Среда

***

      Утро среды она ненавидит больше, чем утро понедельника.       В понедельник можно просто выйти на лед и делать вид, что все хорошо. В среду — нельзя. В среду — весы. Среда — это день, когда ложь сгорает дотла, превращаясь в безжалостные цифры на табло.       Ника просыпается за пятнадцать минут до будильника — в пять сорок пять. Лежит в темноте, глядя в потолок общежитской комнаты. Антон на соседней кровати дышит ровно. Сегодня он проснулся первым — небывалое дело — и теперь лежит, уставившись в телефон. — Никусь, — шепчет он в тишину. — Ты как? — Спала, — врет она. — Не бойся весов. Ты весишь меньше, чем я. — Тох, завались.       Антон вздыхает и замолкает. Он знает, что для нее это не про цифры. Это про контроль, про страх, про бабушкины слова «ты слишком худая, внучка», про собственное отражение в зеркале, которое всегда кажется чуть толще, чем вчера. Паша ругал ее за отказ от ужина. Новый тренер... новый тренер вообще не говорит о еде. Только о весе. «Сбрось кило», «ты потяжелела», «легче — выше прыжок».       Арсений Попов не знает, что в тринадцать она запиралась в туалете после ужина и смотрела в белую стену, считая до ста, чтобы не пойти на кухню за добавкой. Не знает, что до сих пор, если весы показывают на триста граммов больше, внутри все сжимается в тугой узел паники.       Никто не знает. Даже Антон. Даже бабушка. — Ладно, — она садится на кровати. Волнистые волосы рассыпаются по плечам, на утро они особенно непослушные — сбиваются в тугие кудри, которые невозможно уложить в пучок без моря шпилек. — Пошли. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. — Оптимистка, — Антон вздыхает и натягивает спортивные штаны.       В зале хореографии уже горит свет.       Они приходят первыми — ровно к семи утра, как сказано в расписании. Сергей Матвиенко сидит на стуле, попивая зеленый чай из термоса. — Доброе утро, мои хорошие, — он поднимает глаза от планшета. — Выспались? — Как убитые, — кривится Антон, но улыбается. С Сережей легко. С Сережей не страшно.       Ника кивает, не говоря ни слова. Она прислоняется к стене, снимает кроссовки. Босиком пол холодный, но она не надевает носки — так честнее, что ли. Весы не обманешь тканью.       В 7:10 заходит Арсений.       Он сегодня опять в черном — черные джоггеры, черная футболка с длинным рукавом, черные кроссовки. Волосы влажные — кажется, он уже успел пробежать утреннюю пробежку или поплавать. Или все сразу. Ника подозревает, что Арсений Попов вообще не спит — только сидит в своей кабинетной темноте и смотрит видео их прокатов, замедляя до покадровой прокрутки. — Начинаем, — коротко бросает он. И кивает на весы.       Антон идет первым. Он снимает толстовку, остается в одних штанах и футболке. Встает на платформу. — 73,8, — озвучивает Сергей.       Арсений смотрит на планшет, сверяет с прошлой неделей. — Минус триста граммов, — голос без эмоций. — Приемлемо. Но ты должен быть легче. — Это все мышцы, Арсений Сергеевич, — парирует Антон, спрыгивая с весов. — Я качаю пресс! — Качай дальше. Прохорова.       Ника задерживает дыхание.       Она снимает толстовку — под ней тонкая майка и лосины. Кожа бледная после зимы, в синяках на бедрах (борт на тренировках — ее лучший друг и злейший враг). Она медленно ступает на весы, стараясь распределить вес равномерно.       Сергей наклоняется. — 52,8.       Тишина.       Ника стоит не дыша. 52,8. На четыреста граммов больше, чем в прошлую среду. Это много. Это катастрофа. Это — жир.       Она не поднимает глаз, но чувства взгляд Арсения. Прожигающий, холодный, рентгеновский. — На прошлой неделе было 52,4, — произносит он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Чем ты питалась? — Обычно, — ее голос не дрожит. Она годами тренировала этот голос. — Гречка, курица, овощи. — Добавка была? — Нет.       Антон рядом напрягается — она чувствует это кожей. Он знает, что она врет. Позавчера они ходили в кафе с Сергеем после тяжелой тренировки, и она позволила себе кусок морковного пирога. Один. Малюсенький. Она потом не спала ночь, прокручивая в голове калории. — Сбавь углеводы, — отрезает Арсений. — И исключи сладкое. В твоем возрасте метаболизм уже не детский, Прохорова. Каждый лишний грамм — это сантиметр недокрута.       Ника кивает, сглатывая комок в горле. Со стороны это похоже на покорность. Внутри — уничтожение. Она уже придумала, как будет голодать следующие дни. Чай без сахара. На обед — один огурец. Вечером — беговая дорожка до седьмого пота.       Она сходит с весов, натягивает толстовку, кутаясь в нее, как в броню. — Шастун, — внезапно поворачивается Арсений. — Ты сегодня после обеда идешь к спортивному врачу. На контроль. Прохорова — завтра в восемь утра. Проверим суставы. — У меня все нормально, — быстро говорит Ника. — Я сказал — проверим, — в голосе Попова появляется металл. — Я не спрашиваю разрешения.       Она поднимает глаза. Встречается с его ледяным взглядом. И вдруг, впервые, замечает странное. В его глазах — не только требовательность. Там еще... что-то другое. Беспокойство? Нет. Скорее, подозрение. Он знает. Или догадывается.       Она первая отводит взгляд.        — Хорошо, Арсений Сергеевич.              Тренировка в этот день — ад.       Ника выкладывается так, будто завтра не будет льда. Она прыгает, вращается, скользит. Каждый выезд с каскада — под контролем. Арсений стоит у бортика, как статуя, и молчит. Молчание хуже любой критики. Критику можно отбить, можно согласиться, можно разозлиться. Молчание говорит: «Ты не дотягиваешь даже до комментария».       После третьего часа она чувствует, как левая нога начинает противно ныть. Правая, больная, пока терпит — возможно, из солидарности. Синяк под коленом разросся до размеров кулака — вчера она неудачно упала с тройного лутца, ударившись коленом об лед. Ничего страшного. Стерпится-слюбится. — Прохорова, вращение, — командует Арсений. — В комбинацию.       Она заходит на либелу — поза «ласточка», корпус вниз, нога вверх. Держит. Потом смена ноги, заклон. Красиво. Арсений молчит. — Добавь скорость, — только и говорит он.       Она добавляет.       Голова кружится. Пятно перед глазами — крошечное, черное, на краю периферии. Она не ела завтрак. Только кофе без сахара. Это плохая идея на трехчасовую тренировку, но идеи сейчас — не ее конек.       Она заканчивает вращение, отъезжает к бортику, хватается за него, делая вид, что поправляет лезвие конька. — Все нормально? — это Антон подъехал с другой стороны, шепчет, чтобы не услышал тренер. — Да, — отрезает она. — Ты бледная. — Я всегда бледная. — Завтракала? — Шаст, не сейчас.       Антон вздыхает, но отстает. Он знает, что когда Ника в таком настроении, лезть бесполезно. Она станет колючей, как еж, и уколет больнее, чем планировала.       Арсений издает короткий свисток — перерыв.       Ника сползает по бортику на скамейку. Внутри все трясется. Руки холодные. Она делает глоток воды из бутылки — желудок скручивает спазмом.       Она смотрит на Попова. Тот стоит в другом конце площадки, что-то обсуждает с Сергеем, жестикулирует, показывая положение рук во вращении.       Он даже не смотрит в ее сторону.       «А чего ты хотела? — спрашивает она себя. — Похвалы? Услышишь от него. Когда выиграешь Европу. И то — может быть».       Она вспоминает, как Паша гладил ее по голове после удачных прокатов. «Умница, моя радость». Тепло, уютно, по-человечески. Арсений — это морозный ветер в лицо. Он не гладит. Он требует. И в этом есть своя правда: чемпионов по головке не гладят. Но иногда Нике так хочется просто услышать: «Ты справишься, девочка».       Она достает телефон.       Одно сообщение от бабушки: «Внученька, сегодня рыбу запекаю. Приедешь в выходной? Я соскучилась. Целую, спину держи».       Ника улыбается уголками губ. Бабуля. Единственный человек на земле, который любит её не за медали.       «Приеду, ба. Жди», — пишет она. Очень не хочется расстраивать бабушку. Но как же она поедет, когда на носу все эти соревновани.       И убирает телефон, потому что Арсений уже идет обратно к бортику, и его взгляд говорит: «Перерыв кончился, бездельники».       Вечером, после тренировки, в раздевалке.       Ника сидит на скамейке, сняв коньки. Левая нога — та, что с синяком — распухла. Не сильно, но заметно. Она осторожно ощупывает колено — боль острая, но терпимая. Главное, что не хрустит. Если не хрустит, то ничего не сломано.       Антон рядом, натирает мозоли на ногах специальным кремом. — Слушай, Вероничка, — говорит он, не поднимая головы. — Ты это... с едой не перегибай. Ладно? — Я нормально питаюсь. — Ты сегодня ничего не ела. — Яйцо съела на завтрак. — Ты кофе выпила. Я видел.       Она молчит. — Ника, — Антон поднимает голову, его глаза — обычно смешливые — сейчас серьезны и темны. — Я не хочу, чтобы ты... ну. Травмировалась. Или еще что. Ты нам нужна. Мне нужна. — Тошка, прекрати. — Не прекращу. Ты единственная, кто не бесит меня через десять минут общения. — Он усмехается, пытаясь разрядить обстановку. — Если ты сломаешься, мне придется разговаривать с Сережей. А он говорит только о позитиве. Я застрелюсь.       Ника невольно улыбается. Настоящая улыбка, а не дежурная. — Не застрелишься. У тебя еще нет золота Олимпиады. — И не будет, если ты не будешь рядом. Ты мой талисман, Ник.       Она фыркает, швыряет в него носком. — Иди ты. — Иду-иду, — Антон встает, собирает вещи. — Но ты подумай. Ладно? Обещай, что будешь есть. — Обещаю, — легко врет она.       Антон уходит, и Ника остается одна.       Она смотрит в зеркало. Зеленые глаза на бледном лице. Волнистые волосы растрепаны, выбились из пучка. Синяки на ключицах — там, где борт ударил вчера. И огромный, расползающийся фиолетово-желтый кровоподтек на левом колене.       «Красавица, — думает она с горечью. — Мисс Вселенная».       Звонит телефон. Бабушка. — Вероника, — голос старческий, немного дрожащий. — Ты как? Не переутомляешься? — Все хорошо, бабуль, — Ника зажмуривается, чтобы не расплакаться. — Тренируемся. Новый тренер строгий. — Строгий — это хорошо. Баловать некому. А ты не худей больше, слышишь? Я вчера твою фотку с прошлого чемпионата смотрела — одни глаза остались.       Ника кусает губу. Бабушка не знает про весы. Не знает про среду. Не знает про Арсения, который одним взглядом способен заставить ее чувствовать себя жирной тушей. — Я нормально, ба. Честно. — Ладно, верю. Приезжай в выходной. Рыбу запечем, как ты любишь. — Обязательно.       Она кладет трубку.       Сидит в пустой раздевалке, прижимая телефон к груди, и считает до ста.       Раз. Два. Три. Она справится.       Семьдесят восемь. Семьдесят девять. Она станет чемпионкой.       Девяносто девять. Сто. Даже если этот холодный, молчаливый тренер никогда не скажет «молодец».       Она встает, убирает коньки в сумку, застегивает молнию.       Завтра — новый день. Завтра — лед. Завтра — очередная попытка доказать, что она достойна большего, чем просто «нормально».