Часть 1. Бесприданница

      Лондон встретил Близу дождём.       Она прижалась лбом к холодному стеклу наёмного экипажа и смотрела, как серые улицы сменяются более широкими, а потом и вовсе превращаются в просторные площади с особняками, чьи фасады были увиты мокрым плющом. Карета катила по брусчатке, подпрыгивая на стыках, и каждый толчок отдавался в висках усталостью после двух дней пути. — Сядь прямо, — тётя Маргарет поправила перчатку и покосилась на племянницу с тем особенным выражением, которое означало: «ты снова всё делаешь неправильно». — Спина, плечи, подбородок. Леди не разглядывает улицу, как деревенская девчонка, впервые увидевшая каменные дома.       Близа выпрямилась. Подбородок задрался, плечи расправились. Она поймала своё отражение в тёмном стекле и едва узнала себя: чужая причёска, которую сооружала горничная тёти целый час, чужое платье — тёмно-синее, скромное, но из хорошей ткани, купленное специально для сезона на последние отложенные деньги. Чужое выражение лица — послушное, почти кроткое.       Фальшивое. — Вот так, — одобрила тётя и снова уткнулась в молитвенник. — Помни, девочка: ты здесь не для удовольствия. Твой отец болен, поместье заложено, и если ты не найдёшь партию в этом сезоне, к Рождеству мы все останемся на улице. Буквально.       Близа ничего не ответила. Она знала это лучше тёти: последний разговор с отцом перед отъездом до сих пор стоял в ушах. «Прости, что не смог обеспечить тебе приданого, — сказал он, лёжа в постели, бледный до синевы. — Всё, что я могу дать, — честное имя. И его, боюсь, недостаточно».       Честное имя. В Лондоне, где титулы покупаются и продаются, как акции на бирже, честное имя обедневшего барона значило примерно столько же, сколько прошлогодний снег. Карета остановилась.       Особняк тёти Маргарет — а точнее, её покойного мужа, графа Эшфорда, — стоял на тихой улице в стороне от фешенебельных кварталов, но всё ещё прилично. Три этажа, облупившаяся кое-где лепнина, массивная дубовая дверь. Слуги высыпали встречать: тётя держала дом в строгости и экономии, но видимость соблюдала неукоснительно. — Комнаты для мисс Близы готовы? — тётя скинула плащ на руки дворецкому. — Ванну, чай, и пусть горничная разберёт вещи. Завтра у нас приём у леди Кавендиш. Это наш первый выход. От него зависит всё.       Близа прошла в отведённую ей спальню — маленькую, но уютную, с окном в сад. Села на край кровати. Сжала руки на коленях, чтобы не дрожали.       Она не боялась Лондона. Она боялась себя — своего острого языка, своей привычки говорить правду в глаза, своей неспособности притворяться. В провинции это сходило с рук. Здесь — будет стоить всего.       Утро началось с пытки.       Горничная тёти, пожилая женщина с ледяными пальцами и непреклонным выражением лица, трудилась над причёской Близы битый час. Шпильки вонзались в кожу, волосы стянули так туго, что заболели корни. Потом последовало платье — бледно-зелёное, с узким лифом и юбкой, в которой Близа чувствовала себя колоколом. — Не вертись, — тётя оглядела её критически, поправила кружево на воротнике. — Скромно. Прилично. Никаких лишних украшений, ты не должна выглядеть так, будто пытаешься пустить пыль в глаза. — Я и не пытаюсь, — заметила Близа. — Вот и не пытайся. Богатые женихи чуют отчаяние за милю. Твоя задача — выглядеть так, будто тебе всё равно. Загадочно. Недоступно. — Но мне не всё равно. — А это, дорогая моя, никого не волнует. — Тётя взяла её за подбородок сухими пальцами. — Запомни три правила. Первое: улыбайся, но не слишком широко. Второе: говори по-французски, только если к тебе обратятся, и то — короткими фразами. Третье: ни в коем случае не спорь. С мужчинами не спорят. С женщинами не спорят. Со старшими не спорят. Ты поняла?       Близа молча кивнула. Внутри что-то сжалось в тугой узел.       Приём у леди Кавендиш проходил в её городском особняке — огромном, светлом, с зимним садом и гостиной, вмещавшей человек пятьдесят. Когда Близа вошла под руку с тётей, её накрыло волной звуков: смех, звон фарфора, шорох юбок, приглушённые голоса. Пахло духами, чаем и сдобой.       Она никогда не видела столько роскошных нарядов одновременно. Дамы в шёлках и бархате, с бриллиантами в ушах и жемчугами на шеях. Джентльмены в сюртуках, с тростями и моноклями. Все говорили одновременно, перебивая, но не вслушиваясь — светская беседа напоминала жонглирование пустыми шарами. — Графиня Эшфорд! — Леди Кавендиш, хозяйка, величественная дама с седыми буклями, поплыла навстречу. — И ваша племянница, как мило. Мисс Близа, кажется? — Мисс Близа, — подтвердила тётя, подталкивая племянницу вперёд. — Дочь барона. — О, барона, — леди Кавендиш скользнула по Близе оценивающим взглядом. В этом взгляде читалось: «бесприданница, но, по крайней мере, не уродина». — Присаживайтесь, дорогая. Сейчас будут читать стихи. Вы любите поэзию? — Люблю, — честно ответила Близа. — Чудесно. Лорд Блэквуд привёз новый сборник из Франции. Говорят, весьма… смелый.       Их усадили в круг дам, где какая-то девица с осиной талией уже декламировала что-то нараспев. Близа слушала минуту, две, три — и поняла, что стихи ей не нравятся. Сладкие, приторные, бессмысленные. Сплошные розы, лунный свет и вздохи.       Когда девица закончила, раздались вежливые аплодисменты. — Очаровательно, — вздохнула леди Кавендиш. — Мисс Близа, а вам что думается?       Тётя сжала её локоть предупреждающе. Не спорь.       Близа открыла рот. Закрыла. А потом всё-таки сказала: — Мне кажется, в этом стихотворении луна упоминается девять раз. Возможно, автору следовало бы выходить на улицу почаще и смотреть на неё, а не только писать.       Повисла тишина.       Кто-то поперхнулся чаем. Девица-поэтесса покраснела. Леди Кавендиш подняла бровь так высоко, что та почти скрылась под буклями. Тётя Маргарет издала звук, похожий на сдавленный стон.       Близа поняла, что произошло. Правило номер три. Нарушено. В первые же пятнадцать минут. — Какая оригинальная точка зрения, — процедила леди Кавендиш ледяным тоном. — Весьма… свежая. — Моя племянница утомилась с дороги, — вставила тётя, поднимаясь. — Прошу простить нас.       Пойдём, дорогая.       Она вывела Близу из гостиной почти бегом. В коридоре, подальше от чужих ушей, остановилась и схватилась за сердце. — Ты… ты… — у неё не хватало слов. — Я же сказала: не спорить! — Я не спорила. Я высказала мнение. — В свете это одно и то же! — тётя прижала платок ко лбу. — Господи, дай мне сил. Первый же выход — и ты уже выставила нас посмешищем. — Стихи действительно были ужасны. — Да мне плевать на стихи! — прошипела тётя. — Ты не понимаешь: теперь леди Кавендиш расскажет всем, что племянница графини Эшфорд — провинциальная дикарка с острым языком. И ни один приличный джентльмен к тебе не подойдёт. — Может, это к лучшему. Если джентльмену не нравится, когда женщина имеет мнение, — мне такой джентльмен не нужен.       Тётя посмотрела на неё долгим взглядом, в котором смешались отчаяние и неожиданное уважение. А потом вздохнула: — Ты вся в мать. Такая же невозможная. Ладно, поехали домой. Сегодня вечером бал у лорда Ривза. Это наш второй шанс. И, ради всего святого, — держи язык за зубами.       Бал у лорда Ривза был событием, открывавшим сезон. О нём говорили за месяц, к нему готовились, на него съезжался весь Лондон — от захудалых баронетов до герцогов. Ривз был богат, влиятелен и, по слухам, чертовски опасен для тех, кто переходил ему дорогу. Но об этом говорили только шёпотом.       Особняк Ривза сиял сотнями свечей. Огромная бальная зала, три ряда окон, оркестр на возвышении, мраморные колонны, увитые живыми цветами. Близа вошла и на мгновение забыла, как дышать. — Не глазей по сторонам, — прошипела тётя. — Ты здесь не в театре. Ты на сцене.       Их провели в залу. Тётя сразу нашла знакомых дам и увлекла Близу за собой, представляя её направо и налево: «Моя племянница, дочь барона… только что из провинции… первый сезон…»       Близа улыбалась. Кивала. Делала книксен. Повторяла заученные фразы. «Рада знакомству». «Да, Лондон чудесен». «Нет, никогда прежде не бывала на таком балу». Внутри неё росло глухое раздражение.       Она чувствовала на себе взгляды — оценивающие, как у леди Кавендиш, или снисходительные, как у юных девиц, чьи приданые исчислялись пятизначными цифрами. Она была чужая здесь. И все это знали.       Прошёл час. Тётя болтала с приятельницами. Кавалеры приглашали девиц на танцы — Близу не пригласил никто.       Она отошла к стене и встала там, как велела тётя: спина прямо, подбородок вверх, на лице — лёгкая полуулыбка. Идеальная статуя. Идеальная пустота.       Музыка играла вальс. Пары кружились по паркету, мужчины вели дам уверенно и легко, женщины скользили, едва касаясь пола. Близа следила за ними и думала о том, что отец когда-то учил её танцевать — в их старом зале, под звуки расстроенного пианино. «Спину держи, дочка. И не смотри под ноги — смотри на партнёра. Партнёр — это всё».       Она моргнула, отгоняя воспоминания.       И в этот момент её взгляд наткнулся на мужчину у противоположной стены.       Он стоял так же, как она: отдельно от толпы. Чёрный фрак сидел на нём безупречно, но без щегольства. Белая рубашка. Никаких украшений, кроме простой булавки в шейном платке. Тёмные волосы, строгие черты лица. Он не улыбался. Не болтал. Не вертел головой в поисках собеседников.       Он смотрел прямо на неё.       Близа замерла. Ей полагалось бы опустить глаза — так предписывал этикет. Но она не опустила. Потому что устала притворяться. Потому что этот человек, кем бы он ни был, смотрел на неё не как на бесприданницу, не как на товар, не как на провинциальную дурочку.       Он смотрел с интересом. Холодным, острым, но — интересом. — Кто это? — шёпотом спросила Близа у тёти, которая как раз оказалась рядом.       Тётя проследила за её взглядом и побледнела. — Святые небеса. Это герцог Нортумбрийский. — И что с ним не так? — С ним всё не так, — тётя перекрестилась незаметно. — Он не появлялся в Лондоне пять лет. С тех пор как его брат… — она осеклась. — Не смотри на него. Отвернись. Он опасен.       Но Близа не отвернулась.       А герцог Нортумбрийский отлепился от стены и пошёл через залу. Прямо к ним. Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. Шёпотки бежали по залу волнами. Близа слышала обрывки: «…отшельник…», «…брат…», «…не может быть…».       Он остановился в двух шагах.       Поклонился — сдержанно, без подобострастия. — Добрый вечер. Голос низкий, спокойный. Близа почувствовала, как тётя вцепилась ей в локоть. — Добрый вечер, ваша светлость, — пролепетала тётя, приседая в книксене.       Он едва взглянул на неё. Его глаза — серые, холодные, но не злые — были прикованы к Близе. — Я не имею чести знать ваше имя, — сказал он. — Но хотел бы исправить это. Вы позволите пригласить вас на танец?       Тётя издала сдавленный звук. Близа чувствовала, как десятки глаз сверлят ей спину.       Этикет требовал согласиться — отказ герцогу был немыслим. Но этикет не требовал от неё быть искренней.       Она подала руку. — Близа, — сказала она просто, без титулов и реверансов. — И да, вы можете пригласить меня на танец.       Он взял её руку. Ладонь оказалась сухой и твёрдой. Пальцы сомкнулись аккуратно, но крепко.       Они вышли в круг.       Оркестр заиграл вальс. Его правая рука легла ей на талию — легко, почти невесомо, но так, что она почувствовала: он ведёт. Она положила левую ладонь ему на плечо и на мгновение ощутила под тканью сюртука стальную мышцу.       Они закружились.       Он танцевал безупречно — без показной грации, но с точностью, которая выдавала годы практики. Близа следовала за ним, чувствуя, как спадает напряжение. В танце не нужно было говорить. В танце она была свободна.       Но молчание не могло длиться вечно. — Вы не спросили моего имени, — сказала она, когда они сделали первый круг. — Я знаю ваше имя. Я слышал, как графиня представляла вас. — И всё же подошли. — Да. — Почему?       Он помолчал. Поворот. Её юбка взметнулась, задев его ноги. — Потому что вы единственная в этом зале смотрели прямо, — сказал он наконец. — А не в пол.       Близа чуть не сбилась с шага. — Это комплимент? — Нет. Наблюдение. — Тогда и я сделаю наблюдение. — Она подняла на него глаза. — Вы приехали в Лондон впервые за пять лет. Все говорят, что вы ищете жену. — Все правильно говорят. — А я приехала в Лондон впервые в жизни, — продолжила она, — и мне нужен богатый муж, чтобы спасти семью от разорения.       Он чуть прищурился. Никакой насмешки — скорее, оценка. — Вы всегда так откровенны? — Нет. Только когда устаю притворяться. А я очень устала за сегодня.       Они сделали ещё круг. Музыка нарастала. — Это очень неосмотрительно, — сказал он наконец, — говорить такие вещи незнакомцу на первом же балу. Что, если я расскажу об этом всему Лондону? — Вы не расскажете. — Почему вы так уверены? — Потому что, — она улыбнулась краешком губ, — тогда вам придётся объяснять, почему вы подошли к бесприданнице с острым языком и протанцевали с ней весь вальс. А вы, ваша светлость, кажетесь человеком, который не любит объясняться.       Он не улыбнулся в ответ. Но что-то в его глазах изменилось — едва заметно, как трещинка во льду. — Вы опасная женщина, мисс Близа. — Я не опасная. Я просто не умею играть по правилам. — Это одно и то же.       Музыка закончилась. Они остановились. Вокруг зааплодировали оркестру. Пары расходились, но Леви не отпускал её руку. — Я нанесу вам визит завтра, — сказал он негромко. — Если вы не против. — Я могу быть против? — Можете. Но я всё равно приду.       Он отпустил её ладонь. Поклонился. И ушёл — сквозь расступающуюся толпу, провожаемый изумлёнными взглядами.       Близа осталась стоять посреди залы. Сердце колотилось где-то в горле. Она не понимала, что сейчас произошло. Но она знала одно: всё, чему учила её тётя, только что полетело в пропасть.       И ей это нравилось.       Тётя Маргарет возникла рядом, бледная как полотно. — Что. Он. Тебе. Сказал? — Завтра нанесёт визит.       Тётя открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Господи, — выдохнула она. — Господи боже мой.       Близа посмотрела в сторону, куда ушёл герцог, но его уже не было видно. Только зал, свечи, пары, готовящиеся к следующему танцу.       И шёпотки.       Много шёпотков.