VI

Заброшенный храм клана Годжо стоял в горах к западу от Токио уже больше трёх столетий. Построенный в эпоху Эдо как фамильное святилище, он давно утратил своё религиозное значение, но сохранил кое-что более важное: уединение. Густой бамбуковый лес окружал его со всех сторон, отгораживая от мира плотной стеной зелени. Высокие стебли бамбука тихо постукивали друг о друга на ветру, создавая ритмичный, почти медитативный звук. До ближайшего города было два часа езды по серпантину, и это делало храм идеальным убежищем. Годжо приезжал сюда в детстве с отцом — до того, как тот умер. После смерти родителей храм стал его тайным местом, куда он сбегал, когда давление клана становилось невыносимым. Здесь он научился медитировать. Здесь он впервые активировал «Бесконечность» осознанно, а не рефлекторно. Именно сюда он привёл Макиму. Они добрались глубокой ночью, мокрые насквозь после дождя, уставшие после битвы и разговора, который изменил всё. Годжо отодвинул тяжёлую деревянную дверь — она заскрипела, как старая женщина, которую разбудили посреди сна, — и пропустил Макиму внутрь. Сделал приглашающий жест, слегка поклонившись — шутливо, но с ноткой искреннего уважения. Внутри было темно. Пахло старой древесиной, ладаном и чем-то ещё — может быть, временем, которое здесь текло иначе. Годжо зажёг несколько свечей, расставленных по периметру комнаты, и их тёплый, дрожащий свет осветил скромное убранство: татами на полу, старый алтарь в углу с потускневшей позолотой, свиток с каллиграфией на стене и низкий столик с чайным набором — стареньким, но бережно хранимым. Никаких современных удобств, кроме небольшого генератора в подсобке и горячего источника позади храма. — Добро пожаловать в моё убежище, — сказал Годжо, разводя руками. — Скромно, но здесь есть всё необходимое: крыша, стены и никаких надоедливых старейшин. И, бонусом — лучший вид на бамбуковую рощу во всей префектуре. Правда, сейчас темно, так что вид придётся представить. Макима медленно прошлась по комнате. Её мокрые туфли оставляли следы на деревянном полу — тёмные, влажные отпечатки, которые постепенно высыхали. Она остановилась у свитка, разглядывая иероглифы. Её красные волосы, всё ещё мокрые после дождя, потемнели и тяжелыми прядями облепили плечи и спину. — «Бесконечность начинается в сердце, а не в глазах», — прочитала она вслух, слегка наклонив голову. — Это девиз клана? — Это написал мой прадед. Тот самый, чей призрак якобы здесь обитает. — Годжо пожал плечами, проходя к очагу. — На самом деле он просто любил пафосные афоризмы. Семейная черта. — Яблоко от яблони, — заметила Макима, и в её голосе послышался отголосок улыбки. — Эй! — Годжо притворно возмутился, оборачиваясь. — Мои афоризмы не пафосные. Они гениальные. — «Я сильнейший» — это не афоризм, Годжо. — Ладно, один-ноль в твою пользу. Он сходил в подсобку — маленькую кладовку за алтарём — и принёс два полотенца и сухую одежду. Для Макимы у него нашлось только кимоно — старое, принадлежавшее ещё его матери, но ничего более подходящего в храме не было. Оно было бережно сложено и хранилось в деревянном сундуке вместе с другими семейными вещами. — Душ находится снаружи, рядом с горячим источником, — сказал он, протягивая ей полотенце и кимоно. — Горячая вода есть, но напор так себе. Извини, пятизвёздочный сервис временно недоступен. — Я не жалуюсь, — ответила Макима, принимая вещи. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — прохладные и всё ещё влажные, — и оба сделали вид, что не заметили этого. Хотя оба заметили. — Я пока растоплю очаг и приготовлю чай, — сказал Годжо, отводя взгляд. — Не хватало ещё, чтобы ты простудилась. — Демоны не простужаются. — Тогда не хватало ещё, чтобы ты ходила мокрая. Это просто неэстетично. Макима покачала головой — то ли осуждающе, то ли с нежностью, она сама ещё не определилась, — и вышла наружу, в темноту, где шумел бамбук и пахло мокрой землёй после дождя. Когда она вернулась через полчаса, Годжо сидел у очага и помешивал угли. Он тоже переоделся — в простое тёмно-синее юката с широкими рукавами, которое небрежно запахнул на груди, оставив открытой часть торса. Ткань была старой, чуть выцветшей, но чистой. Мокрые белые волосы он высушил полотенцем, и теперь они торчали во все стороны ещё больше обычного — если такое вообще было возможно. Огонь в очаге уже разгорелся как следует, и по комнате разливалось приятное, сухое тепло. Макима вошла бесшумно — как всегда. Кимоно, бледно-голубое с серебристыми цветами, сидело на ней идеально, будто было сшито специально. Ткань мягко облегала плечи и грудь, а широкий пояс подчёркивал тонкую талию. Распущенные волосы — уже не мокрые, но ещё влажные после купания в горячем источнике — падали на плечи, отливая в свете очага тёмной медью. От неё пахло чем-то чистым и чуть травянистым — наверное, мылом, которое хранилось в подсобке. В полумраке, освещённая только огнём и свечами, она выглядела как призрачная принцесса из старых легенд — из тех, что рассказывают о лисицах-оборотнях, которые спускаются с гор, чтобы испытать человеческое сердце. Годжо поднял на неё взгляд и замер. Его рука с кочергой зависла над очагом. — Что? — спросила она, уловив его реакцию. — Ничего, — он покачал головой, но не отвёл глаз. — Просто... ты красивая. Я, кажется, не говорил тебе этого раньше. Ну, официально. С оформлением, с печатью, с нотариальным заверением. — Ты говорил, что я симпатичная. Продавцу в баре с мороженым, когда думал, что я не слышу. — Ты слышала?! — У меня отличный слух. — Она позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — И у тебя нет причин смущаться. Это было... мило. Годжо рассмеялся — легко и свободно, и этот смех разрядил остатки напряжения, которые всё ещё висели в воздухе после битвы. Смех отозвался эхом под сводами старого храма и улетел в темноту за окнами. — Ладно, — сказал он, похлопывая по татами рядом с собой. — Садись. Чай почти готов. А потом... поговорим. — О чём? — Обо всём. О том, что будет дальше. О том, как нам быть вместе, когда весь мир против. О том, куда мы поедем, когда всё уляжется. — Он сделал паузу. — О том, что я чувствую. Макима села напротив него, поджав под себя ноги. Кимоно собралось мягкими складками вокруг её тела. В свете очага её золотистые глаза с концентрическими кольцами казались почти человеческими — тёплыми, живыми, лишёнными обычного холодного блеска. — Ты правда веришь, что у нас получится? — спросила она. Её голос прозвучал тихо, почти уязвимо. Годжо налил чай в две глиняные чашки — старые, с потрескавшейся глазурью — и протянул одну ей. Их пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз он не отдёрнул руку. — Я верю, что мы можем попробовать. Это больше, чем у меня было вчера. И намного больше, чем у меня было месяц назад, когда я впервые увидел тебя через дорогу с мороженым в руке и подумал: «Ого, вот это да». — Ты так подумал? — Я подумал именно так. «Ого, вот это да». — Он улыбнулся. — Я был очень красноречив в своих мыслях. — А если не получится? Если весь мир действительно ополчится против нас и мы не сможем... — Тогда мы хотя бы узнаем, что попытались. И это будет самый интересный провал в моей жизни. Макима поднесла чашку к губам. Чай был горьковатым — зелёный, грубого помола, — но согревал изнутри, разливая тепло по всему телу. — Ты никогда не боишься? — спросила она, глядя в чашку. — Боюсь, — признался Годжо, и его голос стал тише, серьёзнее. — Я боюсь потерять учеников. Юджи, Мегуми, Нобару — они единственные, ради кого я готов нарушать правила. Боюсь, что не справлюсь с ответственностью. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что я не тот, кем себя считаю. Что все мои силы — всего лишь иллюзия, и я никого не смогу защитить. Макима молчала, ожидая продолжения. Она видела, что он говорит правду — ту самую, которую никогда не показывает на людях. — И ещё я боюсь, — он поднял глаза и посмотрел ей прямо в лицо, — что ты исчезнешь. Что всё это окажется сном, или трюком, или просто временной иллюзией, и я снова останусь один. В этой пустой белой комнате, которую я вижу во сне. — Я не иллюзия, — тихо сказала Макима. Она поставила чашку на поднос. — Докажи. Он произнёс это слово — и воздух между ними изменился. Стал плотнее. Горячее. Наполнился тем же электричеством, которое возникало перед их битвами, но теперь это электричество было иного рода. Не боевого. Интимного. Макима поставила чашку на поднос. Медленно, не разрывая зрительного контакта, поднялась. Её босые ноги бесшумно ступали по татами. Она обошла очаг — языки пламени на мгновение осветили её силуэт, обрисовали изгиб бёдер под тонким шёлком, — и опустилась на колени рядом с Годжо. Близко. Очень близко. Так близко, что он чувствовал тепло её тела. — Как мне доказать? — спросила она. Её голос прозвучал низко, с той самой бархатной хрипотцой, которая всегда заставляла его сердце биться быстрее. Годжо повернулся к ней. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её дыхание на своих губах — теперь совершенно точно не воображаемое, а реальное, тёплое, с лёгким привкусом чая. Видел золотистые искры в её глазах — кольца радужки слегка расширились, заполняя пространство зрачка. Слышал, как бьётся её сердце — «Шесть Глаз» улавливали даже это, даже ритм, даже малейшие перепады пульса, которые участились. — Останься, — сказал он. Его голос прозвучал ниже, чем обычно, и в нём не было ни следа привычной иронии. — Сегодня. И завтра. И послезавтра. Просто... останься. Со мной. Макима подняла руку и коснулась его щеки — так же, как тогда у пруда с сакурой. Но теперь её прикосновение не было мимолётным. Оно задержалось. Её прохладные пальцы легли на его скулу, а большой палец провёл по краю нижней губы, стирая невидимую каплю чая. Годжо закрыл глаза и прижался щекой к её ладони, как человек, который слишком долго был лишён прикосновений. — Я здесь, — сказала она. — Я остаюсь. Он открыл глаза. Голубые — яркие, как небо после грозы. И она увидела в них то, что раньше скрывалось за маской шута, за повязкой, за бесконечными шутками и легкомысленным поведением: обнажённую, беззащитную потребность. Потребность быть не Сильнейшим, не оружием, не лидером. Просто мужчиной. Просто Сатору. — Макима, — выдохнул он. — Не говори ничего, — прошептала она, приближая лицо к его лицу. — Просто будь со мной. Их первый поцелуй после склада был совсем другим. Там, под дождём, в разрушенном здании, это был поцелуй-столкновение — жёсткий, отчаянный, с привкусом крови и битвы. Здесь, в тишине заброшенного храма, освещённого только огнём очага и дрожащим светом свечей, это был поцелуй-узнавание. Медленный, осторожный, полный вопросов и ответов. Губы Годжо были тёплыми и мягкими. Он целовал её нежно, почти благоговейно, будто она была чем-то хрупким и драгоценным — хотя оба знали, что она способна разрушать города одной силой мысли. Но именно сейчас, именно здесь она не хотела быть сильной. Она хотела быть просто Макимой. Просто женщиной в его руках. Его пальцы запутались в её всё ещё влажных волосах — он провёл по ним, расчёсывая пряди, убирая их с лица. Другой рукой он обхватил её за талию, притягивая ближе. Ткань кимоно была прохладной и скользкой под его пальцами. Её руки легли на его плечи и медленно скользнули вниз, ощущая рельеф мышц сквозь тонкую ткань юката — плечи, грудь, напряжённый живот, — и остановились на поясе, который держал его одежду закрытой. Поцелуй углублялся, становился более требовательным, но всё ещё сохраняя ту особую нежность, которая была между ними только здесь и сейчас. Их языки встретились — сначала робко, затем увереннее. Годжо тихо застонал в поцелуй, когда Макима прикусила его нижнюю губу — ту самую, что была рассечена во время битвы. Прикусила осторожно, почти невесомо, но достаточно, чтобы напомнить о себе. — Ты дрожишь, — прошептал Годжо, отрываясь от её губ. Его дыхание было неровным, грудь вздымалась под тканью юката. — Я не привыкла... к такому. — К поцелуям? — К близости, — поправила она. — К тому, что кто-то может касаться меня не для того, чтобы подчиниться или умереть. К тому, что кто-то может смотреть на меня так, как ты смотришь сейчас. — Тогда привыкай, — он улыбнулся и поцеловал её в лоб — нежно, заботливо, как не целовал никого и никогда. — Потому что я планирую касаться тебя много. Очень много. Каждый день. Его губы оставили дорожку поцелуев — медленных, горячих, влажных. Лоб. Веки — сначала правое, потом левое, чувствуя, как её ресницы трепещут под его губами. Скулы — мягкие и невероятно красивые. Уголки губ — сначала левый, потом правый, пока она не издала тихий, удивлённый вздох. Подбородок. Ямочка под ним. Он спускался ниже: шея — туда, где бился пульс, быстрый и неровный, — ключицы, выступающие из-под ткани, ямочка между ними, куда он поцеловал особенно долго. Макима запрокинула голову, закрывая глаза, и впервые позволила себе просто чувствовать. Не анализировать, не контролировать, не просчитывать последствия. Чувствовать. Каждое прикосновение его губ отзывалось в ней электрическим разрядом. Каждое его дыхание на коже заставляло внутренности сжиматься в сладком спазме. Это было похоже на потерю контроля — и одновременно на обретение чего-то большего. Годжо потянул за пояс её кимоно. Ткань, поддавшись, разошлась с тихим шелестом. Под ней не было ничего, кроме её собственной кожи. Он замер. Огонь из очага бросал золотистые блики на её обнажённое тело. Грудь — небольшая, изящная, с бледно-розовыми сосками, которые затвердели от прохладного воздуха и его прикосновений. Живот — плоский, гладкий, с едва заметной линией мышц под бледной кожей. Бёдра — округлые, женственные, создающие мягкий контраст с общей стройностью фигуры. В свете пламени она казалась живой статуей, сошедшей с древнего алтаря. — Ты невероятно красива, — сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. Только искренность. Только восхищение. — Я не знаю, как я прожил двадцать восемь лет, не видя тебя такой. Макима открыла глаза и посмотрела на него. В свете очага его глаза сияли, как драгоценные камни — ярко-голубые, с крошечными искрами света, которые, казалось, исходили из самой глубины. Она видела в них своё отражение — обнажённую, уязвимую, настоящую. Такой, какой никогда не видела раньше. Не демона. Не госпожу. Не живое воплощение контроля. Женщину. Просто женщину. — Иди ко мне, — сказала она, протягивая к нему руки. — Я хочу чувствовать тебя. И он пошёл. Они занимались любовью на старом футоне перед очагом, и пламя отбрасывало танцующие тени на деревянные стены храма. Всё происходило медленно, словно под водой, словно время здесь текло иначе — гуще, плотнее, насыщеннее. Каждое прикосновение было осознанным, каждый поцелуй — изучением, каждый стон — откровением. Годжо снял юката — просто распахнул и сбросил с плеч, — и теперь их тела соприкоснулись полностью, кожа к коже. Он был горячим — почти обжигающе горячим, — и Макима впитывала его тепло, как земля впитывает дождь после долгой засухи. Она провела ладонями по его груди, ощущая твёрдые мышцы, редкие светлые волосы, бешеный ритм сердца под ладонью. Он был живым. Настоящим. Тёплым. Её. Он раздевал её медленно, с наслаждением, хотя раздевать уже было нечего — кимоно давно соскользнуло на татами. Вместо этого он изучал её тело губами и пальцами, как карту, которую хотел запомнить наизусть. Изгиб талии — он провёл языком по этой линии, от бока до пупка, и Макима вздрогнула, издав тихий, сдавленный звук. Мягкость груди — он взял её в ладони, чувствуя, как твёрдые соски упираются в его пальцы, и наклонился, чтобы взять один в рот. Медленно, осторожно — сначала обвёл языком, чувствуя, как она выгибается навстречу, как её пальцы сжимают его плечи. Затем втянул сосок глубже, посасывая с ритмичной нежностью, и Макима застонала — низко, гортанно, совершенно забыв о контроле. Он переключился на вторую грудь, уделяя ей столько же внимания — губы, язык, лёгкие укусы, от которых она вздрагивала и зарывалась пальцами в его волосы. Его имя слетело с её губ — тихое, хриплое, полное желания: «Сатору...» — и от звука этого имени, произнесённого ею, у него перехватило дыхание. Он спустился ниже. Линия рёбер, которую он обвёл языком, чувствуя, как она дышит — часто, прерывисто. Живот, на который он выдохнул горячий воздух, прежде чем поцеловать. Внутренняя сторона бёдер — нежная кожа, которую он целовал долго, мучительно долго, приближаясь к самому сокровенному месту, но не касаясь его. Макима металась под ним, её дыхание сбилось, её пальцы сжимали его плечи, оставляя полумесяцы от ногтей. — Пожалуйста, — выдохнула она. — Сатору, пожалуйста... — Пожалуйста — что? — он поднял голову, и его голубые глаза встретились с её золотыми. — Я хочу тебя. Всего. Сейчас. Он понял без слов. Он переместился выше, нависая над ней на локтях, и Макима раздвинула бёдра, принимая его. Он вошёл в неё медленно — очень медленно, — давая ей привыкнуть, давая себе почувствовать каждую секунду этого слияния. Она была горячей, влажной, невероятно тугой, и ощущение было настолько острым, что Годжо застонал сквозь стиснутые зубы. Это было совершенно иначе, чем она представляла. В её фантазиях — а они были, она не могла отрицать, — это было похоже на их битвы: жёстко, быстро, на грани боли и экстаза. Но реальность оказалась другой. Он двигался медленно, размеренно, заполняя её не только физически, но и эмоционально. С каждым толчком, с каждым слиянием их тел она чувствовала, как стены между ними рушатся. Как исчезает «Контроль», исчезает «Бесконечность», исчезает всё, что разделяло их раньше. Остаётся только это: движение, ритм, дыхание, тепло. Он смотрел на неё. «Шесть Глаз» видели всё — каждую эмоцию, промелькнувшую на её лице, каждое сокращение мышц, каждую капельку пота на виске. Но сейчас он не анализировал. Он просто впитывал, запоминал, сохранял где-то глубоко внутри. — Смотри на меня, — прошептал он, чуть ускоряя ритм. — Пожалуйста, смотри на меня. Я хочу видеть тебя. Настоящую. Она открыла глаза. Их взгляды встретились — золотые кольца и голубые искры, — и в этот момент всё остальное перестало существовать. Не было ни магов, ни демонов, ни совета, ни правительства, ни старейшин, которые охотились бы на них, ни мира, который не принял бы их. Был только он — Годжо Сатору, который двигался внутри неё, который смотрел на неё с такой откровенной, такой незащищённой любовью, что у неё перехватывало дыхание. И была она — Макима, которая впервые позволяла кому-то видеть её настоящую. Без брони. Без контроля. Без масок. — Я люблю тебя, — выдохнул он, и слова эти вырвались сами, без подготовки, без стратегии, без плана. — Я знаю, — ответила она, и в её глазах блеснули слёзы — первые за всю её бесконечно долгую жизнь. — Я тоже тебя люблю, Сатору. Он ускорил ритм — уже не мог сдерживаться. Его движения стали глубже, резче, интенсивнее. Макима встречала каждый толчок, приподнимая бёдра, и их тела двигались в едином, древнем как мир ритме. Звук их дыхания, тихие стоны, влажные звуки сливающихся тел — всё это наполняло старый храм, смешиваясь с потрескиванием дров в очаге и шумом бамбука за окнами. Оргазм накрыл их почти одновременно — они достигли пика вместе, словно даже в этом были равны. Макима вскрикнула — сдавленно, сквозь зубы, выгибаясь дугой и впиваясь ногтями в его плечи. Её внутренние мышцы сжались вокруг него в ритмичных спазмах, и Годжо застонал, чувствуя, как волна наслаждения накрывает его с головой. Он кончил глубоко внутри неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и его тело сотрясала крупная дрожь. Тепло разливалось внутри неё — горячее, пульсирующее, живое. Они лежали потом, переплетённые телами и дыханием, не разрывая объятий. Его голова покоилась на её плече. Её пальцы медленно, успокаивающе гладили его по спине — вдоль позвоночника, от шеи до поясницы и обратно. Огонь в очаге догорал, отбрасывая последние, умирающие тени на стены. Где-то снаружи пели ночные цикады, и их стрекот смешивался с тихим шумом бамбука. — Ты в порядке? — спросил Годжо тихо. Его голос был хриплым, расслабленным. — Я не знаю, как называется это состояние, — ответила Макима. Её голос звучал задумчиво, почти удивлённо. — Я никогда не испытывала его раньше. Это как... пустота. Но не страшная. Спокойная. Как будто я отпустила всё, за что держалась годами, и теперь просто... парю. — Может, счастье? — Может быть. — Она повернула голову и посмотрела на него. Их лица были так близко, что она могла видеть крошечные золотистые крапинки в его голубых радужках. — Это пугает меня. — Меня тоже, — признался он. — Но, знаешь, в этом и смысл. Если тебе не страшно — значит, это не важно. Страх — это цена, которую мы платим за то, что действительно ценно. — Это лучший из афоризмов клана Годжо? — Это лучший из моих афоризмов, — он улыбнулся. — Я только что его придумал. Он поцеловал её в висок — нежно, заботливо — и притянул ближе к себе, укутывая одеялом, которое каким-то чудом оказалось рядом. Макима закрыла глаза и позволила себе раствориться в его тепле. В его запахе — чай, дым очага, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. В ритме его дыхания — ровном, успокаивающем. В биении его сердца — медленном, размеренном, живом. Впервые за всю свою бесконечно долгую жизнь она заснула в чьих-то объятиях. И впервые ей снились не планы и не стратегии, не контроль и не власть, не бесконечные коридоры правительственных зданий и не лица подчинённых. Ей снился он. Сатору. Идущий к ней сквозь бесконечную белую пустоту — без повязки, без очков, с протянутой рукой. Улыбающийся. И она шла ему навстречу.