Аято Киришима

Вселенная имела извращённое чувство юмора. В мире, где половина населения скрывала под человеческой кожей хищную, кровожадную суть, а вторая половина жила в вечном страхе быть съеденной, судьба решила подкинуть людям и гулям ещё одну переменную. Родство душ. Соулмейты. У каждого в шестнадцать лет на теле проявлялся знак. У кого-то — изящная татуировка, у кого-то — первые слова, которые скажет тебе предначертанный. У Хотару Шиномии на левом запястье выжглось лаконичное, аккуратное созвездие, похожее на россыпь искр. И одно-единственное правило, которое вдалбливали в голову ещё в средней школе: «Когда твой соулмейт рядом — кожа горит». В теории это звучало романтично. В брошюрах для подростков писали о «приятном, трепетном тепле, указующем на твою половинку». Но Хотару исполнилось шестнадцать три месяца назад, она жила на задворках неспокойного 11-го района, и романтика интересовала её в последнюю очередь. Ей бы под раздачу CCG или голодных гулей не попасть, возвращаясь из аптеки. Вечер Токио душил сыростью. Неоновые вывески дешёвых закусочных двоились в лужах. Хотару поглубже зарылась лицом в воротник безразмерной толстовки, прижимая к груди бумажный пакет с лекарствами для матери. В 11-м районе после наступления темноты нормальные люди на улицах не задерживались. Здесь пахло ржавчиной, мокрым асфальтом и... чем-то едва уловимым, сладковато-приторным. Запахом чужой смерти. Она ускорила шаг, срезая путь через лабиринт старых складов. Сверху капало. Хотару мельком взглянула на своё левое запястье, надёжно спрятанное под напуском ткани и плотным напульсником. Метка вела себя тихо. Никакого тепла. Полный штиль. «И слава богу», — подумала девушка, сворачивая в узкий переулок между двумя заброшенными фабричными корпусами. — «Меньше всего мне нужен этот глупый маркер. Вдруг мой соулмейт — какой-нибудь маньяк? Или, хуже того, гуль?» Мысль оборвалась, когда впереди, прямо у неё на пути, послышался глухой удар, а затем — треск ломающихся досок. Хотару замерла, вжавшись в холодную кирпичную стену. Сердце мгновенно пустилось вскачь, отбивая чечётку где-то в горле. — Эй, полегче, пацан!.. — раздался хриплый, испуганный мужской голос. — Мы же из одной фракции... Аггх! Звук удара повторился, но теперь он был влажным. Тяжёлым. Так звучит ломающееся мясо. Хотару должна была развернуться и бежать. Без оглядки, теряя кеды, плевать на лекарства — просто спасать свою жизнь. Но ноги словно налились свинцом. Любопытство, смешанное с первобытным ужасом, заставило её осторожно заглянуть за угол. В полумраке переулка, под светом единственного мигающего фонаря, разворачивалась короткая и жестокая расправа. На мокрой земле, среди мусора, хрипел массивный мужчина. Его одежда была разорвана. А над ним стоял парень. Подросток, едва ли старше самой Хотару. У него были растрёпанные, цвета ночного неба волосы и тёмная куртка с высоким воротником. Но главной деталью, от которой у Хотару похолодели пальцы, были его глаза. Какуган. Угольно-чёрные белки и горящие неоновым алым цветом зрачки. Из его лопаток, сокрушая законы физики, вырывалось багрово-пурпурное крыло — кагуне типа укаку, искрящееся и пульсирующее живой энергией. Это был гуль. Опасный хищник. — «Из одной фракции»? — голос парня был удивительно глубоким для его возраста, но в нём сквозила такая ледяная, высокомерная ярость, что Хотару передёрнуло. — Древо Аогири не держит у себя мусор, который крадёт провизию у своих же. Ты бесполезен. А бесполезный мусор отправляется на свалку. Гуль поднял руку, готовясь нанести финальный удар. Его кагуне затрещало, выпуская острые, как кристаллы, снаряды. И в этот самый момент мир Хотару Шиномии перевернулся. Сначала это было лёгкое покалывание. Словно к левому запястью приложили горчичник. Но уже через секунду покалывание переросло в острую, пульсирующую боль. Горит. Хотару беззвучно ахнула, выронив пакет. Стеклянные баночки с сиропом разбились с негромким звоном, но она даже не заметила этого. Девушка схватилась за левую руку. Кожу под напульсником пекло так, словно туда плеснули расплавленным свинцом. Огонь стремительно поднимался выше по вене, до локтя, проникая под рёбра, прямо к сердцу. Это не было «приятным теплом». Это был настоящий, сука, пожар. «Нет. Нет-нет-нет, только не здесь, только не сейчас!» — панически забилось в голове. От её резкого движения и звона разбитого стекла парень-гуль мгновенно обернулся. Его какуган хищно сузился. Крыло за спиной предупреждающе расправилось, готовое сорваться в смертоносную атаку. — Кто здесь? — выплюнул он, делая шаг в сторону её укрытия. — Очередная крыса CCG? Выходи, хуже будет. С каждым его шагом боль в руке Хотару становилась невыносимой. На глазах выступили слёзы. Метка на запястье буквально пульсировала сквозь ткань, требуя кислорода и контакта. Она не могла больше прятаться — её собственное тело предавало её, выжигая изнутри. Хотару покачнулась и, держась за горящую руку, сделала шаг из-за угла, выходя на свет мигающего фонаря. Они замерли друг напротив друга. Расстояние — не больше пяти метров. Для гуля — один прыжок. Для человека — секунда до смерти. Парень с синими волосами замер. Его кагуне дёрнулось и вдруг... начало медленно гаснуть, осыпаясь искрами. Его какуган оставался активным, но выражение лица изменилось. Ледяное высокомерие сменилось секундным замешательством, а затем — дикой, яростной гримасой боли. Он резко схватился за своё правое предплечье. Его пальцы судорожно сжали рукав куртки. — Какого... — прорычал он сквозь зубы, тяжело дыша. Он посмотрел на Хотару. На её бледное лицо, на капли пота на лбу, на то, как она судорожно прижимала к себе левую руку. Гуль не был дураком. Он прекрасно знал правила этого мира. Настолько прекрасно, что сейчас его лицо перекосило от искреннего, глубокого отвращения. — Ты... — его голос упал до опасного шёпота. — Ты человек. Всего лишь жалкая человеческая девка. Хотару тяжело дышала, чувствуя, как огонь в жилах немного утих, превратившись в глухую, давящую пульсацию. Метка словно кричала: «Он здесь! Это он!» — А ты... ты чудовище, — тихо, но отчётливо произнесла она, поджав дрожащие губы. Страх никуда не делся, но жгучая боль сменилась злостью на несправедливость судьбы. Из всех миллиардов людей её соулмейтом стал тот, кто питается человечиной. Парень сделал шаг вперёд. Быстрый, бесшумный. В мгновение ока он оказался прямо перед ней. Хотару даже не успела вскрикнуть, как его холодные, сильные пальцы мёртвой хваткой вцепились в её левое запястье, срывая напульсник. Как только его ладонь коснулась её кожи, их обоих словно ударило током. Хотару вскрикнула от новой вспышки боли, а гуль зарычал, но руку не отпустил. Под его пальцами её метка-созвездие вспыхнула ярким, едва ли не неоновым светом. А на его собственной правой руке, прямо сквозь разорванный в стычке рукав, проступил точно такой же рисунок, зеркально отражая её искры. Они стояли посреди грязного переулка 11-го района. Пахло кровью убитого им гуля, дождём и палёной кожей. Парень смотрел на их светящиеся метки так, словно хотел выжечь их взглядом. В его глазах, которые снова стали человеческими — глубокого, штормового синего цвета — читалась целая гамма эмоций: от шока до чистой, неразбавленной ненависти. — Аято! — вдруг раздался резкий, грубый голос где-то с крыши склада. — Аято, твою мать, ты где застрял? Нас ждёт Татара! Если ты возишься с этой крысой, заканчивай быстрее, у нас мало времени! Парень — Аято — вздрогнул. Названное имя словно ударило Хотару в грудь. Аято. Так его зовут. Он медленно отпустил её запястье. Боль тут же отступила, оставляя после себя лишь ноющее, тёплое покалывание. Аято сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. Его взгляд скользнул по разбитым лекарствам у её ног, затем снова вернулся к её лицу. — Послушай меня сюда, девка, — тихо, но так, что у Хотару мурашки пошли по спине, произнёс Аято. — Я не знаю, какая ошибка произошла на небесах, но если ты хоть кому-то заикнёшься об этом... Если я увижу тебя ещё раз в одиннадцатом районе... Я вырву тебе сердце, соулмейт ты мне или нет. Усекла? Хотару сглотнула вязкую слюну, но упрямо вскинула подбородок, не позволяя себе расплакаться перед ним. — Я тоже не в восторге, Аято, — хрипло ответила она. Его глаза на секунду расширились от того, как легко она произнесла его имя, но на крыше снова послышался шум. Аято резко развернулся. Его кагуне вырвалось наружу всего на долю секунды — мощный толчок, и парень взмыл вверх, скрываясь в ночной темноте крыш Токио. Хотару осталась одна в пустом, тёмном переулке. Пол ходил ходуном под ногами. Она медленно опустилась на корточки, глядя на своё запястье. Созвездие больше не сияло, оно вернулось к своему обычному виду, но кожа вокруг него всё ещё хранила чужое, обжигающее тепло. Мир Хотару Шиномии никогда не будет прежним. Потому что её соулмейтом был Аято Киришима — Чёрный Кролик из Аогири. И он её ненавидел.

***

Жить в 11-м районе после той ночи стало физически больно. Правило соулмейтов работало безупречно, как швейцарские часы, настроенные садистом. Хотару быстро поняла радиус действия их связи: около пятидесяти метров. Если Аято Киришима оказывался в этих пределах, её запястье начинало зудеть. Если он приближался на двадцать метров, кожу покалывало. Если их разделяла всего пара стен — рука Хотару буквально взрывалась изнутри сухим, невыносимым жаром. Из-за того, что Аято состоял в «Древе Аогири», которое фактически контролировало район, он постоянно ошивался где-то поблизости. Хотару могла сидеть на уроке в школе, и вдруг её руку прошивало фантомным ожогом. Это значило, что синеволосый гуль прямо сейчас проносился по крышам где-то мимо её учебного заведения. Она заваливала контрольные, роняла ручки из судорожно сжатых пальцев, кусала губы до крови, чтобы не закричать от этого проклятого тепла, и беззвучно проклинала весь мир. Она знала: он чувствует то же самое. Каждый раз, когда Аято караулил добычу или патрулировал улицы, его собственное предплечье взрывалось пожаром из-за того, что где-то внизу, в жилом блоке, обычная человеческая девчонка просто пила чай. Это не могло продолжаться долго. И взрыв созрел на исходе второй недели. В тот четверг Хотару задержалась в школьной библиотеке. Возвращаться пришлось в глубоких сумерках. Туман спустился на Токио, превращая улицы 11-го района в лабиринт из размытых неоновых пятен и зловещих теней. Запястье начало подпекать, едва она вышла со станции метро. «Опять», — устало подумала Хотару, прижимая ладонь к горящему месту. — «Пожалуйста, Аято, просто пройди мимо. У меня нет сил на твои угрозы». Но жар не проходил. Напротив, он усиливался с каждым её шагом к дому. На полпути через глухой сквер рука запылала так сильно, что Хотару пришлось остановиться, согнувшись пополам. Сердце бешено заколотилось. Огонь под кожей пульсировал в такт шагам, которые стремительно приближались к ней. Сзади. Она резко обернулась, ожидая увидеть Киришиму, но вместо него из тумана вынырнули две массивные фигуры. Нет, это был не он. Это были два чужих, незнакомых гуля. От них за версту несло дешёвым алкоголем и застарелым запахом крови. Их какуганы горели во тьме голодным, безумным светом. — Смотри-ка, какая удача, — прохрипел тот, что повыше, облизывая потрескавшиеся губы. — Девчонка. Совсем одна. И пахнет... ммм, так сладко. Да у неё от страха адреналин из пор хлещет! — Стой, где стоишь, мелкая, — ухмыльнулся второй, выпуская из поясницы короткий, похожий на хвост кагуне типа бикаку. — Мы сделаем всё быстро. Даже пикнуть не успеешь. Хотару попятилась, её спина упёрлась в ствол старого дерева. Бежать было некуда. Рука горела просто адски, пальцы сводило судорогой — Аято был совсем близко, буквально за углом, но он был гулем Аогири. Ему плевать на неё. Он же сам обещал убить её, если увидит снова. «Вот и всё», — пронеслось в голове у Хотару. — «Глупая, нелепая смерть». Она зажмурилась, когда первый гуль бросился на неё, растопырив когтистые пальцы. Вспышка багрового света разрезала туман быстрее, чем нападавший успел коснуться волос Хотару. Сверху, сорвавшись с раскидистой ветки дерева, живым снарядом рухнула тёмная фигура. Раздался оглушительный треск, хруст костей и дикий вопль. Киришима приземлился прямо на спину первому гулю, впечатывая его лицом в асфальт с такой силой, что во все стороны полетели осколки камней и брызги грязи. Его крыло — укаку — полыхало в тумане яростным фиолетовым пламенем. Какуган Аято горел так ярко, словно в его глазах сосредоточился весь ад этого мира. — Вы на чьей территории рот раззинули, куски дерьма? — его голос пробирал до костей. В нём не было ничего человеческого. Чистая, концентрированная агрессия хищника высшего порядка. — А-Аято-сама?! — второй гуль в ужасе отпрянул, его хвост-кагуне судорожно поджался. — Мы... мы не знали! Мы просто хотели перекусить... Это же просто человек! — Этот «просто человек» — не ваша добыча, — отчеканил Аято. Одним взрывным взмахом крыла он выпустил россыпь острых, как бритва, кристаллических снарядов. Они с глухими звуками прошили тело второго гуля насквозь. Тот даже не успел вскрикнуть — упал замертво, превращаясь в лужу чёрной крови. Первый, под ногами Аято, попытался дёрнуться, но Киришима без тени жалости сломал ему шею точным, леденящим душу ударом каблука. В сквере повисла мёртвая, звенящая тишина. Только тяжёлое дыхание Аято и тихий всхлип Хотару нарушали её. Аято медленно обернулся к ней. Его кагуне медленно втянулось под кожу, но какуган всё ещё горел. Он тяжело дышал, и его правая рука — та самая, с меткой — судорожно подрагивала. Как только враги были устранены, до них обоих наконец дошло: они стоят в трёх шагах друг от друга. Ожог связи хлынул по телу с новой, тройной силой. Хотару со стоном осела на землю, прижимая пылающее запястье к груди. Слёзы брызнули из глаз — это было невыносимо, её словно жгли заживо на костре. Она задыхалась. Аято выругался. Громко, грязно, срывая голос. Он сделал два широких шага, подлетел к ней и грубо схватил за плечи, встряхивая. — Ты... чёрт возьми, ты почему не убралась из района, как я велел?! — прорычал он, но его собственный голос сорвался. На его лбу выступили крупные капли пота, а зубы были сжаты так, что слышался скрежет. Связь мучила его не меньше. — Из-за тебя... из-за тебя моя рука превращается в грёбаный уголь каждый раз, когда ты дышишь рядом! — Отпусти... отпусти меня, мне больно! — закричала Хотару, пытаясь вырваться. Но его хватка была железной. И тут случилось то, чего ни один из них не ожидал. Правило соулмейтов гласило: «Когда твой соулмейт рядом — кожа горит». Но в учебниках, которые Хотару так прилежно читала, было маленькое, скрытое примечание, о котором тинейджеры обычно забывали. Огонь утихает, только когда соулмейты принимают связь. Когда они касаются кожи друг друга без барьеров — одежды, страха и отрицания. Аято, ведомый каким-то диким, животным инстинктом, внезапно рванул молнию на своей куртке и задрал рукав кофты, оголяя правое предплечье. Его метка-созвездие пульсировала ядовито-синим светом, а кожа вокруг неё покраснела, как от реального термического ожога. Он перехватил левую руку Хотару, одним движением сорвал с неё напульсник и... прижал своё обнажённое запястье к её обнажённому запястью. Метка к метке. Кожа к коже. Хотару приготовилась к тому, что сейчас её руку просто разорвёт от боли. Она зажмурилась, готовая потерять сознание. Но вместо взрыва произошло чудо. В ту секунду, когда их метки соприкоснулись, дикий, пожирающий пожар внутри её вен резко, в одно мгновение, прекратился. Ему на смену пришло... тепло. Глубокое, мягкое, невероятно приятное тепло, которое ласковой волной разлилось по уставшему, испуганному телу Хотару. Боль ушла. Напряжение, мучившее её последние две недели, растаяло, как лед под солнцем. Наступило такое оглушительное облегчение, что она непроизвольно выдохнула и обмякла в его руках. Аято замер. Его тело, до этого натянутое как струна, тоже расслабилось. Его какуган наконец погас, возвращая глазам их естественный, глубокий синий цвет. Он смотрел на их сцепленные запястья круглыми от шока глазами. Они сидели на сырой земле среди тумана и трупов гулей. Рука к руке. Человек и монстр, связанные древней магией крови и душ. — Прошло... — тихо прошептала Хотару, чувствуя, как тепло от его кожи согревает её пальцы. Оказывается, у этого ледяного, жестокого парня были очень горячие руки. — Заткнись, — выдохнул Аято, но в его голосе больше не было прежней убийственной злости. Скорее — крайняя степень растерянности и глухого раздражения на ситуацию, которую он не мог контролировать. — Просто... помолчи секунду. Он не отпускал её руку. Они сидели так минуту, две, три, позволяя связи насытиться этим контактом, залечивая фантомные ожоги друг друга. Хотару смотрела на его профиль — резкий, красивый, но испорченный вечной хмуростью. Вблизи он казался обычным парнем. Обычным, если забыть про кровь на его ботинках. — Зачем ты спас меня? — тихо спросила она, нарушая тишину. — Ты же говорил, что убьёшь. Аято дёрнул желваками на щеках. Он медленно, словно нехотя, разорвал их контакт и отстранился. Как только их кожа разъединилась, лёгкое покалывание вернулось, но оно было вполне терпимым — «голод» метки был утолен. — Если бы они тебя сожрали, моя метка устроила бы мне такой ад, от которого я бы сдох на месте, — буркнул он, поднимаясь на ноги и поправляя куртку. Он отвернулся, пряча лицо в высокий воротник, но Хотару успела заметить, как слегка покраснели кончики его ушей. — Я спас свою шкуру, поняла? Не обольщайся, девка. Он протянул ей руку, она без колебаний вложила свою в его и он рывком помог подняться. Страх перед ним куда-то испарился, уступив место странному, дерзкому пониманию: этот опасный гуль связан с ней навек. И он никуда не денется. — Меня зовут Хотару, — сказала она его спине. — Хотару Шиномия. Перестань звать меня девкой. Аято замер на полшага, обернувшись через плечо. Его синие глаза сверкнули в тумане. — Мне плевать, как тебя зовут, — отрезал он, но его пальцы снова коснулись правого запястья, где под тканью куртки мирно и тепло спало созвездие. — Завтра в это же время. Придешь на заброшенный склад у реки. Хотару удивленно моргнула. — Зачем это? — Затем, что если мы не будем делать... это, — он неопределенно мотнул головой в сторону их рук, — мы оба сойдём с ума от боли через неделю. А у меня полно дел в Аогири, мне некогда отвлекаться на пожары в руке. Будем глушить связь раз в несколько дней. Короткий контакт — и разбегаемся. Поняла? Хотару смотрела на него, и на её губах против воли появилась слабая, горькая улыбка. Этот момент их жизни закручивался слишком быстро. Никаких долгих прелюдий. Судьба швырнула их в объятия друг друга с разбегу. — Хорошо, Аято, — согласилась она. — Я приду. — И не смей опаздывать, — бросил он. Секунда — и его фигура растворилась в ночном тумане, оставив Хотару одну. Но в этот раз ей не было холодно. В её жилах, разгоняя сырость Токио, умиротворенно текло чужое, хищное и обжигающее тепло.