Часть 2. Она пустая.

Он уходил по ночам. Когда Алёна замирала у болота, глядя в чёрную воду невидящими глазами, а кикимора забиралась на дерево и застывала там, как нахохлившаяся птица, — тогда Васька спрыгивал с тёплого ещё мха и бесшумно скользил в чащу. Лапы несли его сами. Старая кошачья память вела туда, где однажды, несколько дней назад, он учуял запах, которого не должно было быть в этом лесу. Запах ладана, старого дерева и ещё чего-то — давно забытого, почти истлевшего, но живого. Он узнал этот запах. Так пахла церковь, куда Алёна бегала тайком от бабки, когда была маленькой. Там горели свечи, и на стенах висели лики, смотревшие строго, но без злобы. Васька тогда прятался под крыльцом и слушал, как девочка шепчет молитвы — не иконам, а ему, коту, потому что больше некому было шептать. Теперь этот запах вернулся. Но вместо церкви был лес, а вместо священника — странник, которого он нашёл спящим на поляне. Васька не сразу подошёл. Сначала он долго сидел в кустах, наблюдая. Человек спал на голой земле, подложив под голову мешок. В руке он сжимал деревянный крест — грубый, самодельный, вырезанный из берёзовой ветки. Кот принюхался: не пахло ни злобой, ни страхом, ни охотой. Только усталость. Такая же, как у него самого. На третью ночь Васька осмелился. Он вышел из кустов, сел напротив человека и сказал: — Ты зачем пришёл? Странник проснулся сразу — не вздрогнул, не закричал, а просто открыл глаза и долго смотрел на кота, моргая. Потом сел, потёр лицо ладонями. — Ты говоришь, — сказал он. Не вопрос, констатация. — Говорю. Ты не боишься? — Боялся бы — не пришёл. Васька тогда не стал расспрашивать. Он чувствовал, что этот человек не врёт, но и всей правды пока не говорит. Как и сам кот. Он просто спросил: — Ты можешь помочь ей? — Кому — ей? — Алёне. Мавке. Моей хозяйке. Человек помолчал, потом достал из-за пазухи маленький высохший цветок. Папоротник. Васька узнал его — такие цветы не растут в обычном лесу. Они появляются там, где грань между мирами тонка, и их дарят тем, кто собирается её перейти. — Может быть, — сказал странник. — Но для этого я должен встретиться с ней. И с кикиморой. — Они не придут к тебе. Ты должен прийти к ним. Но не сейчас. Сейчас они убьют тебя, даже не спросив. — Тогда когда? — Когда я скажу. Я буду тебя звать. Ты услышишь. Странник кивнул, спрятал цветок и снова лёг на землю. Васька постоял ещё мгновение, потом развернулся и ушёл в чащу. На сердце у него было тяжело — но впервые за долгое время не безнадёжно.

***

Он узнал о страннике за несколько дней до того, как нашёл его. Узнал от леса. Лес говорил с теми, кто умеет слушать, а Васька умел — не ушами, шерстью. Однажды, когда Алёна застыла у болота, а кикимора ушла на охоту, кот почувствовал, как земля под его лапами дрожит едва-едва, в такт чужим шагам. Шаги были неторопливые, осторожные, но не крадущиеся. Человек шёл прямо, не прятался, не петлял. И с каждым его шагом лес затихал — не пугался, а прислушивался. Так прислушиваются к больному, который кашляет в соседней избе: жалко, но страшно подойти. Васька пошёл на звук. Он шёл долго, обходя болота и кочки, пока не вышел на тропу, где человек оставил след. Один след — глубокий, с чётким краем подошвы. Рядом — ни второго, ни третьего. Будто человек ступал раз в час. Васька обнюхал след. Пахло потом, кровью и молитвой. Тогда он понял: этот не охотится, не бежит, не прячется. Этот ищет. Кот почти догнал его в тот же день, но не стал показываться. Он видел странника со стороны — сутулого, седого, с мешком за плечами и деревянным крестом на груди. Тот останавливался у каждого ручья, набирал воду в кружку, пил медленно, глядя в небо. Иногда шевелил губами — не читал, так разговаривал сам с собой. Или с кем-то невидимым. На вторую ночь Васька услышал, как человек молится. Не вслух — шёпотом, почти беззвучно, но кошачьи уши ловят даже тишину. Он молился не за себя. «Господи, дай мне сил дойти. Господи, прости их, они не ведают. Господи, помоги вспомнить». Васька тогда лёг под кустом и заплакал — беззвучно, по-кошачьи, скуля и вздрагивая. Он не плакал с тех пор, как умер под крыльцом. А теперь плакал, потому что впервые за годы кто-то пришёл в этот лес не убивать и не мстить, а просить и верить. Он решил позвать странника на поляну, к валуну. Не тогда, когда Алёна рядом, — она не примет. Не тогда, когда кикимора чует всё за версту. А когда они обе уйдут в деревню, к новой жертве. У них был ритуал: раз в седмицу они выбирали дом, сводили хозяев с ума, доводили до беды. В эти ночи лес пустел. Васька оставался один — стеречь пустоту. И тогда он мог привести человека. В канун того дня, когда они ушли к дому кузнеца (того самого, повешенного), Васька набрался смелости. Он нашёл странника на тропе, сел перед ним и сказал: — Сегодня ночью. Иди к валуну на поляне. Я буду ждать. — Я приду, — ответил человек. И не спросил, где валун и какая поляна. Будто знал. А теперь Васька сидел на холодном камне, смотрел на приближающиеся сумерки и ждал. Внутри у него всё дрожало — не от холода, от страха. Если странник не сможет — ничего не изменится. Алёна останется пустой, а он — старым котом, который гладит её мёртвые ноги в надежде на отклик. Если странник сможет — но не захочет? Если врёт? Если его убьют до того, как он скажет главное? Васька лизнул лапу, провёл ею по морде, снял набежавшую влагу. — Пожалуйста, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста, пусть получится. Лес молчал. Только ветер шевелил сухие листья на берёзах. А потом, далеко на востоке, Васька услышал шаги. Тяжёлые, усталые, но ровные. Кот выпрямился, поправил лапой шапку и замер. — Иди, — сказал он еле слышно. — Иди, странник. Я здесь. Я жду. Шаги приближались. Лес затихал. И в этой тишине старому коту показалось, что он слышит, как где-то далеко, на краю мира, поёт петух. Или это просто сердце стучало в ушах.

***

Кот не хотел спать. Он знал, что придёт сон, а во сне — Алёна. Не та, что сейчас, мёртвая и пустая, а та, живая, с тёплыми ладонями и смехом, который звенел, как разбитое стекло, но резал не кожу — душу. Васька боролся с дремотой, цеплялся когтями за явь, но тело было старым, а ночь — долгой. Он провалился. Сначала было тепло. Он лежал на печи, и Алёнкина рука гладила его по животу — медленно, невесомо, так гладят только самое дорогое. Девочка что-то шептала, но слов не разобрать — только интонация, ласковая, как мурлыканье мамы-кошки. Васька хотел открыть глаза, посмотреть на неё, но веки не слушались. Он чувствовал — она рядом. Она здесь. Она живая. А потом тепло ушло. Рука исчезла. Печь под ним стала холодной, как лёд. Васька открыл глаза — и увидел Алёну. Она стояла в трёх шагах, но расстояние было бесконечным. Не потому, что много вёрст, а потому, что она смотрела сквозь него. Глаза — пустые, как выскобленные плошки. Ни узнавания, ни боли, ни даже той чёрной ненависти, что жгла её в первые месяцы. Ничего. Он позвал — не мяукнул, крикнул по-человечески: «Алёнка!» Она не обернулась. Пошла прочь, в темноту, и с каждым её шагом мир сужался, сжимался, пока от поляны не остался только пятачок мха под кошачьими лапами. Васька побежал. Он бежал изо всех сил, лапы скользили по чему-то мокрому, холодному, но расстояние не сокращалось. Алёна шла не быстрее, чем он, но всегда оставалась ровно на три шага впереди. Он кричал, звал, плакал — она не слышала. Или слышала, но не хотела отвечать. В какой-то момент она остановилась, и Васька обрадовался — сейчас обернётся, сейчас увидит. Она повернула голову. Но лицо было чужим — не мавки, не человека, а кого-то третьего, без черт, без выражения, как пустая маска. И голос — не её, чужой, ледяной — сказал: «Ты не можешь мне помочь. Никто не может. Оставь меня». Васька закричал — и проснулся. Он лежал на мху, дрожа всем телом. Шерсть встала дыбом, лапы свело судорогой. Рядом никого — кикимора на дереве, Алёна у болота. Тьма стояла плотная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи. Кот прижался к земле, пытаясь унять дрожь, но не мог. Он знал, что это был не просто сон. Это было предупреждение — или правда, от которой он бежал все эти годы. Она не вернётся. Даже если странник поможет, даже если они найдут имена, даже если Глухой исчезнет — та Алёна, что смеялась на печи, что гладила его по животу, что шептала «ты мой самый лучший», — она умерла не тогда, когда нож вошёл в тело. Она умерла потом, медленно, каждый день, каждый час, когда выбирала тьму вместо света, месть вместо прощения, службу вместо свободы. А он, старый дурак, всё надеялся, что сможет её вернуть. Кот. Говорящий кот в шапке с помпоном. Что он может против целой жизни боли? Васька закрыл глаза — не спать, просто не видеть эту тьму. Но тьма была внутри. Она копилась там годами, с того самого дня, когда он умирал под крыльцом, слушая, как Алёна плачет в избе, а бабка ругается, что кот подох не вовремя, надо бы шкуру содрать, пока не завонял. Он тогда подумал: только бы она не плакала. Только бы у неё был кто-то, кто её погладит. А теперь у неё есть он, но она не чувствует. Он может тереться о её ноги часами, лизать холодные пальцы, мурлыкать до хрипоты — ей всё равно. Она гладит его машинально, как привычку, как старую шубу, которую жалко выбросить. И это «жалко» хуже, чем равнодушие. Потому что равнодушие можно разбить, а привычку — нельзя. Она въелась в плоть. Он вспомнил, как впервые увидел странника. Не на поляне, за день до того — в лесу, когда крался за ним, боясь показаться. Человек сидел на пне, чинил мешок, и пальцы у него дрожали — от холода, от голода, от старости. Но глаза были живые. Такие же, как у Алёны когда-то — с надеждой, которая не умеет умирать. Васька тогда чуть не вышел, не заговорил, но сдержался. Что он скажет? «Пожалуйста, помоги моей хозяйке, она стала пустой, а я не могу до неё достучаться»? Человек спросит: «А ты кто?» И ответ будет жалким: «Кот. Который не смог её уберечь». Но он всё равно привёл его. Назвал место, время, заставил прийти. А теперь лежал на мху и боялся, что утром ничего не получится. Что странник скажет что-то не то, или Алёна не захочет слушать, или кикимора убьёт его раньше, чем он откроет рот. И тогда всё останется, как сейчас. Навсегда. Он будет жить вечно — потому что мавкин кот не умирает, пока жива мавка, — и вечно смотреть в пустые глаза той, кого любил больше всего на свете. Даже больше рыбы. Даже больше тёплого молока. Даже больше самой жизни. Васька зажмурился. По щекам — там, где у людей щёки, а у котов просто морда — текло что-то мокрое. Он не вытер. Пусть течёт. Никто не увидит. Кикимора спит в своём гнезде, Алёна не смотрит по сторонам, а лес не скажет. Лес умеет хранить чужие слёзы. Он вдруг подумал: а что, если странник — это последний шанс? Не для Алёны — для него. Чтобы он, Васька, мог сказать себе: я сделал всё. Я нашёл того, кто может. Я привёл его к ней. А дальше — не моя вина, если не получится. Но эта мысль не утешала. Потому что вина была. Всегда была. Он не смог защитить её, когда она была маленькой. Не смог помешать ей родить и убить. Не смог уберечь от духа младенца. Не смог отговорить служить тьме. Что он вообще умеет, кроме как мурлыкать и просить ласку? Старый, больной, полуживой кот, который даже не умер по-человечески — сдох под крыльцом, и никто не заметил. — Алёнка, — прошептал он в темноту. — Пожалуйста. Посмотри на меня. Хотя бы раз. Настоящими глазами. Не теми, пустыми. Пожалуйста. Тишина. Только ветер в кронах. А потом, далеко-далеко, послышался шорох — кто-то шёл по лесу. Не крадучись, не прячась. Просто шёл. Уверенно, тяжело, как идут к месту, которое уже выбрали за тебя. Странник не опоздал. Васька вскочил, отряхнулся, поправил шапку. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать. Он оглянулся на болото — Алёна стояла там же, не шевелясь, не видя, не слыша. На дерево — кикимора замерла, как летучая мышь, свесив серые космы. Кот метнулся к поляне, к валуну, к тому месту, где впервые увидел человека с живыми глазами. Он бежал, спотыкаясь, путаясь в мху, и думал: только бы не опоздать. Только бы он не ушёл, не передумал, не испугался. Только бы Алёна пришла. А если не придёт? Если странник будет ждать, а она останется у болота? Если кикимора почует чужого и убьёт до того, как он скажет главное? Васька остановился на краю поляны. Человек уже был там. Сидел на пне, сложив руки на коленях, и смотрел на валун. Луна вышла из-за туч, и в её свете лицо странника казалось не живым — каменным, как икона, которую годами не обновляли. Но глаза... глаза были живыми. И они смотрели на кота. — Я пришёл, — сказал человек. — Ты говорил, будет трудно. Я готов. Васька хотел сказать что-то ободряющее, но горло перехватило. Он сел на мох, опустил голову и прошептал: — Она не придёт. Я не знаю, как её позвать. Она не слышит. Никого не слышит. Даже меня. Странник молчал долго. Потом поднялся, подошёл к коту и присел на корточки. Рука — сухая, с узловатыми пальцами — легла на кошачью голову, почесала за ухом, там, где любила чесать Алёна. — Придёт, — сказал он. — Не сегодня, не завтра. Но ты не один. Я здесь. И я не уйду. Васька поднял голову, посмотрел в глаза человеку — и впервые за много лет не увидел в них ни жалости, ни страха. Только упрямство. Такое же, какое было у него самого, когда он лез в подпол, чтобы умереть рядом с девочкой, которая осталась одна. — Спасибо, — прошептал кот. — Спасибо, что пришёл. Они сидели рядом на поляне — старый человек и старый кот, — и ждали утра. Ждали, когда мавка обернётся, когда кикимора спустится с дерева, когда начнётся разговор, который может ничего не изменить. Или может изменить всё. Васька не знал, что будет. Он знал только одно: он сделал всё, что мог. А остальное — не в его кошачьих лапах.

***

Солнце взошло над лесом поздно — его задерживали тучи, низкие, рваные, похожие на старую вату. Свет пробивался сквозь них жёлто-белыми полосами, ложился на мох, на валун, на неподвижную фигуру мавки, которая стояла на краю поляны и смотрела на странника. Она пришла не первой. Первой пришла кикимора. Мать спустилась с дерева ещё затемно, когда чёрное небо начало сереть. Она долго кружила вокруг поляны, не приближаясь, нюхала воздух, вслушивалась в шорохи. Кот сидел у ног странника, зажмурившись, но не спал — ждал. Кикимора остановилась в трёх шагах от человека, скрестила руки на груди, наклонила голову. Серые космы свисали до земли, в них застряли ночные бабочки — мёртвые, сухие, похожие на выцветшие лоскутки. — Ты тот самый, — сказала она. Не вопрос. — Тот самый, — ответил Алексей. — Я чую твой страх. Ты боишься меня. Но не убегаешь. Почему? — Потому что некуда. Кикимора хмыкнула. Она обошла его по кругу, заглянула в мешок, понюхала кружку, тронула пальцем деревянный крест. Крест оказался горячим — она отдёрнула руку, зашипела. — Не жжёт, — сказала она с удивлением. — Но тепло. Как живой. — Он и есть живой, — тихо ответил Алексей. — Я вырезал его из берёзы, под которой похоронил дочь. Берёза росла на могиле. Дочь была живой. Значит, и крест живой. Кикимора замолчала. Она смотрела на него долго, прищурив зелёные глаза, и в их глубине мелькало что-то — не страх, не злоба, скорее болезненное любопытство. Так смотрят на занозу, которая сидит глубоко, но не болит, а напоминает о себе тупым давлением. — Ты говорил, что хочешь помочь, — сказала она наконец. — Чем? Молитвой? Святой водой? Крестным знамением? Всё это не работает против нас. Мы не бесы, не черти, не проклятые. Мы просто мёртвые, которые не ушли. — Я знаю. — Тогда чем? Говори. Алексей молчал. Он не знал, что сказать. Вернее, знал, но не сейчас — потом, когда появится Алёна, когда он увидит её глаза, поймёт, насколько глубоко она ушла в пустоту. Вместо ответа он достал из-за пазухи цветок папоротника. Высохший, серый, почти прозрачный на свету. Протянул кикиморе. Та не взяла. Она смотрела на цветок, и её лицо — обычно непроницаемое, как болотная гладь, — дрогнуло. Губы сжались, пальцы сжались в кулаки. — Откуда у тебя это? — Был один странник. Герасим. Сказал, что пригодится. — Герасим, — повторила кикимора, и в её голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то похожее на уважение. — Он жив? — Не знаю. Он ушёл. Оставил цветок. — Значит, мёртв. Такие цветы дарят только перед смертью. Она протянула руку, но не коснулась — замерла в вершке от сухих лепестков, будто боялась обжечься. Потом резко отдёрнула ладонь, развернулась и зашагала прочь. На полпути к лесу остановилась, не оборачиваясь. — Я не верю тебе, — сказала она. — Не верю, что можно помочь. Не верю, что ты пришёл просто так. Люди не приходят просто так. Люди хотят получить — или отдать боль. Что ты хочешь? — Я уже сказал. Поговорить. — Мы говорим. Дальше что? Алексей поднялся. Ноги затекли, спина хрустнула, но он выпрямился, посмотрел прямо в спину кикиморе — серую, сутулую, похожую на старый пень. — Дальше — Алёна. Я хочу видеть её. И говорить с ней. — С ней нельзя говорить, — кикимора обернулась, и в её глазах мелькнула боль, которую она прятала годами. — Она не слышит. Она пустая. Ты не вернёшь её словами, не вернёшь цветами, не вернёшь молитвами. Она умерла второй раз, когда согласилась служить. Ты опоздал. — Может быть, — сказал Алексей. — Но я здесь. Они стояли друг напротив друга — старая кикимора и старый священник, и между ними был кот, который сидел на мху и смотрел то на одного, то на другую, боясь пошевелиться. В груди у Васьки всё переворачивалось: он хотел, чтобы странник сказал что-то такое, что прожмёт кикимору, заставит её поверить. Но вместо этого человек молчал, и в молчании его было что-то твёрже любых слов. Кикимора первой отвела взгляд. — Она придёт сама, — сказала она глухо. — Или не придёт. Я не буду её звать. Не хочу видеть, как она откажется. Она отошла в сторону, к берёзам, и замерла там, как изваяние. Ждала. Алёна пришла, когда солнце поднялось выше туч и лучи заскользили по мху, выхватывая изумрудные пятна. Она шла не спеша, как всегда — босая, в истлевшей рубахе, волосы распущены, глаза смотрят в пустоту. Васька вскочил, хотел бежать к ней, но замер — что-то в её походке было такое, что не пускало. Не угроза. Не холод. Абсолютное равнодушие. Она остановилась на краю поляны, напротив странника. Посмотрела на него — и сквозь него. Алексей выдержал этот взгляд, хотя внутри у него всё оборвалось. Он видел много мёртвых лиц — отпевал и самоубийц, и утопленников, и убитых. Но такого не видел никогда. Не лицо даже — маска. Тонкая, красивая, с правильными чертами, но под ней ничего. Ни души, ни боли, ни даже надежды на боль. — Ты странник, — сказала Алёна. Голос ровный, как доска. — Я знаю. Васька рассказал. — Да, — кивнул Алексей. — Зачем пришёл? — Говорить. — О чём? — О тебе. Алёна чуть склонила голову. Этот жест — единственный, живой — заставил сердце Васьки подпрыгнуть. Но она быстро выпрямилась, и лицо её снова стало пустым. — Обо мне нечего говорить. Я делаю то, что должна. Мне не больно, не страшно, не радостно. Я просто исполняю. — А хотела бы чувствовать? — Не знаю. Я забыла, как это. Алексей шагнул к ней. Один шаг. Кикимора за спиной зашипела, но не двинулась с места. Он достал цветок папоротника, протянул мавке. — Возьми. Алёна посмотрела на цветок, потом на его руку. — Зачем? — Подержи. Просто подержи. Она взяла. Пальцы сомкнулись вокруг сухого стебля. Ничего не произошло — цветок не засветился, не потеплел, не ожил. Просто лежал на ладони мёртвой девушки, такой же мёртвый, как она сама. Алёна подержала его несколько мгновений, потом вернула. — Не работает, — сказала она. — Я знаю. Но ты взяла. Это уже что-то. Она снова посмотрела на него — теперь чуть дольше, чуть внимательнее. В её глазах мелькнула тень — не интереса, скорее недоумения. Зачем этот человек пришёл? Чего он хочет? Она не понимала, но и не пыталась понять. Ей было всё равно. — Ты не уйдёшь, — сказала она. Не вопрос, утверждение. — Не уйду. — Тогда стой здесь. Мне всё равно. Она развернулась и пошла прочь с поляны, обратно к болоту. Васька бросился за ней, засеменил рядом, заглядывая в лицо. Она не смотрела на него. Но рука — та, что держала цветок, — всё ещё была чуть сжата, будто привыкла к теплу, которого не было. Кикимора подошла к Алексею, встала рядом, скрестила руки. — Видишь? — сказала она. — Пустота. Ты ей не нужен. — Может быть, — ответил Алексей. — Но я не уйду. — Зачем тебе это? Какую выгоду ты ищешь? — Никакой. Я просто хочу, чтобы она вспомнила, что когда-то была живой. А остальное — неважно. Кикимора долго смотрела на него. Потом усмехнулась — криво, беззлобно. — Ты дурак, — сказала она. — Настоящий дурак. Такие, как ты, не выживают в этом лесу. — Значит, не выживу, — пожал плечами Алексей. Он сел на пень, положил мешок под голову и закрыл глаза. Не спал — ждал. Кикимора постояла ещё немного, потом растворилась в лесу. Кот остался у ног странника. Он смотрел на то место, где скрылась Алёна, и тихо, одними губами, шептал: — Ты придёшь. Ты обязательно придёшь. Лес молчал. Солнце поднималось выше, но грело плохо. Впереди был долгий день, и никто не знал, чем он кончится.