Похороны

Особняк Малфоев больше не походил на прежнюю ледяную жемчужину английской магии. Четыре этажа, увенчанные небольшими острыми башнями, темнели на фоне свинцового неба. Уже который день над поместьем шёл дождь — не летний, благодатный, а холодный, нудный, словно сама природа оплакивала то, что случилось в этих стенах. Это было первое лето, когда в июле ливни не прекращались ни на час. Вода стекала по гербам, по мраморным горгульям, по решётчатым окнам, за которыми сегодня погас свет. Когда-то сад поместья казался произведением искусства: аккуратные живые изгороди, белые павлины, фонтаны, сверкающие на солнце. Теперь он потускнел. Кусты поникли, газоны превратились в грязное месиво, а каменные дорожки покрылись скользкой зеленью. Всё в этом поместье потускнело. Даже магия, казалось, выцвела, затаилась по углам, не решаясь напоминать о себе. Пятого июля сюда прибыли волшебники. Немногие, но те, кому было что терять. Повод был один и самый страшный из возможных. В этот день хоронили Кэтрин Поттер. Гроб, простой, из светлого дуба, стоял в большом зале, где когда-то гремели балы в честь Пожирателей Смерти. Теперь здесь пахло сыростью и увядшими лилиями. Никто не произносил речей, слова застревали в горле, не находя выхода. Среди собравшихся выделялся он. Драко Малфой, хозяин похорон, но не хозяин своей боли. С того самого дня, как Кэтрин не стало, он не выходил из своей комнаты. Говорили, что он не ел, не спал, только сидел на краю кровати, сжимая простыню, которая всё ещё хранила её запах. Сегодня он стоял в первом ряду: бледный, с красными веками, в чёрной мантии, которая висела на нём, как на вешалке. Он смотрел на гроб и не видел ничего вокруг. За его спиной собрались те, кто когда-то учился вместе с ними в Слизерине. Блейз Забини — обычно насмешливый, сегодня серьёзный как никогда, он скрытно держал за руку Агнес. Теодор Нотт, который редко показывал эмоции, украдкой сжимал переносицу. Пэнси Паркинсон, бледная, с красным носом, то и дело промокала глаза кружевным платком. Крэбб и Гойл стояли молчаливыми статуями, не понимая до конца, почему в груди так саднит. Северус Снейп мрачно сидел в углу комнаты, не отводя взгляд от бледного лица девушки, что мирно лежала в центре. Его пустые глаза говорили о многом, но ту боль, что ему пришлось пережить после получения черного конверта не описать словами. И многие другие. Все, кто знал Кэтрин. Кто сидел с ней за одним столом в Большом зале, кто видел, как она улыбалась, редко, но так тепло, что таял даже лёд Драко. Все они пришли по одному страшному поводу. Проститься. — Я не останусь, — прошептал Теодор, не отводя взгляда от безжизненного тела, отточенного дуба, от рук, сложенных на груди, от лица, которое он больше никогда не увидит живым. Пэнси, шмыгая носом и утирая мокрые щёки, прошептала в ответ: — Ты сейчас нужен Драко. — Останься с ним, — голос Тео дрогнул, но он взял себя в руки. — Ему нужна поддержка. Он положил ладонь на плечо бледного, окаменевшего друга, Драко даже не вздрогнул, даже не моргнул — и, не сказав больше ни слова, вышел из поместья. Холодный дождь ударил по нему, едва он переступил порог. Ветер рвал мантию, ледяные капли впивались в лицо, смешиваясь с тем, что он отказывался называть слезами. Тео слегка вздрогнул, не столько от холода, сколько от пустоты, разверзшейся внутри. В голове было тысяча и одна мысль. Они кружились, сталкивались, жалили, не давая сосредоточиться. Драко. Его лучший друг детства. Тот, с кем он крал сладости из кухни Малфоев, с кем впервые попробовал огневиски, кому доверял самые тёмные секреты. Сейчас Драко стоял там, в промозглом зале, и оплакивал свою возлюбленную. А он, Теодор, не мог остаться и поддержать его. Не потому, что не хотел. А потому, что его ждало куда более важное дело. То, о котором нельзя говорить вслух. С громким, хлопком, разорвавшим сырой воздух, Теодор трансгрессировал. Мгновение и он уже стоял в прихожей собственного дома, мокрый, продрогший, с горящим взглядом. В кармане мантии лежало то, что ему передал Северус Снейп. Маленький пузырек, который ему надо было срочно передать. Теодор прошёл мимо отца. Тот сидел в кресле у камина, судорожно шепча что-то себе под нос — заклинание, молитву, проклятие, невозможно было разобрать. Его карие глаза бегали из стороны в сторону, не находя точки опоры, пальцы дрожали на подлокотниках. Он никак не мог принять выбор сына. Не мог принять, что тот дал Непреложный обет — клятву, которую не нарушить даже ценой собственной жизни. И кому? Теодор не остановился. Не обернулся. Он знал: отец не поймёт. Никогда. Он поднялся по красивой деревянной лестнице из красного дуба, каждая ступенька скрипела под его весом, словно перешёптывалась с тенями прошлого. С обеих сторон тянулись величественные полотна, на которых застыли поколения Ноттов. Суровые лица, холодные глаза, безупречные мантии. Они смотрели на него с осуждением, почти осязаемым, и Тео чувствовал, как их молчаливые упрёки впиваются в спину. «Ты опозорил род», — казалось, шептали они. «Ты променял чистоту крови на… на это». Он сжал челюсть и не сбавил шага. В конце коридора его ждала тяжёлая дверь, тёмное дерево, кованые петли, древняя магия, вплетённая в каждую щепку. Дверь поддалась не сразу: замок заскрежетал, воздух сгустился, словно сама комната не хотела впускать его. Но крепкие руки парня нажали сильнее и наконец створки со стоном распахнулись. Внутри царил полумрак. Свет с трудом пробивался сквозь тяжёлые шторы, просачиваясь узкими золотистыми полосками, их едва хватало, чтобы различить очертания мебели. На большой кровати, укрытая до подбородка пледом, сидела девушка. Её пустой, остекленевший взгляд был устремлён в стену, туда, где старые обои складывались в бессмысленные узоры. Она не шевелилась. Казалось, в ней не осталось ничего живого, только оболочка, ожидающая команды. — Выпей это, — сказал Тео. Его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Он протянул ей тот самый пузырёк — мутное стекло, которое Северус Снейп передал ему лично, с наказом: «Только когда будешь уверен, что она готова. Ни секундой раньше». Девушка не спросила, что это. Не подняла глаз. Она просто взяла пузырёк холодными, исцарапанными пальцами и, не раздумывая ни секунды, опрокинула в себя всё до последней капли. Сначала ничего не произошло. Потом тело девушки дрогнуло, выгнулось дугой — и началось преображение. Оно было не быстрым. Не безболезненным. Теодор видел, как под кожей перекатываются волны магии, как ломаются и срастаются заново кости, как рубища ран, оставленных кнутом Беллатрисы, стягиваются и исчезают без следа. Чёрная метка на левом предплечье — грязное клеймо, которое Волан-де-Морт выжег на её коже в наказание, — побледнела, распалась на чёрточки и растаяла, словно её никогда не существовало. Чёрные узлы, следы высасывания магии, сплетшиеся под кожей в уродливую паутину, развязались один за другим, отпуская зажатую боль. Каштановые волосы, тусклые и спутанные, посветлели, волна за волной, пока не превратились в мягкий пепельный блонд. Они упали на плечи лёгкими, почти прозрачными прядями. И самое страшное — глаза. Те самые зелёные глаза, которые смотрели на Теодора с благодарностью и болью в подземелье Малфоев, начали светлеть. Зелень выгорала, как трава под нестерпимым солнцем, уступая место холодному, ледяному оттенку. Когда трансформация закончилась, на Теодора смотрели два бледно-голубых озера, красивых, пустых и совершенно чужих. Она подняла руку, повертела пальцами без шрамов, без грязи под ногтями. Провела по щеке, гладкой, без следов побоев. Коснулась волос, мягких, светлых, незнакомых. — Теперь тебя зовут Виолетта Блум, — прошептал Теодор, не отводя тяжёлого взгляда. Он не спросил, помнит ли она. Не спросил, кто она. Он просто смотрел, как из пепла прошлого восстаёт новая жизнь — чужая, безликая, но живая. — Виолетта Блум, — повторила девушка хриплым, простуженным голосом. Её губы дрогнули в попытке улыбнуться. — Звучит… как цветок, который распускается в тени. Теодор медленно кивнул. — Потому, что тебе придётся долго прятаться, — сказал он. — В тени. Пока не настанет твой час. Он подошёл к окну, отдёрнул край шторы. Снаружи, за намокшим садом, всё ещё лил дождь, холодный, бесконечный, стирающий следы. Тео посмотрел на хмурое небо и тихо добавил: — Добро пожаловать в новую жизнь, Кэтрин. То есть… прости. Виолетта. Девушка опустила глаза на свои пустые запястья, там, где ещё минуту назад горела чёрная метка. Теперь кожа была чиста. И только одно воспоминание не мог стереть никакой пузырёк, тяжёлая, давящая пустота внутри, где когда-то жила та самая сила, которой питался Тёмный Лорд. Она больше не была его сосудом. Но была ли она вообще кем-то? — Что теперь? — спросила она тихо. Теодор посмотрел на эту бледную, светловолосую незнакомку с чужими глазами и ответил: — Теперь ты поедешь в Рим. Я всё устроил. Ты покинешь Англию сегодня ночью.