огава Юри, кажется. Юри сидела одна за своей партой и сосредоточенно пережёвывала рисовый шарик, не поднимая глаз от книги. Миюки замерла в паре метров, не решаясь приблизиться. В одиночестве Юри было что-то осознанное, выбранное. Не пустота, а стена. — Сато-сан. Голос раздался совсем близко. Миюки обернулась. Перед ней стояла Такахаши — та самая черноволосая девушка с идеальной осанкой. Сейчас, вблизи, Миюки заметила то, чего не видела раньше: кожа у Такахаши была фарфоровая, без единого изъяна, но под ней, почти невидимые, просвечивали тонкие голубые вены. Словно под фарфором прятался лёд. Девушка смотрела на Миюки сверху вниз, но не из-за разницы в росте — Такахаши и Миюки были почти одного роста. Просто взгляд у неё был такой — направленный сверху. — Вы уже освоились? — спросила она тем же мягким, безтемпературным голосом. — Я видела, Накамура-сан показывала вам школу. — Да, спасибо, — Миюки поклонилась. — У вас очень красивая школа. — Наша, — поправила Такахаши, и в этом «наша» было что-то неуловимо отстраняющее. — Теперь и ваша. При условии, что вы будете соблюдать правила. Она опустила взгляд на бэнто Миюки. Увидела рожицу. Её брови чуть приподнялись, губы сжались, и она издала короткий, почти беззвучный смешок — не весёлый, а какой-то стеклянный. — Оригинально, — произнесла она. — Но боюсь, в этой школе не принято приносить... детские бэнто. Это старшая школа, Сато-сан. У нас учатся будущие леди, а не ученицы начальных классов. Миюки почувствовала, как румянец заливает шею, щёки, даже кончики ушей. Она машинально прикрыла рожицу ладонью, но было поздно. Такахаши уже увидела. И не только Такахаши. Каэдэ, которая всегда оказывалась рядом, когда происходило что-то интересное, уже стояла за плечом предводительницы и смотрела на бэнто с выражением притворного восторга. — Как ми-ило! — протянула Каэдэ. — Это тебе мама рисовала? Или папа? — Отец, — ответила Миюки, не зная, что делать с голосом. Он вдруг стал чужим — слишком высоким, слишком тонким. — Обожаю такие семьи, — сказала Такахаши, и невозможно было понять, что она имеет в виду. Каждое её слово было как монетка, повёрнутая орлом вверх: с одной стороны — безобидная фраза, с другой — неизвестно что. Она развернулась и пошла к своей группе. Каэдэ потрусила за ней, что-то печатая в телефоне на ходу. Через минуту в классе раздались смешки — девочки тыкали в экраны и переглядывались. Миюки стояла посреди класса с раскрытым бэнто в руках и чувствовала себя голой. Она села за парту и начала есть. Рис был приготовлен идеально, как всегда у отца, но сейчас он казался безвкусным — как бумага. Она съела его до последней крупинки, потому что не могла выбросить то, что он готовил с такой любовью. Но каждая крупинка вставала поперёк горла. Смешки продолжались. Кто-то в другом конце класса громко сказал «кансайский соус!» — и снова смех, теперь уже неприкрытый. Миюки смотрела в столешницу. На дереве были выцарапаны инициалы — чьи-то, давнишние, почти стёртые временем. Ей вдруг захотелось узнать, кому они принадлежали. Была ли та девушка счастлива здесь? Или сидела так же, с комом в горле, и пыталась понять, что сделала не так? Большая перемена длилась бесконечно. --- Остаток дня прошёл как в тумане. На физкультуре класс переодевался в раздевалке, и Миюки специально задержалась, чтобы не раздеваться при всех. Когда она вошла, девочки уже убежали в зал, а её форма для физкультуры лежала на полу. Кто-то — она не знала кто — сбил её с крючка. Или специально. Или случайно. Она подняла форму, отряхнула и переоделась одна, в пустой раздевалке с запахом пота и хлорки. На уроке она старалась не отставать, но высокая каратистка — та самая, что сидела с Каэдэ, — несколько раз пробегала мимо так близко, что задевала её плечом. Это выглядело случайно. В третий раз Миюки упала. Каратистка остановилась, посмотрела сверху и сказала: «Смотри под ноги, новенькая». И побежала дальше. Миюки поднялась. Колено саднило. На гольфе расползалось тёмное пятно — не кровь, просто грязь с пола. Она оттёрла его рукавом и продолжила бежать. --- Последний звонок прозвенел в три пятнадцать. Миюки собрала сумку медленнее всех. Когда она выходила из класса, ей показалось, что за спиной кто-то хихикнул. Она обернулась, но все уже занимались своими делами. Такахаши стояла у доски и что-то вполголоса обсуждала с учителем математики. Хонока махала ей рукой на прощание, и Миюки помахала в ответ, чувствуя странную смесь благодарности и тревоги. Каэдэ строила кому-то рожицы. Юри сидела за партой и читала мангу — она, кажется, даже не заметила, что уроки кончились. В коридоре было пусто. Весеннее солнце заливало пол косыми оранжевыми квадратами. Миюки шла по этим квадратам медленно, как по льдинам. Вокруг было красиво — школа и вправду оказалась красивой, старинной, с деревянными перилами и высокими окнами, — но красота эта была чужой. Она не грела. Она обрамляла, как рама обрамляет картину, которой ты не принадлежишь. На станции она села в поезд, прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором проносились обрывки дня: улыбка Хоноки — тёплая, но почему-то тревожная. Лицо Такахаши — фарфоровое, без единой трещины. Рожица на рисе, которую она так и не показала никому, кроме тех, кто не хотел видеть. Смех Каэдэ. Падение в спортзале. Гольф с грязным пятном. Отец ждал её у станции. Увидев его, Миюки на мгновение почувствовала облегчение — такое острое, что заболело в груди. — Ну как? — спросил он, забирая у неё сумку. — Рассказывай. — Хорошо, — сказала Миюки. — Всё хорошо. — Правда? — Правда. Отец посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. Инженер, решающий проблемы поэтапно, не нашёл решения для того, что ещё не было названо. Дома Миюки закрылась в ванной и долго смотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела девочка с покрасневшими глазами и слишком туго завязанным галстуком. Она развязала его. Потом снова завязала — правильно, «бантом», как требовала Такахаши. Потом опять развязала. Она легла в кровать рано, не дожидаясь ужина. Лежала в темноте и слушала, как отец гремит посудой на кухне. За окном шумел Токио — равнодушный, бесконечный, чужой. Перед сном она залезла в телефон, чтобы написать Марико. Открыла мессенджер. Там уже было сообщение: «Ну как? Рассказывай!!!» Миюки набрала: «Всё супер. Девочки очень милые. У меня уже есть подруга». Отправила. Экран погас. В темноте она свернулась калачиком под одеялом и долго лежала с открытыми глазами. Завтра будет лучше, — сказала она себе. — Завтра я всё сделаю правильно. Завтра они поймут, что я нормальная. Завтра. Вишнёвые лепестки за окном летели вниз, подхваченные ветром. Ветки чернели на фоне фиолетового неба. В Токио наступала ночь — первая ночь Миюки после её первого школьного дня. Она ещё не знала, что «завтра» ничего не исправит. Что механизм уже запущен. Что колесо, начавшее вращаться этим утром, будет катиться до самого конца, и остановить его сможет только чудо — или чья-то отчаянная решимость. Но это была уже совсем другая история.