Часть 28

Несколько дней прошли относительно спокойно, в странном подобии обычной жизни. Я смирилась с обстоятельствами. Или притворилась, что смирилась, что было примерно одно и то же. Каждый день наш цирк- шапито неизменно появлялся в спорт зале на шестьдесят первом этаже. Спортивного костюма у меня до сих пор не было, наушников с плеером тоже. Это раздражало, но просить Киняева я не собиралась. Его банковская карта по прежнему упрямо лежала на краю огромного стола в гостиной. Он не забирал, я тоже к ней не прикасалась. Присутствие этого пластика между нами превратилось в какую-то негласную войну нервов. На улицу тоже больше не выходила. Там, среди людей, я еще острее ощущала свое одиночество и клетку. Не жизнь, а имитация. И молчаливая охрана за спиной только усугубляла это паршивое ощущение. Я всякий раз видела, как, переступая порог, он отчаянно надеялся найти меня в гостиной - живую, готовую поговорить, способную хоть как-то наполнить его пустой вечер. Но я упорно, кирпичик за кирпичиком, воздвигала между нами глухие стены. Сама не знала, зачем это делаю. Наверное, просто защищалась, яростно отталкивая любые его попытки создать иллюзию нормальной, семейной жизни. Единственное, где все оставалось по прежнему – когда он обнимал меня ночами, или без предупреждения приходил ко мне в душ. И я позволяла себе забыть обо всем на свете, окончательно растворяясь в его тяжелых руках, в его требовательных губах, в нем самом. Тогда для всей вселенной существовали только мы двое. Не было ни Зоны, ни Припяти, ни чужой реальности, ни этого проклятого пентхауса, который давил на меня своими стенами. Были только мы - он и я. Мужчина и женщина, которые зачем-то были отчаянно нужны друг другу. Но… неизбежно наступало холодное московское утро. И я снова закрывалась на все замки, уходила в глухую оборону, убегая от него, а может — и от самой себя. Я не знала.

***

В первый день ноября вечером Киняев снова попытался заговорить со мной за ужином. - Как твои дела? - спросил он тихо, как человек, который заранее знает, что услышит в ответ ледяное равнодушие, но всё равно упрямо пытается пробить стену. - Нормально, - ответила я, не глядя на него, и демонстративно продолжила ужинать. - Просто нормально? - А что конкретно ты хочешь услышать? - я подняла на него насмешливый, колючий взгляд. Он промолчал. Я отчетливо видела, как у него добела сжимается челюсть и каменно напрягаются широкие плечи. Как он бешено борется с мгновенным желанием перегнуть через стол, с силой схватить меня за руку и потребовать - именно жестко потребовать, чтобы я наконец посмотрела на него, чтобы сказала хоть что-нибудь, кроме этого убийственного, холодного отсутствия. Но он сдерживался. Пока ещё сдерживался. Пару минут мы ели в абсолютном молчании. В глухой тишине огромной столовой был слышен только раздражающий, резкий звон приборов о фарфор. - Костенко заморозил строительство проекта «Укрытие 2.0» в Припяти, - вдруг глухо произнёс Киняев. У меня внутри всё болезненно дернулось и перевернулось при одном упоминании Припяти и фамилии Сергея, но я сделала над собой колоссальное усилие, чтобы ни единым жестом не выдать своих эмоций. - Меня не интересуют твои дела, Деррик, - с ледяным сарказмом отрезала я. - Или ты предлагаешь мне искренне порадоваться за генерала? Он резко дернул углом рта, в глазах полыхнуло. - А просто по-человечески посочувствовать мне... тебе в голову, я полагаю, даже не пришло? - А почему я должна сожалеть, что Костенко прекратил какие-то твои очередные тёмные махинации в Зоне? - раздражённо удивилась я. Нет, про генерала сейчас не хотелось вспоминать вообще. Эта рана слишком сильно кровоточила. Но, судя по всему, Костенко не давал покоя не только мне одной. - Только Костенко в голове, да?! - Киняев со злостью швырнул вилку с ножом на стол. Приборы упали с глухим, дребезжащим стуком. - Какая тебе разница, что у меня в голове? - я упорно не поднимала на него взгляда, с показным, выверенным равнодушием продолжая аккуратно резать мясо на тарелке ровными кусочками. Есть уже не хотелось абсолютно. Но смотреть на него сейчас было выше моих сил. - Какая мне разница, что у тебя в голове?! - переспросил он опасно, натягиваясь как струна. - Какая разница?! — его голос упал до зловещего, хриплого шепота. - Какая разница, Лера?!! Я физически почувствовала, как между нами начинает с треском электризоваться воздух. - Костенко. Генерал. Этот грёбаный придурок, который так и не пришёл за тобой! Оставил тебя здесь, в моём пентхаусе, а ты всё ещё сутками думаешь только о нём! И ты спрашиваешь, какая мне разница?!! Я наконец отложила приборы и посмотрела ему прямо в глаза. -Я не думаю о нём, - соврала я, глядя на него абсолютно покойным, стеклянным взглядом. - Ты врёшь! - он резко вскочил с места, с грохотом отшвыривая тяжелый стул назад. - Ты постоянно, черт тебя дери, думаешь о нём! Я вижу, как ты часами стоишь и смотришь в окно! Ты ждёшь его! - Я не жду... - Врёшь! - он со всей силы ударил широкой ладонью по столу так, что фарфоровые тарелки подпрыгнули и зазвенели. - Врёшь, Лера! Я же вижу это! Вижу, как ты смотришь на город, как ты тяжело вздыхаешь, когда думаешь, что тебя никто не видит! Я тоже встала, резко отодвинув свой стул. - Это вообще не про Костенко, Деррик! - Нет?! А про что тогда?! Про шубу? Про карточку на столе, которая до сих пор там лежит? Про то, что я, как идиот, говорю, что люблю тебя, а для тебя всё это - просто досадное, мелкое недоразумение?! Его голос теперь был абсолютно ледяным. И это было гораздо страшнее, чем если бы он кричал на пределе связок. - Это про то, что я нахожусь здесь в гребаном плену уже несколько недель! - вскрикнула я, чувствуя, как срываются тормоза. - Про то, что я понятия не имею, что с моим братом! Что с остальными! Про то, что ты держишь меня здесь как... - Как кого, Лера?! - зашипел он, в два широких шага обходя стол и вырастая передо мной. - Как свою любимую женщину?! Как единственное, что вообще имеет хоть какой-то смысл в моей проклятой жизни?! - Как пленницу! - выдохнула я ему в лицо, чувствуя, как бешеная кровь закипает в венах. - Как дорогую вещь! Которая почему-то должна быть по гроб жизни благодарна за брендовые шмотки и за то, что ты милостиво спишь со мной рядом! Его лицо мгновенно потемнело от ярости. - Вещь? - тихо, пугающе тихо произнёс он. - Ты для меня вещь? Когда я каждую ночь засыпаю с одной единственной мыслью - что со мной будет, если ты уйдёшь? Когда я работать, сука, не могу, потому что всё время думаю о том, как далеко ты сбежишь, если я дам тебе хотя бы один свободный сантиметр?! Я отчетливо слышала, как дрожит его голос. Как дикая, накопленная боль прорывается сквозь его хваленый ледяной контроль. - Да! Потому что это убогая философия обычного тюремщика! - кричала я прямо в его перекошенное лицо. - Для меня ты не принц на белом коне, Деррик! Ты тот, кто просто украл у меня жизнь! Дальше всё произошло в долю секунды. Его рука резко взлетела вверх, и он единым махом наотмашь смахнул мою тарелку со стола. Она с оглушительным грохотом упала на элитный паркет, осколки фарфора и остатки еды разлетелись во все стороны. Следом полетела вилка. Потом нож. - Тюремщик?! - он окончательно тонул в собственном сумасшествии. - Да! - выкрикнула я, уже не в силах остановиться. - Ты похитил меня, Деррик! Ты держишь меня тут, как породистую собаку на коротком поводке. Да, ошейник золотой - я не спорю! Только это ни хрена не про любовь, которой ты так красиво прикрываешься! Весь этот бред выглядит нормально только в твоей больной, изломанной голове! Я сама в ту же секунду испугалась собственной жестокости. Я видела, как под моим ударом что-то в его лице безвозвратно разломалось. Как он сделал тяжелый шаг ко мне, и я инстинктивно отступила на шаг назад. Он резко перехватил со стола свой бокал с вином и со всей силы швырнул его в панорамное окно. Толстое стекло башни «Федерация» даже не звякнуло - оно было слишком прочным. Но дорогое темное вино сплошной густой полосой разлилось по прозрачной поверхности, медленно стекая вниз, словно свежая кровь. - Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя?! - бешено закричал он. - Хочешь?! Ну так иди! Вон дверь! Вали куда угодно в этом мире без документов, без единой копейки денег, без имени! Костенко не пришёл за тобой, понимаешь ты это или нет?! Твой великий генерал тебя просто забыл! Слово «забыл» ударило под дых с такой силой, что потемнело в глазах. Потому что я это знала. Где-то глубоко внутри я это уже очень давно понимала. Но то, что он озвучил это вслух, напомнил сделало невыносимо больно. - Заткнись, Деррик! - я в каком-то беспамятстве схватила со стола оставшуюся глубокую тарелку и швырнула в его сторону. Она с легкостью пролетела в сантиметре от его уха и с треском разбилась о стену. - Почему?! - он страшно рассмеялся, но это вообще не было похоже на смех. - Потому что правда глаза колет?! Потому что ты прекрасно понимаешь, что в твоей жизни остался только я один?! Я схватила свой стакан с соком. На мгновение замерла, весомо ощущая его тяжесть в пальцах, и зло прищурилась. - Не смей, - угрожающе прошипел он. - Да щас! - я размахнулась и швырнула в него стакан. Он успел увернуться в сторону. Стекло разбилось о стену позади него красивым, взрывным фейерверком хрусталя вперемешку с рубиновыми брызгами гранатового сока. - Ненавижу! - я кричала, уже сама не понимая, про кого именно говорю. Про генерала? Про Киняева? Про саму себя? - Я ненавижу себя за то, что я здесь! За то, что я с тобой! За то, что я... Я не успела договорить. Потому что в следующую секунду Деррик с глухим рыком схватил тяжеленный массивный стул и с размаху швырнул его в противоположный конец столовой. Мебель упала с жутким грохотом и треском разлетающегося в щепки дорогого дерева. - Я даю тебе абсолютно всё! - кричал он, тяжело дыша. - Всё! А ты сидишь тут и сутками думаешь про своего Костенко, который даже упоминания твоего не стоит! Я ошарашенно смотрела на него - на его лицо, буквально искажённое от дикой боли и ярости, на всё его мощное тело, напряжённое до предела, и отчетливо понимала: это был уже не Деррик. Это был опасный, раненый монстр, которого я создала своими собственными руками. - Иди к дьяволу, Киняев, - выплюнула я ледяным, звенящим голосом. - Со всей своей любовью, со своими шубами и со своей проклятой, больной одержимостью. Я развернулась и быстрыми шагами вышла из столовой. Он не пошёл за мной. Но стоило мне сделать всего несколько шагов по длинному коридору, как за моей спиной раздался оглушительный, страшный треск. Судя по звуку, второй массивный стул с размаху полетел прямиком в огромный стеклянный буфет с его элитной, коллекционной посудой. Нас накрыло лавиной нескончаемого, звенящего погрома. Эксклюзивный хрусталь и дорогой фарфор разлетались в мелкую крошку, с грохотом осыпаясь на паркет. Я замерла на месте, втянув голову в плечи. Звук бьющегося стекла всё нарастал, заставляя стены пентхауса буквально вибрировать от его разрушительной ярости. Я закрыла глаза, понимая: мы снова разнесли этот проклятый пентхаус в клочья. Мы просто не умели иначе. Я не пошла в спальню — делать там было совершенно нечего. Чуть ли не бегом бросилась в его кабинет, плотно закрыла за собой тяжелую дверь, надеясь отгородиться от этого сумасшествия, и вплотную подошла к массивному стеллажу с книгами, слушая, как бьется моё сердце. Я стояла у шкафа и механически, судорожно водила пальцем по кожаным корешкам, хотя от слез и адреналина абсолютно ничего перед собой не видела. Толстой. Достоевский. Булгаков… «Война и мир», «Преступление и наказание», «Мастер и Маргарита»… Строчки сливались в одну сплошную, размытую полосу. Читать не хотелось. Вообще ничего в этой жизни не хотелось, кроме одного - немедленно перестать думать о том кошмаре, который только что произошел в столовой. Дверь кабинета с оглушительным треском распахнулась, едва не слетев с петель. Деррик стоял на пороге, тяжело, прерывисто дыша, как загнанный, смертельно раненый зверь. Его белая рубашка была наполовину расстегнута на груди, вся в багровых пятнах от пролитого вина, а в глазах горел сумасшедший, первобытный огонь. На лице застыла ярость, которая даже не думала утихать. - Мы не договорили, - процедил он сквозь плотно сжатые зубы. - Мы всё договорили. Отвали от меня, - я упрямо повернулась к шкафу спиной, продолжая делать вид, что рассматриваю книги. - Повернись ко мне! Обойдётся. Я демонстративно игнорировала его. Услышала его тяжелый, стремительный шаг к себе. Секунда - и его пальцы намертво стальным капканным хватом сжали моё предплечье, резко и болезненно разворачивая к себе лицом. Его глаза были абсолютно безумными. Безумными и глубоко ранеными. - Костенко не стоит даже того, чтобы ты просто думала о нём, - раздельно, медленно произнёс он. Я почувствовала, как новая волна холодной, злой ярости поднимается из самой груди. - Не смей указывать мне, о ком мне думать, а о ком нет! - выплюнула я ему в лицо. - Он, в отличие от тебя, хотя бы дал мне выбор! Чего ты не делал никогда! Он хотя бы не держал меня в клетке, как комнатную собачонку! Я увидела, как резко вздрогнул его взгляд. Как внутри него в эту секунду что-то переломилось окончательно, с треском. - Он не пришёл за тобой, - мертвым, тихим голосом произнёс он. - За всё это проклятое время. Он не пришёл, Лера. Я пришёл. Я здесь. И я буду здесь всегда. - И что?! Полагаешь, это делает тебя лучше?! Да ни хрена подобного! Ты просто нашёл самый эффективный, ублюдский способ меня удержать! - Потому что я люблю тебя! - глухо, срываясь, крикнул он. - Ты болен! Ты одержим! - кричала я, понимая, что это одновременно и чистая правда, и самая страшная ложь. - Это не любовь, Деррик! Это ментальная болезнь! Он сделал быстрый шаг вперед, наваливаясь на меня всем весом. Отступать было физически некуда - за моей спиной были глухие книжные полки. Он намертво упёрся своей широкой грудью в мою грудь. - Скажи, что ты хочешь его, - бешено прошипел он мне в самые губы. - Скажи мне это прямо в лицо. Что ты хочешь быть с ним. - Я не... - Скажи! - Да! Я хочу его! - в слезах вскрикнула я, прекрасно зная, что вру. Безбожно вру сейчас и ему, и самой себе. - Я хочу быть с ним, а не с тобой! Я видела, как его лицо мгновенно стало землисто-темным, как до судороги напряглась челюсть, как по всему его телу прошла мощная волна напряжения. Что-то в нём окончательно рухнуло. Но вместо того, чтобы отпустить меня и уйти, он резко перехватил мою руку и с силой дернул на себя. - Нет, ты не хочешь его, - произнёс он пугающе тихо, почти зловеще. - Ты врёшь. Ты вообще везде и всем врёшь, Лера. Кроме как здесь. В темноте. Когда ты со мной. Его вторая ладонь жестко обхватила мою шею, силой поднимая мою голову вверх и заставляя смотреть на него. - Вот здесь ты со мной предельно честна. Вот здесь ты только моя. Он впился в мои губы жестоким, карающим поцелуем, и у меня оставалось всего два пути: либо упираться до последнего, либо окончательно утонуть. Но я выбрала третий вариант - ударить его. Я со всей силы размахнулась свободной рукой. Звонкий, хлесткий удар ладонью по его лицу с эхом разнесся по кабинету. Он даже не поморщился и не отпустил меня. Вместо этого он одним мощным движением подхватил меня под ягодицы и с силой швырнул спиной на огромный письменный стол. Тяжелые книги с шумом разлетелись во все стороны. Дорогая настольная лампа полетела на пол и с грохотом разбилась. Его тяжелая рука мгновенно обхватила мою талию, резко разворачивая, и я оказалась намертво прижата к гладкой поверхности стола. Деррик одним движением широко развел мне колени, встав между ними всем телом. Его глаза были полны первобытного бешенства и невыносимой, кричащей боли одновременно. - Деррик, остановись! - Нет, - выдохнул он, с треском срывая с меня футболку. Ткань порвалась в его пальцах. - Нет, Лера. Больше я не остановлюсь. Он резким движением сорвал с себя испачканную в вине рубашку, и она мокрой тряпкой полетела на пол. - Ты моя, - проговорил он сорванным, хриплым голосом, яростно целуя мою шею, ключицы, грудь, оставляя на бледной коже багровые, несмываемые следы своего безумного желания. - Скажи, что ты моя! - Нет! - задыхаясь, ответила я, даже когда его горячий рот жадно охватил мой сосок, даже когда я сама неосознанно выгнулась ему навстречу, чувствуя, как всё моё тело начинает крупно дрожать в его тисках. Я отчаянно пыталась оттолкнуть его, но мои пальцы сами собой запутались в его волосах, судорожно притягивая его к себе еще ближе. - Ты животное, Киняев… - со стоном выдохнула я, пока его губы жгли мою кожу, спускаясь по груди к животу. - Возможно, - глухо отозвался он, целуя мой живот. - Но ты сама этого хочешь. Он приподнял мои бёдра и одним резким движением стянул домашние штаны вместе с бельём. Его влажная ладонь скользнула между моих ног, и я обожглась об его пальцы - жёсткие, требовательные, безошибочно находящие именно то, что было нужно моему предавшему меня телу. - Скажи, - повторил он, снова впиваясь в мои губы с сокрушительной жестокостью, граничившей с чистым насилием. - Скажи мне это. - Я не хочу тебя! - в отчаянии соврала я, в то время как мои ноги уже сами, инстинктивно обвивали его талию, притягивая его сильнее. - Ты лжёшь, - он приподнялся на руках, глядя мне прямо в зрачки. - Ты всегда мне лжёшь, Лера. Он раздвинул мои колени еще шире и вошёл в меня с такой сокрушительной, первобытной силой, что тяжелый деревянный стол под нами издал жалобный звук протеста. Я громко закричала - не от физической боли, а от этой оглушительной, запредельной остроты ощущений. Его движения были жесткими, рваными, почти жестокими, в них не было ни капли прежней ласки, ни грамма нежности. Это было чистым владением. Наглядным утверждением его абсолютных прав. Это был его единственный способ доказать мне, что я его, что я до конца своих дней только его. Я исступленно выгибалась под ним, до крови впиваясь ногтями в его напряженную, мокрую спину. Это был не секс. Это была самая настоящая, кровопролитная война. Он двигался яростно, глубоко, требовательно, как будто с каждым мощным толчком пытался вбить в меня эту проклятую истину. Его сильные руки намертво держали мои бедра, прижимая к столу. Его рот безумно искал мой рот, мою шею, мою грудь. - Скажи, что ты моя, - хрипел он, и в его голосе было столько невыносимой боли и отчаяния, что мне становилось тяжело дышать. Но я упорно молчала. Вместо слов я начала целовать его сама - исступленно, дико, словно хотела полностью раствориться в нём и умереть прямо на этом столе. - Скажи, что ты моя! - рычал он, ускоряя темп, вбиваясь в меня мощно, глубоко, безжалостно. - Нет! - выдохнула я, одновременно сжимая ноги на его пояснице и прижимаясь к нему так крепко, что мы казались единым целым. Это была последняя, жалкая ложь. Я была его. Полностью, безвозвратно, со всеми потрохами, несмотря на всё моё ослиное упрямство. Я была его, и это осознание медленно убивало меня изнутри. - Ты моя, - шептал он мне прямо в губы, задыхаясь. - Ты же сама знаешь, что ты моя. - Нет, - я в беспамятстве укусила его за нижнюю губу. - Никогда. Но моё тело вопило об обратном. Оно судорожно пульсировало вокруг него, жадно принимало каждый его толчок, требовало его еще и еще. - Ты лжёшь, Лера, - он хрипло, победно усмехнулся, покрывая быстрыми поцелуями мою шею и оставляя новые следы. - Ты просто трусиха. - Нет, - повторила я, сама подаваясь ему навстречу и принимая его с точно такой же дикой жестокостью, с какой он меня брал. Мы оба находились в каком-то безумном состоянии экстаза, когда его тело окончательно слилось с моим, когда его рваное дыхание стало моим, когда мы превратились в один единый, измученный организм, раздираемый пополам желанием и отчаянием. Очередная сокрушительная волна оргазма с головой захлестнула меня, и я, окончательно теряя рассудок, громко закричала его имя: «Дима!», впиваясь ногтями в его плечи и цепляясь за него, как за единственный спасательный круг посреди тонущего корабля. Деррик вбился в меня в последний раз и резко замер внутри. Я физически чувствовала каждый мощный толчок, каждый импульс его судорожного удовлетворения и колоссального, выстраданного облегчения. Мы долго лежали так, тяжело переплетённые прямо на развороченном столе. Весь его вес давил на меня, его сильные руки всё ещё крепко держали мои бёдра. Потом он аккуратно обвил меня руками, бережно целуя мои мокрые волосы, лоб, щеку. - Я люблю тебя, - тихо сказал он в тишину кабинета. - Я знаю, - выдохнула я. И это было моё первое, самое честное признание. Нет, не в любви, а в том, что я наконец-то вообще услышала его. Что я приняла эту его страшную правду. Но потом... Потом я внезапно вспомнила. Вспомнила точно такой же массивный деревянный стол. 1986 год. Ещё живая, цветущая Припять. Кабинет для допросов в местном отделе КГБ. Молодой, уверенный в себе капитан Сергей Костенко. Другие руки. Другой мужчина, у которого никогда не было ко мне никаких вопросов, не было этой беспомощной неуверенности в глазах и этого отчаянного, умоляющего: «Скажи, что ты моя». Он просто брал то, что принадлежало ему по праву. Меня словно током ударило. С дикой, необъяснимой жестокостью я изо всей силы резко оттолкнула Деррика в грудь. Жестко отказала в банальных объятиях человеку, которого буквально минуту назад сама исступленно прижимала к себе, растворяясь в его безумной страсти. Его лицо мгновенно изменилось - дикая, смертельная боль пронзила его черты. Я отчетливо видела это в его потухших глазах, в том, как судорожно вздрогнуло его обнаженное тело, как каменно напряглась челюсть. - Лера... - глухо попробовал он протянуть руку. - Не трогай меня! - я неловко спустилась со стола, на ходу натягивая порванную футболку. Он не сказал мне ни одного слова. Вообще ничего. Он просто молча, неподвижно наблюдал со стороны за тем, как я спешно, дрожащими руками собираю с пола и натягиваю на себя одежду, как я судорожно пытаюсь ладонями стереть с кожи его свежие следы, его запах и само его присутствие. Мои ноги крупно, неудержимо дрожали. Всё моё тело внутри всё ещё сладко гудело от его близости. - Лера, пожалуйста... - в его голосе была чистая, неприкрытая мольба. Но я уже почти бегом уходила из разгромленного кабинета, направляясь в спальню и с грохотом захлопывая за собой дверь. И там, в удушливой темноте спальни, я пластом лежала на кровати, слушая его тяжелые, редкие шаги за дверью, его медленное, обреченное отступление обратно в кабинет. И я отчетливо понимала: я только что собственноручно, с треском разломала между нами что-то очень важное. Что-то, что еще минуту назад казалось абсолютно неломаемым.

***

В спальне стояла удушливая, мертвая тишина. Я лежала на огромной кровати, уставившись в потолок, и ловила каждый шорох за дверью. Сердце всё ещё никак не могло выровнять ритм после пережитого. Я ждала. Ждала, что дверь вот-вот снова распахнётся с грохотом, что он придёт - злой, требующий ответов, или, наоборот, притихший, готовый просто молча лечь рядом и притянуть к себе. Но за дверью было тихо. Слишком тихо для пентхауса, который ещё полчаса назад ходил ходуном от летящей мебели и бьющегося хрусталя. А потом сквозь гул в ушах я услышала едва уловимый, глухой звук закрывшейся входной двери. Далёкий щелчок замка. И следом абсолютное, звенящее одиночество. Он ушёл. Всю оставшуюся ночь я ворочалась в пустой постели, не в силах сомкнуть глаз. Простыни казались ледяными. Я куталась в одеяло, но оно не грело. На подушке всё ещё пахло им - его одеколоном, его кожей, его присутствием. Я зарывалась лицом в подушку и ненавидела себя. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного и того же: где он? Куда он мог поехать в третьем часу ночи, взвинченный, полураздетый, с разбитым лицом и сорванными нервами? К какой-нибудь из своих многочисленных женщин, чтобы забыться и доказать самому себе, что Лера Вершинина — не пуп земли? Внутри все сжалось от этой мысли. Нет. Он не пойдёт к кому-то другому. Не сейчас. Не после этого. Или это была надежда? Отчаянная, унизительная надежда, что я одна для него, что я важнее, чем его гордость? Идиотка. Ты просто идиотка, Лера. Я выдохнула, сцепив зубы. Куда он направился? В офис, глушить злость алкоголем и работой? Или просто гоняет на бешеной скорости по ночной кольцевой, рискуя разбиться к чертям? Я представила его машину на встречной полосе. Представила аварию. Огонь. Искореженный металл. Мне стало не по себе. Внутри все сжалось. Я встала с кровати и прошла к окну. Москва внизу была чёрная, с редкими огнями. Где-то там он. Где-то там он проводит ночь, вместо того чтобы лежать рядом со мной. Потому что я его выгнала. Я выгнала его своим сарказмом, своей холодностью, своей упрямой неспособностью просто сказать: я люблю тебя. Я не могла это сказать. Потому что если это вырвется - всё внутри разломается. Я разломаюсь. Я ненавидела себя за эти мысли, злилась на собственную слабость, но остановиться не могла. Ловушка захлопнулась: я выгнала его, но осталась заперта один на один с его отсутствием.