Часть 3

Проснулась я в сумерках. В пентхаусе царила гулкая, дорогая тишина. Голова была тяжелой, и хотелось есть. Я встала, поправила свитшот и вышла в гостиную. Свет не горел, только огни вечерней Москвы за окнами создавали причудливые тени на стенах. Киняева нигде не было видно. Тишина была мне на руку - я не собиралась ждать, пока мне снова подсунут меню с киноа. Кухню я нашла быстро -  холодный металл,  подсветка и идеальный порядок. Просто не кухня, а операционная. Здесь всё казалось настолько стерильным, словно еду здесь никогда не готовили, а просто синтезировали. Я открыла массивный холодильник. Внутри - стройные ряды упаковок, бутылок и контейнеров. Никакой привычной «домашней» еды, сплошной фуд-дизайн. Я поморщилась. Но в глубине, за какими-то затейливыми соусами, обнаружила обычную нарезку сыра, хлеб и ветчину. Видимо, горничные всё же ели что-то человеческое. Я достала доску и начала делать бутерброд. Спокойно, методично. Это простое действие возвращало мне чувство реальности. - Я думал, ты решишь умереть от голода из принципа. Я не вздрогнула. Хотя его голос раздался внезапно, прямо из темноты коридора и внутри все оборвалось от неожиданности. Я даже ножом не дернула – ему повезло. А ведь могла бы. Надо быть полным идиотом, чтобы подкрадываться в темноте к женщине с ножом в руках. Но ему повезло. Я просто закончила резать сыр, и только потом обернулась. Киняев стоял, прислонившись к дверному косяку. Он был в черном деловом костюме, но выглядел выжатым. Видимо, день в «Глобал Кинтек» прошел не так гладко, как ему хотелось бы. Он смотрел на меня, и в его взгляде была странная смесь раздражения и...желания. Он пожирал меня глазами, словно сам был голоден, но не до еды. Я посмотрела на него в упор, приподняла свой бутерброд, словно салютуя ему, и откусила кусок. Медленно. Глядя ему прямо в глаза. Он усмехнулся — на этот раз без издевки, скорее с горечью. - Значит, ветчина и хлеб. Мой шеф-повар завтра уволится от позора. Готовить надо нормальную еду, а не выставочные экспонаты, - подумала я. – тогда и увольняться не придется. Он зашел на кухню, нарушая мое личное пространство. Подошел к холодильнику, достал стеклянную бутылку с водой. Его движения были медленными, контролируемыми - но я чувствовала напряжение в каждой линии его тела. - Ты весь день проспала. Ты в курсе, что это защитная реакция психики? Ты просто сбегаешь от реальности, Лера. Но когда ты просыпаешься - я всё еще здесь. Когда это он успел психологом то стать? Я прожевала, запила водой из стакана, который нашла на стойке. Посмотрела на него, склонив голову набок, с легкой усмешкой. Мне было совершенно все равно, что он думал об этом. Он поставил бутылку на мрамор. Его пальцы скользнули по столешнице совсем рядом с моей рукой - слишком близко, слишком нарочито. Я отступила на полшага. Просто, чтобы он не давил присутствием. Он сделал шаг ближе. Теперь я чувствовала его тепло - жар его тела, запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то более человеческим. Усталостью. Адреналином. Желанием. Он навис надо мной, загоняя в угол между холодильником и стойкой. Его лицо было так близко, что я видела, как дрожат его ресницы, как напряжена челюсть. - Ты моя. Вся. Со своими закидонами, со своим молчанием, с этой твоей невыносимой улыбкой. Он протянул руку и очень осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся моей щеки. Я не отстранилась - просто застыла, не глядя на него. - Ты ненавидишь меня, - прошептал он, почти касаясь моих губ своим дыханием. - Я это чувствую. Но ты всё равно здесь. И ты будешь здесь завтра, и послезавтра. Пока не поймешь, что я - единственный человек в этом новом мире, которому ты не безразлична. Его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию моей челюсти, спускаясь к шее. Остановились на пульсирующей точке, где под кожей бешено колотилось сердце. - Чувствуешь? - его голос стал хриплым. - Твое тело не умеет врать так, как ты. Я медленно подняла руку. Он затаил дыхание, ожидая... чего? Пощечины? Ласки? Я просто аккуратно убрала его руку от своего лица. Отставила пустой стакан и, не проронив ни звука, прошла мимо него к выходу из кухни. У самой двери я обернулась. Посмотрела на него - он так и остался стоять у стойки, глядя мне в след. В его глазах было столько этой невыносимой, больной одержимости, что мне на секунду стало его почти жаль. Неправильное чувство, Лера, оборвала я себя. Нельзя жалеть врага. Я чуть заметно покачала головой и ушла в свою комнату. Не стала раздеваться. Из-за того, что проспала, весь день, сон теперь вообще не шел. Просто скинула кроссовки и забралась с ногами в кресло у окна, глядя на мерцающую сетку московских дорог. В комнате было темно, и это давало иллюзию безопасности. Но эта иллюзия рассыпалась в прах, когда я услышала тихий шорох открывающейся двери. Он не стучал. Ну,  конечно! В его понимании - это его дом, его крепость, и здесь нет дверей, которые закрыты для него. Киняев зашел медленно. Он уже снял пиджак и галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки. В полумраке его силуэт казался еще массивнее, перекрывая слабый свет из коридора. Он не подошел вплотную, остановился у изножья кровати, глядя на меня. - Не спишь? - голос был тихим, вибрирующим. Тупой вопрос. С очевидным ответом. На что он рассчитывал? Я не ответила. Даже голову не повернула. Продолжала смотреть на огни города, хотя затылком чувствовала его тяжелый взгляд. Он прошел вглубь комнаты и сел прямо на край кровати, напротив моего кресла. Слишком интимно. Слишком нагло. Почему то я не удивлена. - Знаешь, о чем я думаю, глядя на тебя? - начал он, и в его интонациях появилась та самая опасная откровенность, от которой в офисе становилось не по себе. - Я думаю о том, сколько усилий ты прилагаешь, чтобы казаться безразличной. Ты ведь юрист, Лера. Ты мастер контроля. Но твой пульс... я слышу его даже отсюда. Я медленно перевела взгляд на него. В темноте его глаза казались абсолютно черными провалами. Я чуть приподняла подбородок, глядя на него. Молчала. Киняев подался вперед, упираясь руками в колени. Расстояние между нами сократилось до опасного предела. - Ты думаешь, что если ты замолчишь, я исчезну? Нет. Я заполню эту тишину собой. Я буду приходить сюда каждую ночь. Буду смотреть, как ты спишь. Буду изучать каждую твою реакцию, пока ты не начнешь отвечать мне хотя бы взглядом. Он вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на подлокотнике кресла. Его рука была горячей, почти обжигающей. Я не выдернула руку - это было бы признанием слабости. Я просто посмотрела на его пальцы, сжимающие мои, а потом снова на него. В упор. Ледяным, оценивающим взглядом. Но у меня почему то не было иллюзий, что он его остановит. - Тебе противно? - прошептал он, и в голосе мелькнула та самая "тень боли", которую я видела в кабинете. — Или ты всё еще сравниваешь? С ним? Господи! О чем он вообще? Как я могу его сравнивать с Сергеем? Или даже с генералом! Он сжал мои пальцы чуть сильнее, нарушая все границы дозволенного. - Его здесь нет, Лера. Костенко - это прошлое, которое рассыпалось в пыль в том лесу. А я - это твоё единственное настоящее. Смелое заявление. Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Но я заставила себя аккуратно убрать его ладонь от своей. Скрестила руки на груди. Киняев замер. Потом поднялся. Навис надо мной, упираясь ладонями в подлокотники. Приблизился. Я чувствовала его горячее дыхание на губах. И отвернулась к окну. Он выпрямился, подошел к двери, задержался на пороге, не оборачиваясь. Но промолчал. Вышел и закрыл дверь. Я услышала тихий щелчок — на этот раз он, кажется, всё-таки запер её снаружи. Я осталась в темноте. Сердце колотилось в горле. Я посмотрела на свою руку, которую он сжимал. Кожа до сих пор горела. Снова эта проклятая реакция на него. Слишком сильная. Он того не стоил.