Новая жизнь

Кэтрин проснулась от тихого щелчка. Настенные часы с кукушкой, которые она не заметила вчера в темноте, открыли свои деревянные дверцы, и птица, старая, с облупившейся краской на крыльях, прокуковала шесть раз хрипло, но настойчиво. За окном ещё только занимался рассвет: небо над римскими крышами было бледно-сиреневым, почти прозрачным, и первые солнечные лучи скользили по черепице, не решаясь войти в комнату. Кэтрин села на кровати и замерла, прислушиваясь к себе. Это чувство было чужим. Она ощущала его в последний раз, кажется, в другой жизни, в Хогвартсе, после долгого сна в подземелье Слизерина, когда можно было не бояться, что ворвутся Пожиратели. Она чувствовала себя… хорошо. Не «не больно». Не «терпимо». А именно хорошо, как человек, который вынырнул из ледяной воды и наконец вдохнул полной грудью. Тело больше не ныло, не горело в тех местах, где кнут Беллатрисы оставил рубцы, не ломило суставы от сырости подземелья. Тот пузырёк от Тео, густая жидкость, обжигающая горло, сделал своё дело. Раны затянулись, силы вернулись, и даже сердце билось ровно, спокойно, без надрыва. Кэтрин поймала себя на том, что улыбается одними уголками губ. Но это была первая улыбка за много дней, и она показалась ей солёной. Однако выходить из комнаты было страшно. Странно, но факт: за этой дверью начиналась чужая жизнь, в которой она не знала даже, где спит Теодор, в какой из спален, за какой из тяжёлых дверей. И что ему сказать при встрече? «Спасибо»? «Почему ты меня ненавидишь»? «Как долго мне здесь прятаться»? Она отогнала мысли и шагнула в соседнюю дверь, почти незаметную, затерявшуюся в стене у изголовья кровати. Это оказался душ. И здесь, вопреки всем ожиданиям, было светло. Белая комната крошечная, но вся залитая утренним светом, который пробивался через высокое, узкое окно под самым потолком. Внутри только старая медная лейка, ржавые трубы, каменный пол с подогревом (чудо итальянской магии) и маленькое мыло, пахнущее оливками. Кэтрин разделась, не глядя в зеркало, и встала под прохладную воду. Она текла по её плечам, по спине, смывая пыль и запах страха. Вода была жёсткой, пахла железом и древностью, такой же, как Рим за окном. Кэтрин стояла долго, пока пальцы не начали морщиться, а тело не покрылось мурашками не от холода, а от непривычной лёгкости. А потом она посмотрела в зеркало и замерла. На неё смотрела незнакомка. Белая кожа, фарфоровая, без единого изъяна, без родинок. Волосы, пепельно-светлые, почти прозрачные, мягкой волной падали на плечи, и в них не было ни одной тёмной пряди, того самого «каштанового с рыжиной», что досталось ей от мамы Лили. Глаза голубые. Чужие. Они смотрели холодно и чисто, как горное озеро, в котором никогда не водилась рыба. Губы чуть полнее, чем у неё были. Скулы острее. Лицо — идеальное. Словно ангел, спустившийся с фрески Микеланджело, смотрел на неё с серебряной глади. — Это не я, — прошептала Кэтрин. Она провела пальцами по щеке, чужой. Поднесла руку к свету, ни царапины, ни мозоли от палочки. Тело, которое она носила семнадцать лет, исчезло. Вместо него красивая оболочка, в которой ей предстояло жить. Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, такой глубокий, что закружилась голова. А потом выдохнула и открыла дверь. Тихо, как мышь, Кэтрин выскользнула в коридор. Дом спал. Она даже не знала, в какой комнате устроился Теодор, может, за той дверью в конце коридора, где вчера мелькнула полоска света, а может, на верхнем этаже. Она ступала босиком по прохладным плиткам, стараясь не скрипеть, и изучала дом. Оказалось, он был больше, чем казалось ночью. С каждой пройденной дверью открывались новые комнаты: маленькая библиотека с пыльными корешками книг на итальянском, гостиная с камином, где догорали вчерашние угли, столовая с длинным столом на двенадцать персон, все стулья пусты. И наконец кухня. Большая, просторная, вся в солнечных зайчиках, которые уже пробрались сквозь восточные окна. Посередине массивный деревянный стол со следами ножей и давних ужинов. Вдоль стен старые шкафы, буфет, глиняная раковина, и откуда-то сверху, через стеклянную дверь, виднелась веранда. Кэтрин подошла к холодильнику, открыла. Ничего. Пыльные полки, несколько банок с оливками (просроченными), засохший сыр и пустая бутылка из-под красного вина. Похоже, дом не ждал гостей. И тут же острое, почти животное чувство. Голод. Не тот тупой, привычный голод подземелья, когда глотаешь чёрствую корку и радуешься, что не сдох. А настоящий, здоровый, требующий еды, например, горячего супа, хлеба с маслом, тыквенного сока. Она вдруг вспомнила Большой зал Хогвартса. Столы, ломящиеся от яств. Золотые тарелки, на которых еда появлялась из ниоткуда. Пар над супницами. Смех. Гарри, который крал у неё бекон. Рон, жующий с открытым ртом. Гермиона, шепчущая заклинания над учебником. И близнецы Уизли. Фред, Джордж… Их дурацкие шутки, взрывающиеся хлопушки, улыбки, которым невозможно было не верить. Кэтрин замерла посреди чужой кухни, сжимая ручку пустого холодильника. Тоска накатила резко, как обвал. Сдавила горло, заставила часто задышать. «Фред, — подумала она. — Что он сказал, когда узнал, что я умерла?» Сожалеет ли он теперь? Плакал ли? Ненавидит ли себя? Или что страшнее, вообще не вспомнил о той о ней? Кэтрин тряхнула головой, отгоняя мысли, и вышла на веранду. Стеклянная дверь поддалась легко, и свежий ветерок ударил в лицо, влажный, утренний, пахнущий выпечкой из соседней пекарни и жасмином, который рос под окнами. Она ступила на деревянные доски босиком, они оказались тёплыми, шершавыми, приятно холодившими ступни. Перила кованые, с узором из виноградных лоз, ещё холодные после ночи. Кэтрин оперлась на них и посмотрела вдаль. Городок просыпался. Внизу, на узких улочках, уже зашаркали первые шаги: старушка в чёрном несла корзину с хлебом, мужчина открывал ставни кафе, рыжий кот вальяжно пересёк дорогу, никого не боясь. Дома из тёплого камня тянулись вверх, цепляясь друг за друга, и над ними высился купол какой-то церкви бледно-голубой, с крестом, сияющим в лучах утреннего солнца. Кэтрин стояла, опершись на перила, и ветер играл её новыми, чужими волосами. Она была одна. Совсем одна в городе, где никто не знал её имени. — Доброе утро, Виолетта, — прошептала она, пробуя имя на вкус. Оно не приживалось. Как чужое платье, которое вроде бы по размеру. Она вздохнула и улыбнулась. — Ничего. Привыкну.

Она не слышала, как открылась дверь. Только почувствовала чужое присутствие, тень на пороге, запах сна и ещё чего-то тёплого. Кэтрин обернулась. И на мгновение забыла, как дышать. Теодор стоял на пороге веранды, сонный, растрёпанный, в одних лишь серых ночных штанах, низко сидящих на бёдрах. Без майки. Его волосы, обычно аккуратно уложенные кудри, сейчас торчали в разные стороны, и это делало его почти уязвимым. Почти. Но взгляд тут же скользнул ниже и Кэтрин почувствовала, как к щекам приливает жар. Она видела его без рубашки и раньше. Прошлым летом, когда Драко и Тео тренировались в саду Малфоев. Сейчас перед ней стоял мужчина, он стал выше. Рельефное тело стало ещё крепче — широкая грудь, чёткие линии мышц на руках и животе, словно кто-то выточил его из мрамора, которому поклоняются в этом городе. Возмужал. Даже черты лица во сне заострились, потеряв последние следы юношеской мягкости. Но чёрная метка на левом предплечье осталась прежней. Змея, выползающая из черепа, уродливое клеймо, которое не стёр даже его Непреложный обет Дамблдору. Кэтрин задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало. Тео перехватил его, но ничего не сказал. Только чуть повернул руку, пряча рисунок в тень. — Доброе утро, — произнёс он хрипловатым, ещё не проснувшимся голосом. Кэтрин кивнула, надеясь, что утренний свет скроет румянец, предательски разлившийся по её бледным щекам. — Собирайся, — Тео провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. — Надо дойти до рынка и взять еды. Я, когда голодный — злой. Она усмехнулась одними уголками губ. — Как будто в обычное время ты не злой. Он не ответил, только фыркнул, то ли с раздражением, то ли с чем-то, отдалённо напоминающим смех. А потом бросил ей что-то мягкое. Кэтрин поймала старые шлёпанцы-сланцы, потёртые, но чистые. Тео, видимо, нашёл их в одной из комнат. «Подойдут по размеру», — бросил он и исчез в глубине дома. Вернулся он через пару минут в светлой льняной рубашке, небрежно застёгнутой на три пуговицы. Рукава были опущены, и ткань аккуратно, почти старательно закрывала чёрную метку. — Об одежде тебе позаботимся позже, — сказал он буднично, как о чём-то само собой разумеющемся, и толкнул дверь, пропуская её вперёд. Они шли по той же улице, что и ночью. Но сейчас, при свете дня, она казалась совсем другой. Солнце только начинало набирать силу, заливая брусчатку тёплым медовым светом. В воздухе пахло кофе и чем-то сладким, должно быть, пекарня на углу уже вовсю работала. Из открытых окон доносилась гитарная музыка. Старушки в чёрном сидели на складных стульях у своих дверей и провожали их с Тео любопытными взглядами. Кэтрин вертела головой, как ребёнок, впервые попавший в большой мир. Люди проходили мимо, громко разговаривающие на языке, которого она почти не понимала. А потом они вышли на рынок. Головокружительный запах ударил в нос. Специи: корица, куркума, паприка, что-то острое и сладкое одновременно. Свежая выпечка, хрустящие коржи, присыпанные сахарной пудрой, багеты с золотистой корочкой, маленькие пирожные с заварным кремом. Мясные ряды источали аромат копчёностей и розмарина. Рынок кипел. Пока Тео озабоченно переходил от прилавка к прилавку, свериваясь с каким-то списком (оказывается, он умел быть хозяйственным), Кэтрин бродила рядом, жадно впитывая всё вокруг. Глаза разбегались. На прилавках лежали горы овощей: помидоры, красные и мясистые, пахнущие землёй и солнцем; цуккини; артишоки; перец всех цветов радуги. Рыба сверкала серебряной чешуёй на льду. Сыры огромные круги, завёрнутые в ткань, с плесенью и без. У Кэтрин потекли слюни. Ей казалось, что она никогда в жизни не видела такой красивой еды. Голод скручивал живот, но это был приятный голод обещание сытости, а не боль пустого желудка. Один из торговцев пожилой итальянец с усами, подкрученными вверх, и добрыми морщинками вокруг глаз, заметил её застывший взгляд. Он что-то быстро сказал на итальянском, потом, поняв, что девушка не понимает, перешёл на ломаный английский: — Bella, хочешь попробовать? Лучшая прошутто в Риме! И протянул ей тонкий ломтик ветчины на деревянной вилочке. Кэтрин взяла, не в силах отказаться. Вкус взорвался на языке, солёный, нежный, тающий, с лёгким ореховым послевкусием. Она зажмурилась от удовольствия, и из её горла вырвался тихий, почти мурлыкающий звук. — Bouna? — спросил торговец, сияя. — Очень, — выдохнула Кэтрин, и ей показалось, что она никогда не ела ничего вкуснее. Теодор, стоящий за её спиной с двумя авоськами уже наполовину полными, заметил, как загорелись её глаза. Он вздохнул, подошёл к прилавку и, не говоря ни слова, купил полкило этой ветчины. И ещё немного про запас. Кэтрин смутилась. Так сильно, что уши заалели. Ей было непривычно. Неловко. В Англии у неё были деньги, родители оставили ей и Гарри большое состояние, сбережения в Гринготтсе, которые ждали её совершеннолетия. Но здесь, в Риме, под чужим именем, с чужим лицом, она не могла потратить ни кната. Ни галлиона. Ничего, что могло бы выдать её настоящую личность. Она чувствовала себя нищей. — Спасибо, — тихо сказала она, когда они отошли от прилавка. Тео не ответил. Только пошёл быстрее, заставляя её почти бежать за ним. Они вернулись в дом. Внутри было чуть прохладнее, чем на улице, каменные стены держали утреннюю свежесть, защищая от набирающего силу солнца. — Я приготовлю завтрак, — сказала Кэтрин, входя на кухню. Тео молча выложил пакеты на стол и отошёл к окну, прислонившись плечом к косяку. Наблюдал. Девушка принялась разбирать покупки. Трещала бумага, пахло зеленью и сыром. Ловкими, привычными движениями она разбила яйца в миску, нарезала свежий хрустящий багет, нож скользил по корочке, оставляя ровные ломтики, и тонко порезала ту самую прошутто. И вдруг её накрыло. Воспоминание пришло само собой, яркое, как вспышка. Маленькая кухня на Тисовой улице. Гарри, болтающий ногами на стуле. Она, стоящая у плиты, в слишком большой фартуке тёти Петуньи. Дурсли уехали на выходные в гости, кажется, и оставили их одних. Впервые. Свобода была одуряющей. Кэтрин тогда приготовила яичницу с беконом (жареную, как любил Гарри, с хрустящими краями) и нарезала толстые куски белого хлеба. Они ели на диване перед телевизором, шёл какой-то старый фильм про любовь. Гарри жевал с открытым ртом и улыбался. По-настоящему. Беззаботно. — Это были прекрасные времена, — прошептала Кэтрин, не замечая, что говорит вслух. — Мы могли просто… смотреть телевизор. И никто нас не искал. Никто не хотел убить. Тишина на кухне стала напряжённой. Теодор, до этого момента казавшийся безучастным, повернул голову и посмотрел на неё. Она стояла у плиты с лопаткой в руке, смахивая непрошеную слезу тыльной стороной ладони. Он ничего не сказал. Только подошёл, молча взял из её рук лопатку, перевернул яйца (они начали подгорать) и кивнул на стол. — Садись. Я дожарю. Кэтрин опустилась на деревянную скамью, глядя, как этот колючий, злой, чужой парень аккуратно распределяет ветчину по сковороде, не позволяя ей пригореть. Запах жареных яиц и хлеба наполнил кухню домашним теплом. Она вдруг поняла, что это первый завтрак в её новой жизни. Когда с завтраком было покончено, они ели молча. Тишина на кухне казалась плотной, только звон вилок о керамические тарелки да редкое поскрипывание старого деревянного пола под ногами Тео, когда он потянулся за водой. Кэтрин доела последний кусочек хлеба, вытерла губы тыльной стороной ладони и уже собралась встать, чтобы убрать посуду, как Тео вдруг заговорил. — Сегодня вечером приедет мой дядя, — сказал он, не поднимая глаз. — Это его дом. Он радушно разрешил мне пожить здесь некоторое время. Он сделал паузу, и Кэтрин заметила, как его лицо едва заметно скривилось, словно слова, которые он собирался произнести, были горькими на вкус. — Но есть одно условие. Она замерла, не донеся тарелку до раковины. Тео поднял на неё взгляд и выдохнул: — Он не должен знать твою историю. Кто ты была. Теперь ты Виолетта. И ты… — он помедлил, и желваки на его скулах напряглись, — ты моя невеста. Кэтрин уставилась на него, не веря своим ушам. — Что? — вырвалось у неё. — Только при таком условии, — жёстко продолжил Тео, не давая ей опомниться. — Поняла? — Что за бред? — Кэтрин нахмурилась, ставя тарелку на стол с глухим стуком. — Можно же сказать, что мы просто друзья. Или дальние родственники. Тео медленно покачал головой. — Нет. Слушай внимательно и не спорь. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и заговорил тише, словно боялся, что даже стены могут услышать: — Мой дядя Бернар — человек старых взглядов. Старых правил. Он не пустит в свой дом чужую девушку без объяснений. А объяснение «она просто знакомая» вызовет только лишние вопросы. Вопросы, на которые у нас нет ответов. Но если ты моя невеста… — Тео криво усмехнулся, — это всё объясняет. И закрывает рты. Кэтрин открыла было рот, чтобы возразить, но он продолжил, не давая ей и слова вставить: — Кроме того, это не просто формальность. Дядя владеет древней магией. Той, о которой в Хогвартсе даже не читали в самых старых фолиантах. И он поможет нам поставить печати. — Печати? — переспросила Кэтрин, чувствуя, как внутри закрадывается холодная тревога. — Печати, — повторил Тео, не отводя взгляда. — Они будут на тебе и на мне. Эта печать позволит мне видеть и слышать тебя, где бы ты ни была. Каждый твой шаг, каждое слово, каждый вздох — я буду знать. Кэтрин побледнела ещё сильнее, казалось, бледнее уже некуда. — Чтобы ты не сбежала, — жёстко пояснил Тео. — И не подумала связаться с Гарри. Или с Драко. Или с кем-то из ваших гриффиндорских друзей. Он сделал паузу, давая её словам осесть в воздухе. — Таковы условия договора. Я уже дал слово. Тебе придётся просто смириться. Смириться. Это слово ударило Кэтрин, как пощёчина. В прошлой жизни её тоже заставляли просто смириться. Смириться с пророчеством, которое выбрало Гарри, а не её. Смириться с тем, что её сила нужна Тёмному Лорду, что её тело всего лишь сосуд, который можно выпить до дна. Смириться с тем, что близкие должны думать, будто она мертва. Смириться с ложью, с чужим лицом, с именем, которое не её. Смириться. Она сжала в руке вилку так сильно, что пальцы побелели, а металл жалобно скрипнул. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, медленный, настолько глубокий, что закололо в груди. — Хорошо, — сказала она тихо. Тео, кажется, не ожидал такого быстрого согласия. Он прищурился, изучая её лицо, но не нашёл там ни следа истерики, ни слёз. Только принятие. Такое же горькое, как его собственное. — Хорошо, — повторила Кэтрин, убирая вилку на стол. — Если так надо, чтобы выжить — значит, так надо. Она поднялась, не глядя на него, и направилась к лестнице. — Кэтрин, — окликнул её Тео, но она не обернулась. — Меня зовут Виолетта, — бросила она через плечо. — Запомни. Жених должен называть имя правильно. И скрылась в полумраке коридора. В своей комнате она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, давая себе минуту, всего одну минуту на то, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони дрожали. «Невеста», — пронеслось в голове. — «Невеста человека, который меня ненавидит. С печатью, которая превратит меня в подопытную крысу?» Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвила. Кэтрин — нет, Виолетта — отошла от двери и подошла к кровати. Фиолетовая книга так и лежала там, где она её бросила прошлой ночью на краю покрывала, прикрытая уголком подушки. Символ тускло блеснул в полуденном свете, пробивающемся сквозь щели в шторах. Она села на кровать, взяла книгу в руки. Обложка была прохладной, чуть шершавой, как бархат. И в этот раз Кэтрин не стала пролистывать страницы с презрением. Она открыла её. Первый лист — всё те же «Сказки Барда Бидля». Название, выведенное изящным старомодным шрифтом с виньетками по краям. Второй лист — пустой. Третий — тоже. Кэтрин нахмурилась и перелистнула дальше. Десять страниц. Двадцать. Вся книга была пуста, ни строчки, ни буквы, только пожелтевшая бумага, пахнущая воском и древностью. Она почувствовала, как в груди поднимается отчаяние. Опять. Опять ложь. Опять несбывшаяся надежда. Но в тот момент, когда пальцы уже сжались, чтобы захлопнуть, краем глаза она заметила едва уловимое движение. Словно чернила проступали на странице медленно, как проступает кровь из глубокой раны. Кэтрин замерла, не дыша. Буквы появлялись прямо у неё на глазах. Мерцающие, золотистые, они складывались в строки не на английском, не на латыни, а на языке, которого она никогда не видела, но почему-то понимала. «Та, кто носит чужое имя, читает чужую книгу. Чтобы увидеть правду, заплати правдой. Назови своё настоящее имя трижды. И тогда страницы откроются тебе». Кэтрин поднесла книгу ближе к лицу, вчитываясь. И тихо, почти беззвучно прошептала: — Кэтрин Поттер. Буквы не дрогнули. — Кэтрин Поттер. Строки замерцали ярче. — Кэтрин Поттер. И в тот же миг фиолетовая обложка вспыхнула холодным огнём, не обжигающим, но ослепительным. Кэтрин зажмурилась, а когда открыла глаза, книга… изменилась. Текст исчез. Вместо него на первой странице красовался всего один абзац, написанный знакомым, чуть наклонным почерком. Почерком Альбуса Дамблдора.

«Дорогая Кэтрин. Если ты это читаешь — значит, ты выжила. Значит, моя смерть не была напрасной, и ты нашла в себе силы принять чужую кожу. В этой книге нет сказок. Есть только одна правда — о том, кто ты есть на самом деле и почему Темный Лорд так боялся твоей силы. Ты не сосуд, Кэтрин. Ты ключ. Переверни страницу, когда будешь готова. Но помни: назад дороги уже не будет».

Она смотрела на эти строки, и слёзы, впервые за долгое время не от боли, а от чего-то, похожего на освобождение, текли по её чужим щекам, падая на пожелтевшую бумагу.