Часть 8. Хогсмид

      Снейп вызвал его ещё до завтрака — это уже было плохим началом дня, и Драко понял это сразу, когда школьная сова села прямо перед ним в гостиной Слизерина, едва не уронив чернильницу Забини.       — О, прекрасно, — Блейз лениво убрал чашку с дороги. — Либо ты снова кого-то проклял, либо умер Поттер. Второе было бы хотя бы весело.       Тео, не поднимая головы от газеты, которую он, судя по всему, читал вверх ногами просто потому, что ему было лень переворачивать, буркнул:       — С каких пор ты стал таким оптимистом?       Драко молча отвязал короткую записку. На ней было написано всего два слова: «Сегодня. Немедленно» — ни «мистер Малфой», ни объяснений, только этот сухой, почти военный приказ. Он узнал бы этот почерк из тысячи.       Тео заглянул через плечо и присвистнул.       — Выглядит угрожающе.       — Потому что это угрожающе, — Драко смял записку в кулаке, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. После вчерашнего вечера, после того, что случилось в гостиной, после того, как он сорвался на Пэнси, мысль о встрече со Снейпом не предвещала ничего хорошего.       Блейз прищурился, разглядывая его с тем особым выражением, которое появлялось на его лице, когда он собирался сказать что-то провокационное.       — Ставлю пять галлеонов, что Грейнджер всё-таки взорвала библиотеку.       Драко резко поднял взгляд — слишком резко. Забини мгновенно это заметил, конечно заметил, потому что Блейз вообще замечал слишком многое, особенно то, что другие предпочитали не замечать. Несколько секунд он внимательно смотрел на Драко, потом медленно откинулся на спинку стула и произнёс всего одно слово:       — Оу.       И больше ничего не спросил. Это было хуже любых расспросов — потому что означало, что он всё понял сам, а Драко не нужно было ничего объяснять. Но и скрывать тоже больше не получалось.

*

      Кабинет Снейпа встретил его привычным холодом, запахом зелий и раздражающей тишиной, которая всегда казалась здесь слишком тяжёлой, слишком плотной, будто воздух был настоян на молчании и горечи. За окнами подземелий мутно колыхалась вода Чёрного озера, и свечи горели вполсилы, отбрасывая тусклый золотистый свет на каменные стены, заставленные банками с ингредиентами и древними фолиантами. Сам Снейп стоял у стола, просматривая какие-то записи, и выглядел он плохо — не как человек, который просто не выспался, а как человек, который последние несколько недель пытался удержать катастрофу голыми руками и уже начинал понимать, что это невозможно.       — Вызывали, — Драко остановился у двери.       Снейп не ответил сразу — медленно закрыл папку, поднял взгляд, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Драко неприятно заныло под рёбрами.       — Закройте дверь.       Драко подчинился. Щелчок замка прозвучал слишком громко в тишине кабинета, и несколько секунд они просто молчали, глядя друг на друга. Наконец Снейп очень спокойно, почти буднично, произнёс:       — Вы больше не приближаетесь к мисс Грейнджер.       Драко моргнул — раз, другой.       — Что? — голос прозвучал хрипло, словно после долгого молчания.       — Мне казалось, фраза достаточно простая, — в тоне Снейпа не было ни издёвки, ни раздражения — только усталая констатация факта.       — Да нет, я услышал, — Драко шагнул ближе к столу, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Просто пытаюсь понять, какого хрена это должно значить.       Снейп устало выдохнул, и этот выдох был тяжелее, чем любое проклятие.       — Это значит, что ситуация изменилась.       — После библиотеки?       — После синхронизации.       Это слово снова прозвучало как что-то неправильное, неприятное, как диагноз, который не хочется слышать. Драко нахмурился.       — Я всё ещё нихера не понимаю, что это вообще значит.       Снейп некоторое время молчал, будто решая, сколько именно информации можно ему дать, потом медленно произнёс:       — Эхо должно было оставаться нестабильным.       — Отлично. Замечательно. И?       — Нестабильные системы легче разрушить.       Драко почувствовал, как холод неприятно скользнул вдоль позвоночника. Он уже догадывался, что сейчас услышит.       — А сейчас?       Снейп посмотрел прямо на него — тем самым тяжёлым, пронзительным взглядом, который заставлял чувствовать себя маленьким и беспомощным.       — Сейчас система адаптируется.       Тишина, повисшая после этих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Где-то за стенами замка глухо шумела вода, и Драко медленно скрестил руки на груди, пытаясь унять дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри.       — И каким образом в этом виновата Грейнджер?       — Не виновата.       — Тогда почему…       — Потому что связь с ней стабилизирует магический контур.       Вот теперь внутри действительно стало холодно — по-настоящему, до костей. Драко несколько секунд просто смотрел на Снейпа, переваривая услышанное.       — Подождите. Вы хотите сказать… — он осёкся, не в силах закончить фразу.       Снейп закончил вместо него:       — Рядом с ней Эхо становится устойчивее.       Драко коротко рассмеялся — нервно, без капли веселья. Это был тот самый смех, который появляется, когда ситуация становится настолько абсурдной, что остаётся только смеяться, потому что плакать уже не осталось сил.       — Охуенно. Просто охуенно.       Он резко отвернулся, проводя рукой по волосам, пытаясь успокоиться. Снейп ничего не ответил, и это молчание бесило ещё сильнее.       — Так что теперь? — Драко повернулся обратно. — Мне делать вид, что её не существует?       — Желательно.       — Поздновато для этого, вам не кажется?       Тишина снова повисла в кабинете, и вот тут Снейп впервые отвёл взгляд — совсем ненадолго, на какую-то долю секунды. Но Драко заметил, и от этого у него внутри всё перевернулось, потому что если Северус Снейп выглядел неуверенным, значит, дело действительно дрянь, хуже, чем он себе представлял.       — Я не знаю, что система пытается сделать, — тихо признал Снейп. Это прозвучало страшнее любого крика, потому что Снейп никогда не признавал, что чего-то не знает. Никогда. — Но я знаю другое, — его голос стал жёстче, собраннее. — Чем сильнее эмоциональная вовлечённость между носителями…       — Носителями?       Снейп замолчал — слишком поздно, они оба это поняли.       — Нет, — Драко медленно покачал головой, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Нет-нет-нет. Даже не начинайте эту хуйню.       Снейп устало прикрыл глаза.       — У мисс Грейнджер пока нет полноценного заражения.       — Пока? — это слово вырвалось у Драко почти как крик, с такой болью, что он сам испугался того, как это прозвучало.       — Драко…       — Нет. Не «Драко». Объясните нормально.       Он шагнул ближе к столу, и злость начала подниматься слишком быстро. Магия под кожей тревожно дрогнула, и свечи мигнули — Снейп мгновенно это заметил, конечно заметил.       — Контроль, — сказал он.       — Да к чёрту контроль!       Стеклянный флакон на полке треснул, разлетевшись мелкими осколками. Драко резко выдохнул, заставляя себя остановиться, и начал дышать — вдох, ещё один. Чёртовы техники, которые Снейп вбивал в него на каждой тренировке и которые сейчас работали через силу.       Северус внимательно наблюдал за ним.       — Лучше, — спокойно заключил он.       — Ненавижу, когда вы так говорите.       — А я ненавижу, когда вы пытаетесь разнести мой кабинет.       — Это взаимно.       Несколько секунд никто не говорил, и Драко наконец задал вопрос, который мучил его с того самого момента, как он понял, что происходит: — Насколько всё плохо?       Снейп долго молчал — слишком долго, и это молчание было хуже любого ответа.       — Я не уверен.       — Вы издеваетесь?       — Нет. Я абсолютно серьёзен. — Снейп подошёл к столу и открыл старую папку с записями. — Эхо не является обычным проклятием. Оно не мыслит как человек, не принимает решений в привычном смысле. Но любая сложная тёмная магия стремится к сохранению структуры.       Драко нахмурился.       — То есть?       Снейп поднял взгляд.       — Оно пытается выжить.       Воздух в кабинете будто стал тяжелее, спрессовался, как перед ударом.       — И Грейнджер помогает ему?       — Непреднамеренно.       — Блять.       Это слово прозвучало глухо, как удар. Драко медленно опустился в кресло, провёл ладонями по лицу, чувствуя, как усталость накатывает резко, как волна, смывающая остатки сил. Последние недели он жил будто с раскалённым металлом под кожей — не спал, почти не ел, пытался удержать магию, которая всё чаще вела себя как чужая, враждебная, готовая в любой момент разорвать его на части. А теперь выяснялось, что он ещё и тащит за собой Грейнджер. Великолепно. Просто, сука, великолепно.       — Почему именно она?       Снейп слегка нахмурился.       — Что?       — Почему не Забини? Не Тео? Не кто угодно ещё? — Драко поднял взгляд и посмотрел на Снейпа в упор. — Почему именно Грейнджер?       Профессор некоторое время молчал, потом тихо сказал:       — Потому что она открыта.       — Чего?       — Я же вам объяснял, — в его голосе было терпение человека, который объясняет прописные истины тому, кто не хочет их слышать. — Большинство слизеринцев выросли рядом с тёмной магией. Они умеют закрываться эмоционально, подавлять реакцию, игнорировать давление.       Драко невесело усмехнулся.       — Какая трогательная околосемейная травма.       — Не драматизируйте.       — Я буквально заражаю людей магическим паразитом.       — Да, но истерика всё равно не поможет, — сухо отрезал Снейп.       Малфой коротко закрыл глаза, признавая поражение в этом споре. Ладно, справедливо. Снейп продолжил, и его голос стал ровнее, спокойнее, будто он читал лекцию:       — Грейнджер — противоположность этого. Сильная магия, высокая эмоциональная восприимчивость, постоянный анализ происходящего. Она не умеет эмоционально дистанцироваться.       — Она идеально подходит, — тихо сказал Драко.       Снейп ничего не ответил — и этого хватило, потому что молчание было красноречивее любых слов. Драко почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то очень похожее на панику — не за себя, за неё. Это раздражало почти физически, потому что он не имел права чувствовать это, не после всего, что было, не после того, кем он был и кем стала она.       — Значит, мне просто держаться от неё подальше?       — Да.       — И это поможет?       Снейп снова замолчал. И вот тут Драко окончательно всё понял.       — О, вы, блять, не уверены, — это была не злость, а констатация факта.       — Нет, — честно, без привычного сарказма, и это было хуже всего. — Дистанция может ослабить синхронизацию. А может — сделать систему нестабильной снова.       — То есть либо я заражаю её, либо эта штука начнёт жрать замок?       — Грубо говоря — да.       Драко тихо рассмеялся — почти истерически.       — Потрясающе.       Северус подошёл ближе, и в его движениях была осторожность человека, который подходит к раненому зверю.       — Пока у нас недостаточно информации.       — Отлично. Тогда, может, расскажете Грейнджер?       — Нет.       — Почему?       — Потому что она немедленно попытается это исследовать.       Драко мысленно согласился — да, это было очень в духе Гермионы Грейнджер, и он ненавидел, что Снейп прав.       — И что мне делать?       Снейп долго смотрел на него, потом сказал тихо, почти устало:       — Выжить достаточно долго, чтобы мы успели понять систему.       Тишина стала очень долгой, почти бесконечной. Драко медленно отвёл взгляд к окну — за стеклом колыхалась тёмная вода, и где-то далеко наверху замок просыпался, шумели студенты, начинался новый день. Всё выглядело почти нормальным, и именно это было самым страшным — что жизнь продолжалась, что люди смеялись, спорили, ходили на занятия, не подозревая, что внутри их школы прорастает что-то тёмное и голодное.       — Она всё равно попытается поговорить со мной.       — Я знаю.       — И что мне ей сказать?       Снейп ответил не сразу, подбирая слова, потом очень спокойно произнёс:       — Что угодно, что заставит её держаться на расстоянии.       Драко медленно усмехнулся — безрадостно, горько.       — Вы сейчас буквально просите меня быть мудаком ради спасения мира?       — У вас большой природный талант в этой области, — в голосе Снейпа впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Справитесь.       И впервые за весь этот тяжёлый разговор Драко почти улыбнулся — почти.

***

      Хогвартс впервые за несколько недель пытался вести себя как школа — получалось почти убедительно. Шум в Большом Зале стоял такой, будто никто даже не пытался делать вид, что сегодня обычный учебный день. Голоса сливались в один сплошной гул, в котором невозможно было разобрать отдельных слов, но можно было уловить общее настроение — возбуждение, смешанное с усталостью и едва заметной тревогой.       Макгонагалл поднялась со своего места, и гул постепенно начал стихать — не сразу, потому что кто-то на Пуффендуе всё ещё спорил о конфетах, Рон продолжал что-то эмоционально доказывать Симусу, а Тео Нотт вообще не заметил, что директор уже начала говорить.       — Кхм, — произнесла директор, и тишина наконец опустилась на зал.       Она обвела студентов внимательным взглядом — усталость на её лице никуда не делась, она стала частью её, как седина в волосах и тени под глазами. Но сегодня в её голосе впервые за долгое время звучало что-то ещё — попытка нормальности, надежда, что жизнь может вернуться в привычное русло.       — Поскольку ситуация в школе остаётся стабильной, сегодня после занятий разрешён выход в Хогсмид.       Большой Зал буквально взорвался голосами. Первокурсники за гриффиндорским столом радостно заорали, кто-то на Когтевране начал немедленно обсуждать «Сладкое королевство», и даже несколько слизеринцев оживились, переглядываясь и перебрасываясь короткими фразами. Макгонагалл переждала шум с почти обречённым выражением лица — тем самым, которое появляется у учителей, когда они понимают, что их слова всё равно никто не слушает, но они обязаны их сказать.       — При одном условии, — её голос перекрыл гул. — Если кто-либо решит, что поход в Хогсмид — подходящее время для нарушения школьных правил, драк, нелегальной магии или попыток «отметить свободу» огневиски… — Её взгляд очень выразительно остановился на слизеринском столе. Тео Нотт невинно улыбнулся, как будто никогда в жизни не нарушал ни одного правила. — …то следующие походы будут отменены до конца года. — По залу прокатился дружный стон. — И ещё, — добавила она уже тише, почти по-человечески. — Постарайтесь вести себя… как дети.       На несколько секунд в Большом Зале стало странно тихо, потому что все поняли, что именно она имела в виду: не свидетели войны, не выжившие, не дети погибших Пожирателей, авроров или героев — просто дети, хотя бы на один вечер.       Дальше совы носились под зачарованным потолком, задевая крыльями золотистый свет раннего зимнего неба. Кто-то смеялся слишком громко, а первокурсники спорили о том, сколько сливочного пива можно выпить, прежде чем Макгонагалл лично вышвырнет их обратно в замок. Девочки с третьего курса обсуждали, что можно купить в винтажном магазинчике платьев, с таким видом, будто речь шла о дипломатической миссии государственной важности. После бесконечных серых недель, наполненных шёпотом, усталостью и чужими паническими атаками по ночам, всё это выглядело почти… нормально. Живым.       За гриффиндорским столом Симус трагически заявил:       — Я клянусь, если кто-нибудь снова скупит весь перечный шоколад раньше меня — я начну убивать.       Джинни фыркнула:       — Ты и так выглядишь готовым к преступлению.       — Спасибо.       — Это не был комплимент.       Невилл тихо засмеялся в кружку с чаем. Рон уже что-то эмоционально объяснял Дину Томасу, активно размахивая вилкой:       — Нет, ты не понимаешь! В прошлом году вообще никто никуда не ходил нормально! Это буквально первый нормальный выход в Хогсмид за хрен знает сколько времени!       — Рон, ты сейчас ткнёшь мне сосиской в глаз, — устало отозвался Дин.       — Это будет дружеская сосиска.       — Звучит угрожающе.       Гермиона слушала их вполуха — она сидела чуть ссутулившись над чашкой кофе, грея о неё ладони, и пыталась убедить себя, что тревога внутри иррациональна. Безуспешно. Хогсмид означал людей — много людей, шум, эмоции, смех, алкоголь, толпу. И почему-то именно сегодня мысль об этом вызывала почти физический дискомфорт, словно кожа заранее чувствовала надвигающееся давление, словно Эхо внутри неё уже начинало просыпаться, предвкушая лёгкую добычу. След под рукавом мантии едва заметно жёг, и Гермиона машинально потёрла запястье.       Джинни сразу это заметила — конечно заметила.       — Опять болит?       Гермиона слишком быстро одёрнула руку.       — Нет.       — Ты ужасно врёшь.       — Спасибо.       — Это тоже не комплимент, — усмехнулась Джинни.       Рон поднял голову от тарелки.       — Что болит?       — Ничего, — одновременно ответили обе.       Рон подозрительно нахмурился.       — Вы обе начинаете меня пугать.       — Поздновато, — пробормотала Джинни.       Шум в зале нарастал — студенты оживали буквально на глазах, и даже преподаватели выглядели менее напряжёнными. Флитвик что-то весело обсуждал со Стебль, Макгонагалл впервые за несколько дней не выглядела так, будто готова убить половину школы взглядом. Только слизеринский стол оставался странно тихим — не полностью, но сдержанным, словно там никто до конца не верил, что расслабляться вообще безопасно.       Тео Нотт лениво курил у приоткрытого окна — прямо в Большом Зале, потому что Тео Нотт существовал где-то вне школьных правил и общественного осуждения.       — Если кто-нибудь из вас напьётся и начнёт петь, я отрекаюсь от факультета, — сообщил он, стряхивая пепел в пустую тарелку.       — А если это будешь ты? — хмыкнул Блейз.       — Тогда это будет искусство.       Пэнси закатила глаза.       — Господи, какой же ты придурок.       — Спасибо, Паркинсон. Ты сегодня особенно нежна.       Несколько слизеринцев тихо засмеялись. Только Драко молчал — он сидел чуть в стороне, почти не притрагиваясь к завтраку, бледный, уставший, с тенью бессонницы под глазами, слишком неподвижный среди общего шума. И Гермиона ненавидела себя за то, что замечала это мгновенно, потому что теперь она замечала его всегда: как он держит чашку, как морщится от слишком громких голосов, как едва заметно напрягаются его плечи, когда рядом кто-то начинает смеяться слишком резко, будто мир вокруг звучал для него слишком громко, словно каждый чужой голос царапал изнутри. И хуже всего было то, что он ни разу не посмотрел в её сторону — ни разу, как будто специально, как будто её вообще не существовало после библиотеки, после всего.       Гермиона почувствовала, как внутри медленно начинает подниматься раздражение — нет, не раздражение, обида. И это было ещё хуже.       — Земля вызывает Гермиону, — голос Джинни выдернул её обратно в реальность.       — Что?       — Ты уже минуты три смотришь в сторону Слизерина так, будто планируешь убийство.       Рон резко поднял голову.       — Чего?       — Ничего, — слишком быстро ответила Гермиона.       Джинни прищурилась, очень внимательно, и Гермиона мысленно выругалась: о нет, только не это.       — Гермиона.       — Что?       — Почему ты смотришь на Малфоя так, будто собираешься либо ударить его, либо написать научную работу с ним в главной роли?       Невилл поперхнулся чаем. Рон уставился на неё с выражением, которое сложно было описать иначе, чем «шок и недоверие». Гермиона почувствовала, как уши начинают предательски гореть.       — Я не смотрю на Малфоя.       — Смотришь, — немедленно возразила Джинни.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Гермиона, — очень устало вмешался Рон. — Если вы двое внезапно решили начать какой-то новый вид войны, предупредите заранее. Я морально не готов.       — Это не война, — пробормотала она.       Джинни медленно улыбнулась — опасно.       — О, это ещё хуже.       Гермиона резко поднялась из-за стола.       — Я пойду собираться.       — Угу, — невинно отозвалась Джинни ей вслед. — И постарайся никого не проклясть в Хогсмиде.       — Особенно блондинов, — добавил Симус.       — Я вас всех ненавижу, — бросила Гермиона, уже направляясь к выходу.       — Мы тоже тебя любим! — крикнул Рон. Она даже не обернулась.

*

      У слизеринского стола Блейз проводил её взглядом, потом медленно повернулся к Драко.       — Она сейчас прожгла взглядом половину зала.       — И? — равнодушно бросил Драко, даже не поднимая головы.       — И это было немного сексуально.       — Забини, — устало вмешалась Пэнси, — ты когда-нибудь бываешь нормальным?       — Нет, — честно ответил Блейз.       Тео хмыкнул, не поднимая глаз от сигареты.       — Малфой, ты собираешься весь день делать вид, что Грейнджер не существует?       Драко медленно поднял взгляд — холодный, предупреждающий, но Тео выдержал его совершенно спокойно, потому что Теодор Нотт вообще не боялся людей, даже сломанных.       — Снейп велел держаться от неё подальше? — лениво спросил он.       Драко замер. Блейз тихо присвистнул.       — О. Так вот что происходит.       — Ничего не происходит, — резко сказал Драко.       — Конечно, — невозмутимо кивнул Тео. — Именно поэтому ты выглядишь так, будто тебя неделю били проклятиями.       Драко медленно сжал пальцы на чашке, и магия под кожей тревожно дёрнулась — свечи над столом мигнули. Пэнси тихо выругалась. Блейз сразу перестал улыбаться, и Тео внимательно посмотрел на Драко — очень внимательно.       — Ты в порядке? — спросил он уже без привычной насмешки.       Вот это прозвучало по-настоящему страшно, потому что никто из них уже давно не задавал таких вопросов всерьёз. Драко отвёл взгляд.       — Бывало и хуже.       Тео коротко переглянулся с Блейзом, и оба поняли: это не ответ. И где-то глубоко под шумом Большого Зала, под разговорами о сливочном пиве, сладостях и предстоящем Хогсмиде, тревога снова медленно поднимала голову, как трещина под тонким льдом.

***

      Первый снег в Хогсмиде всегда делал всё похожим на чужое воспоминание — слишком красивое, чтобы быть настоящим, словно кто-то нарисовал идеальную рождественскую открытку, забыв, что внутри неё живут люди с расколотыми сердцами. Белые хлопья медленно кружились между крышами, оседали на вывесках, на шарфах, на чужих волосах, и узкие улицы шумели голосами студентов, которые толпились у витрин, тащили пакеты из «Сладкого королевства», смеялись слишком громко, будто пытались доказать самим себе, что жизнь действительно продолжается, что можно покупать конфеты и примерять шарфы, даже если внутри всё ещё болит. Из открытых дверей кафе тянуло корицей, кофе, дымом, сливочным пивом и мокрой шерстью зимних мантий, и Хогсмид выглядел почти нормальным. И именно это почему-то пугало Гермиону сильнее всего.       Она шла рядом с Джинни, слушала, как Рон спорит с Симусом о квиддичных командах, как Невилл рассказывает что-то про редкие зимние растения, но мысли всё равно цеплялись за одно и то же: где Малфой? Она ненавидела себя за это, потому что это уже начинало походить на одержимость, потому что каждый раз, когда в толпе мелькали светлые волосы, у неё непроизвольно сжималось что-то внутри, потому что след под рукавом жёг сегодня почти постоянно, и потому что после библиотеки он будто исчез — будто решил, что если перестанет смотреть на неё, всё как-то исчезнет само. И это бесило.       — Ты сейчас опять ищешь его глазами, — тихо сказала Джинни.       Гермиона резко повернула голову.       — Нет.       — Господи, вы оба одинаково ужасно врёте.       — Джинни!       — Гермиона, я не идиотка, — Джинни остановилась возле витрины с самопишущими перьями. Снег медленно ложился ей на рыжие волосы, и она смотрела на подругу с тем выражением, которое означало: «я не отстану, пока ты не скажешь правду». — Что происходит?       Гермиона отвела взгляд.       — Ничего.       — Угу. Именно поэтому Малфой выглядит так, будто умирает, а ты — будто вот-вот кого-нибудь проклянешь.       Гермиона почувствовала, как внутри неприятно дрогнуло. Джинни была слишком наблюдательной, и врать ей становилось всё труднее.       — Это сложно.       — Попробуй меня удивить.       Несколько секунд Гермиона молчала, собираясь с мыслями, потом тихо сказала:       — Мне кажется… в Хогвартсе происходит что-то плохое.       Джинни нахмурилась сразу — без шуток, без иронии.       — Насколько плохое?       Гермиона открыла рот и закрыла снова, потому что как вообще объяснить: магический паразит, выросший из Тёмной Метки, заражающий пространство через эмоции? Да никак.       — Я пока не уверена.       Джинни внимательно смотрела на неё ещё несколько секунд, потом вздохнула.       — Ладно. Но если ты снова попытаешься в одиночку спасать мир — я тебя ударю.       — Это звучит очень поддерживающе.       — Я серьёзно, — Джинни смотрела прямо, и Гермиона почти улыбнулась.       Почти.

*

      Кафе «Три метлы» было забито под завязку — жарко, шумно, тесно. Воздух дрожал от смеха, запаха сливочного пива и мокрых зимних мантий, и кто-то уже начал петь возле камина — очень плохо.       — О нет, — простонал Рон. — Это пуффендуйцы.       — Они разве всегда так поют? — спросил Дин.       — Нет. Иногда хуже, — Рон произнёс это с таким видом, будто лично пережил все их выступления.       Они с трудом нашли свободный стол у окна. Джинни тут же заказала сливочное пиво, а Рон — сразу два, потому что, по его словам, «после войны пить надо с запасом». Полумна задумчиво смотрела на свечу, будто разговаривала с ней мысленно, а Гермиона машинально сняла перчатки — и тут же пожалела. След снова пульсировал — сильно. Она резко натянула рукав обратно и только потом поняла, почему: слизеринцы сидели через несколько столов, слишком близко. Блейз развалился на диване, закинув руку на спинку, Тео уже явно был пьян, Пэнси смеялась так громко, что половина кафе оборачивалась. И Драко… пил.       Вот это Гермиона заметила сразу, потому что раньше Малфой почти никогда не напивался в компании — контроль был его религией, его единственной защитой от мира. А сейчас возле него уже стояли три пустые кружки, и выглядел он не лучше: бледный, уставший, только глаза стали чуть мутнее, словно он пытался хотя бы ненадолго перестать чувствовать всё сразу, отключиться, забыться, провалиться в тупую, пьяную пустоту.       За их столом что-то оживлённо обсуждали. Тео расхохотался, откинувшись на спинку дивана:       — Нет, нет, подожди — она реально спросила, есть ли у тебя «эмоциональная глубина»?!       — И что ты ответил? — фыркнула Пэнси.       — Что я слизеринец. Это уже диагноз.       Дафна прыснула в кружку.       — Господи, вы отвратительны.       — Спасибо, — хором отозвались Тео и Блейз.       Драко молча пил. Блейз ткнул его локтем:       — А ты чего такой мрачный? Тебе снег не нравится?       — Мне люди не нравятся.       — О, это мы заметили ещё лет в двенадцать.       Тео лениво ухмыльнулся:       — Малфой просто страдает.       — От чего? — невинно спросила Пэнси.       — От жизни. От Поттера. От человечества. От загадочной гриффиндорской девушки…       — Закрой рот, — устало бросил Драко.       Тео замолчал на секунду, потом медленно поднял брови.       — Оу.       Блейз тоже перестал улыбаться.       — Так. Это уже интересно.       — Идите нахрен оба.       — Нет-нет, — протянул Тео. — Теперь я хочу досмотреть этот спектакль.       Драко резко поставил кружку на стол — слишком резко, и стекло треснуло. Магия под кожей дёрнулась горячей волной, и свечи в кафе мигнули. Несколько человек обернулись. Тишина повисла буквально на секунду, а потом шум вернулся снова. Но Блейз уже смотрел внимательно — очень внимательно.       — Ты опять не спишь, да?       — Отъебись.       — Это было «да».       Тео нахмурился.       — Ты выглядишь как дерьмо.       — Спасибо.       — Не комплимент.       Драко закрыл глаза на секунду, потому что голоса вокруг становились слишком громкими — смех, музыка, чужие эмоции, и Эхо под кожей медленно просыпалось, потягивалось, готовилось к охоте. И хуже всего было то, что он чувствовал ещё кое-что — её. Где-то совсем рядом. Гермиона сидела через несколько столов, и он ощущал это почти физически — как натянутую между ними проволоку, как струну, которая вибрировала от малейшего движения. Это раздражало до бешенства, потому что рядом с ней становилось тише, стабильнее, и именно поэтому Снейп велел держаться подальше.       — Ты вообще нас слушаешь? — спросил Рон, и Гермиона резко моргнула.       — Что?       — Я говорю, что новая «Молния» выглядит как произведение искусства.       — Рон, ты сейчас буквально говоришь о метле как о женщине, — заметил Дин.       — Потому что ты не понимаешь настоящей любви.       — Это самая грустная вещь, которую я слышал сегодня.       Невилл оживлённо вмешался:       — А вы видели лавку у теплиц? Там были зимние лунные орхидеи…       Полумна мечтательно кивнула.       — Они очень любят, когда с ними разговаривают ночью.       Рон замер.       — Конечно любят.       Гермиона пыталась слушать — правда пыталась, но ощущение под кожей становилось сильнее, слишком сильным. Эхо пульсировало, реагируя на шум, смех, чужие эмоции — на него. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Драко — всего на секунду, но этого хватило. След вспыхнул жаром, и Драко едва заметно вздрогнул тоже, а потом тут же отвёл взгляд, будто обжёгся. Гермиона почувствовала, как внутри что-то резко сжалось. Ах вот как. Значит, он действительно избегает её специально.       Джинни проследила за её взглядом, потом тихо пробормотала:       — О нет.       — Что?       — Ты влипла.       — Во что?       — Пока не знаю. Но мне уже не нравится лицо Малфоя, — и именно в этот момент всё полетело к чёрту.       Потому что Рон тоже заметил слизеринцев и, конечно, не смог промолчать.       — О, смотрите. Хорёк всё ещё жив.       Тео громко фыркнул через весь зал.       — Уизли, неужели без нас тебе совсем скучно?       — Не переживай, Нотт, вас сложно не заметить. От вас несёт проблемами и дешёвым табаком.       — А от гриффиндора — комплексом героя, — лениво бросил Блейз.       — Лучше герой, чем сын Пожирателя, — выпалил Рон.       Тишина стала резкой, опасной, даже музыка будто стихла. Драко медленно поднял взгляд, и Гермиона сразу почувствовала, как воздух меняется — плохо, очень плохо. Эхо под кожей резко дёрнулось.       — Рон, заткнись, — тихо сказала она.       Поздно. Тео уже поднялся.       — Повтори.       — С удовольствием, — Рон тоже встал.       — Я сказал…       — Рон, сядь, — резко бросила Джинни.       — Нет, пусть договорит, — холодно отрезал Драко.       И вот тут Гермиона почувствовала настоящий страх, потому что магия вокруг начала дрожать — буквально. Свечи мигали, стекло на окнах покрывалось тонкими трещинами, люди начали оборачиваться, кто-то нервно замолчал. Эхо просыпалось — от злости, от алкоголя, от напряжения. И если сейчас всё сорвётся, будет катастрофа.       — Хватит, — резко сказала Гермиона, поднимаясь.       Никто её не слушал.       — Да ладно, — усмехнулся Тео. — Может, обсудим, сколько ещё пожирателей Министерство забыло посадить?       — Следи за языком, — процедил Рон.       — Или что?       Стол рядом внезапно треснул. Кто-то вскрикнул, воздух загудел, и у Гермионы резко вспыхнул след, боль прошила руку почти до локтя. Она поняла: ещё немного — и Эхо рванёт через весь зал.       — Драко! — резко выкрикнула она.       Всё замерло — вообще всё, даже Рон, даже Тео. Потому что она сказала «Драко», не Малфой. Тишина стала оглушительной. Драко медленно посмотрел на неё, и Гермиона увидела на его лице не злость, а панический ужас.       — Скажи им остановиться, — быстро выдохнула она.       Его взгляд стал ледяным мгновенно — почти жестоким.       — Не лезь, Грейнджер.       — Ты же чувствуешь…       — Я сказал. Не лезь.       Прежде, чем кто-то успел что-то ответить, он резко развернулся и вышел из кафе. Тишина держалась ещё секунду, потом Блейз очень тихо сказал:       — Блять.       Тео медленно сел обратно. А Гермиона уже выбегала следом.       Снег падал гуще, и улицы Хогсмида стали почти пустыми — большинство студентов прятались по магазинам и кафе от холода. Гермиона догнала его возле узкого переулка рядом с «Кабаньей головой».       — Малфой! — крикнула она.       Он даже не остановился.       — Да чтоб тебя! — она схватила его за рукав.       Драко резко дёрнулся, будто от удара током, и обернулся так быстро, что она невольно отступила.       — Не трогай меня, — его голос был хриплым, сорванным.       — Ты что, теперь собираешься делать вид, что ничего не было?       — Именно это я и пытаюсь сделать.       — Малфой!       — Не подходи ко мне, Грейнджер, — снег медленно оседал ему на волосы, и он выглядел вымотанным до предела — и злым. Нет, не злым — испуганным.       — Ты избегаешь меня уже неделю.       — Потому что рядом со мной людям становится хуже.       — Это не тебе решать!       — Нет, именно мне!       Магия вокруг дрогнула, фонарь над ними вспыхнул ярче. Драко резко выдохнул, заставляя себя успокоиться.       — Ты не понимаешь, во что лезешь, — сказал он уже тише.       — Тогда объясни!       Он рассмеялся — коротко, без капли веселья.       — Объяснить? Хорошо. Рядом со мной начинает сходить с ума магия. У тебя уже появляется резонанс. Замок реагирует на эмоции. Люди вокруг нас скоро начнут страдать ещё сильнее. Достаточно понятно?       Гермиона застыла, потому что впервые он сказал это вслух — прямо, без сарказма, без попытки спрятаться. И в его голосе было столько усталости, что внутри у неё что-то болезненно сжалось.       — Драко… — начала она.       Он вздрогнул от имени, будто оно тоже стало опасным.       — Не надо. Просто… не надо.       И вот тогда Гермиона поняла: он боится не себя, а её — боится, что однажды она тоже начнёт разваливаться изнутри так же, как он. А она… уже. Почти. Слегка.       — Драко, подожди.       Он остановился не сразу, только у самого поворота, где узкая улица Хогсмида уходила вниз, и снег медленно оседал на плечи его мантии. Гермиона догнала его почти запыхавшись.       — Малфой, мы не можем просто…       — Можем, — перебил он, даже не глядя на неё. Это бесило сильнее крика.       — Нет, не можем! После того, что происходит…       — После того, что происходит, ты должна держаться от меня как можно дальше. Пойми, уже, блять!       — Хватит повторять это как мантру!       Драко резко обернулся, и вот теперь в его глазах была злость — настоящая, не холодная слизеринская насмешка, не привычное высокомерие, а чистое раздражение человека, который держится на остатках сна, алкоголя и самоконтроля.       — Я пытаюсь тебя не угробить!       Эхо рвануло под кожей так резко, что у Гермионы перехватило дыхание. Фонарь рядом вспыхнул ослепительно белым, стекло ближайшего окна пошло тонкой трещиной. Драко закрыл глаза на секунду — слишком медленно вдохнул, слишком долго молчал. А потом заговорил уже тише, устало:       — Снейп прав. Нам нельзя рядом находиться.       Гермиона почувствовала, как внутри всё холодеет.       — Это он тебе сказал избегать меня?       — Да.       — И ты просто решил послушаться?       Он коротко усмехнулся — жестоко.       — О, поверь, это первый раз в жизни, когда я следую советам Снейпа без споров.       — Потому что тебе страшно?       Вот это попало точно — она увидела сразу, как дёрнулась его челюсть, как напряглись плечи.       — Мне не страшно за себя.       Гермиона замолчала, потому что поняла — снова.       — Драко…       — Не называй меня так, — перебил он.       — Что?       — Не. Называй. Меня. Так, — его голос стал опасно спокойным — слишком спокойным.       — Почему?       Он посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то другое, что-то настоящее, но вместо этого усмехнулся — грязно, зло, почти по-малфоевски прежнему.       — Потому что это начинает звучать так, будто мы с тобой друзья, а у меня и без этого проблем дохера.       Гермиона отшатнулась, будто её ударили. Драко заметил это — конечно заметил — и всё равно продолжил, потому что Снейп был прав, потому что иначе он снова сорвётся, потому что рядом с ней Эхо успокаивалось — а значит, становилось сильнее, привязывалось.       — Иди к своим гриффиндорцам, Грейнджер. Спасай мир. Пиши конспекты. Делай что вы там обычно делаете.       — Ты сейчас специально ведёшь себя как мудак.       — Получается?       — Отлично.       — Тогда прекрасно.       Она смотрела на него ещё несколько секунд — с болью, со злостью. И это было хуже ненависти, потому что он почти сорвался, почти сказал: не подходи ко мне, потому что рядом с тобой я начинаю хотеть жить. Но вместо этого только холодно бросил:       — Исчезни.       И ушёл. Быстро, резко, почти сбежал, не оборачиваясь. А Гермиона осталась стоять под падающим снегом с чувством, будто внутри что-то медленно треснуло.       К вечеру Хогвартс шумел. После Хогсмида студенты возвращались раскрасневшиеся, уставшие, с пакетами сладостей, бутылками сливочного пива и попытками снова почувствовать себя нормальными подростками, хотя бы на несколько часов. Особенно Слизерин, потому что если гриффиндорцы пытались пережить войну разговорами, то слизеринцы — шумом, громкой музыкой и алкоголем, которые заглушали мысли. Гостиная под озером к ночи превратилась почти в подпольный клуб: полумрак, музыка из старого зачарованного проигрывателя, огни волнами дрожали по зелёной воде за окнами, сигаретный дым под потолком, и огневиски — много огневиски.       — Кто вообще это притащил? — Дафна уставилась на три бутылки на столе.       — Старосты, очевидно, — невозмутимо отозвался Тео.       — Тео, ты староста.       — Именно.       Блейз расхохотался.       — Блять, я обожаю этот факультет.       Кто-то уже двигал кресла, кто-то спорил, младшие курсы сидели отдельно, делая вид, что не слушают старших, а старшие делали вид, что не замечают младших. Всё было почти нормально — настолько, насколько вообще мог быть нормальным Слизерин после войны.       — Если кто-нибудь начнёт петь, я уйду нахрен, — предупредил Тео.       — Ты говорил это в прошлый раз, — напомнила Пэнси.       — В прошлый раз Забини начал танцевать на столе.       — И это было ахуенно, — заметил Блейз.       — Это было травмирующе.       Драко сидел в дальнем кресле у окна — с сигаретой, с полупустым стаканом, с выражением лица человека, который хотел бы находиться где угодно, только не здесь. Но в комнате было шумно, и шум помогал — хотя бы немного, потому что когда вокруг слишком много голосов, мысли становятся тише.       Тео плюхнулся в соседнее кресло.       — Ты выглядишь как труп аристократа.       Блейз сел на подлокотник.       — Так. Важный вопрос вечера.       — Если это опять про девушек — иди нахрен, — устало отозвался Драко.       — Это всегда про девушек.       Пэнси фыркнула, устраиваясь на ковре возле камина.       — Мужчины буквально не способны обсуждать что-то другое дольше десяти минут.       — Неправда, — возмутился Тео. — Мы ещё обсуждаем алкоголь и квиддич.       — И смерть, — добавил Блейз.       На секунду стало тихо, потому что это уже не было шуткой. После войны темы заканчивались быстро, и все разговоры всё равно рано или поздно приходили к Министерству, судам, мёртвым, Азкабану. Поэтому слизеринцы старались не останавливаться, не молчать — потому что в тишине становилось хуже.       — Ладно, — Тео поднял стакан. — За то, что мы всё ещё живы.       — Очень слизеринский тост, — пробормотала Дафна.       — Других не держим.       Стаканы звякнули. Драко сделал слишком большой глоток — огневиски обжёг горло, и на секунду стало легче. Потом Эхо снова дёрнулось под кожей — сильно, слишком сильно. Он поморщился.       — Опять? — тихо спросил Блейз.       — Забини, если ты сейчас начнёшь изображать заботливого друга, я тебя прокляну.       — Видишь? Вот это уже знакомый Малфой.       Тео лениво прищурился.       — Грейнджер тебя послала?       Драко медленно повернул голову.       — Ты охуел?       — А, значит наоборот.       — Тео, заткнись, — предупредил Блейз.       Но Тео уже ухмылялся — пьяно, устало.       — Нет, серьёзно. Что у вас происходит? Потому что последние недели вы смотрите друг на друга так, будто либо подерётесь, либо начнёте целоваться прямо посреди коридора.       Пэнси подавилась виски.       — НОТТ!       — Что? Я просто наблюдательный.       — Ты просто пьяный.       — И охуенно проницательный.       Драко резко поднялся — магия дёрнулась вместе с ним. Свечи вспыхнули, стёкла за окнами покрылись инеем, и несколько младших слизеринцев испуганно замолчали. Блейз сразу посерьёзнел.       — Драко, — позвал Нотт.       — Я сказал: заткнись.       Но Эхо уже бушевало — слишком много людей, слишком много эмоций, чужой смех царапал мозг, чужое раздражение било под рёбра. Он чувствовал всё сразу: каждый голос, каждый всплеск эмоций, каждую нервную волну. И хуже всего — не было её, не было этого странного, невозможного ощущения стабильности, которое появлялось рядом с Грейнджер. Это бесило до ярости, потому что Снейп был прав: Эхо действительно тянулось к ней, как паразит к источнику питания. И сейчас, без неё, магия словно сходила с ума.       Голова резко заболела — будто кто-то вбил раскалённый гвоздь прямо под череп. Драко сжал переносицу.       — Блять…       Пэнси поднялась первой.       — Эй, — позвала она.       Он убрал руку слишком резко.       — Не надо.       Она замерла, потом тихо сказала:       — Я просто хотела помочь.       Это прозвучало почти трезво, и почему-то от этого стало ещё хуже, потому что Пэнси тоже устала — они все устали, просто скрывали по-разному. Она подошла ближе — очень осторожно.       — Ты пугаешь людей, знаешь?       — Отлично.       — Драко…       Он поднял взгляд, и Пэнси внезапно выглядела не как язвительная королева Слизерина, а как девчонка, которая пережила войну и теперь отчаянно пыталась не остаться одной. Алкоголь делал людей честнее — иногда слишком.       — Может, останешься сегодня со мной? — тихо спросила она.       В комнате будто стало тише. Даже Тео перестал ухмыляться. Пэнси отвела взгляд почти сразу, будто сама пожалела, что сказала это вслух.       — Не в этом смысле, идиот. Просто… не знаю. Не будь один сегодня.       И вот тут Драко чуть не согласился, потому что он действительно не хотел быть один — не сегодня, не с этим шумом в голове, не с Эхо, которое буквально рвало магию изнутри. Но потом он вспомнил: Гермиону под снегом, трещины на стекле, слова Снейпа — стабилизация через связь. И резко отступил.       — Нет.       Пэнси замерла. Он заставил себя усмехнуться — мерзко, жёстко.       — Паркинсон, ты пьяна. А я не настолько отчаялся.       Ложь — и они оба это поняли сразу. Пэнси побледнела, и Тео тихо выругался, и Блейз прикрыл глаза рукой.       — Молодец, Малфой. Просто охуенно.       Пэнси резко схватила бутылку со стола.       — Идите все нахрен, — бросила она и ушла.       Тишина повисла тяжёлая. Драко почувствовал, как Эхо довольно дёрнулось внутри — эмоции, боль, раздражение, топливо.       — Ты сейчас реально ведёшь себя как кусок дерьма, — спокойно произнёс Блейз.       — Я в курсе.       — Тогда какого хера?       Драко медленно посмотрел на него, и впервые за вечер в его голосе не было злости — только усталость.       — Потому что рядом со мной людям становится хуже.       Тео нахмурился.       — Это уже не смешно, да?       Драко коротко рассмеялся — пусто.       — Поверь, это нихуя не смешно.       А потом свет в гостиной резко погас — сразу весь. Кто-то вскрикнул, стёкла задрожали, и Эхо рвануло через комнату ледяной волной. И Драко понял: оно больше не успокаивается само.       Он ушёл раньше, чем кто-то успел его остановить — хотя, если честно, никто и не пытался, потому что вся гостиная уже чувствовала: что-то не так. Не просто «Малфой опять в плохом настроении» или «слишком много выпил», а что-то глубже, опаснее. Свет в подземельях медленно восстановился, но воздух всё ещё дрожал неприятным остаточным напряжением, будто сама магия замка нервничала.       Тео первым нарушил тишину.       — Ну. Это пиздец.       Блейз молча потёр лицо ладонями.       — Я начинаю скучать по временам, когда наша главная проблема заключалась в том, что Малфой был высокомерным мудаком.       — Он и сейчас высокомерный мудак, — тихо сказала Дафна.       — Да, но теперь ещё и жуткий, — заметил Блейз.       Никто не засмеялся.       Драко почти влетел в спальню, захлопнул дверь и прошептал:       — Colloportus.       Замок щёлкнул мгновенно, потом он наложил ещё одно заклинание и ещё — просто чтобы никто, блять, не вошёл. Воздуха не хватало, голова раскалывалась так, будто череп сейчас треснет изнутри, и Эхо бесновалось — слишком много эмоций, слишком много людей, алкоголь, злость, страх, раздражение Пэнси, тревога Блейза, подавленная паника младших. Всё это било по нервам, как сотни голосов одновременно. Он дёрнул ворот рубашки, будто ткань внезапно начала душить.       — Блять…       Ванная встретила его холодом и полумраком. Драко вцепился руками в края раковины, тяжело дыша, посмотрел в зеркало — и на секунду не узнал себя: бледный, с расширенными зрачками, с тенями под глазами, словно он не спал месяцами. Метка под рукавом горела — нет, пульсировала, как второе сердце. Он резко открыл холодную воду и сунул ладони под ледяную струю. Снейп говорил: заземление помогает. Иногда. Не сейчас, потому что магия всё равно продолжала рваться наружу. Лампочки в ванной мигали, и по зеркалу медленно пополз иней. Драко зажмурился, пытаясь выровнять дыхание: раз, два, три, вдох, выдох — сосредоточьтесь. Голос Снейпа всплыл в голове раздражающе ясно: «Эмоции усиливают контур». Да без вас знаю, профессор. Он медленно сполз вниз по стене, садясь прямо на холодный кафель.       И вот тогда почувствовал это снова — её. Сначала едва заметно, как далёкий отголосок, потом сильнее — эмоции, не мысли, не слова, а чувства: злость, горечь, и что-то ещё, от чего внутри неприятно сжалось. Отчаяние. Грейнджер. Драко резко открыл глаза. Нет, нет-нет-нет — этого не должно быть. Связь не должна была становиться сильнее на расстоянии, но Эхо уже реагировало — тихо, жадно, будто тянулось к знакомому источнику. Он почувствовал её раздражение — острое, почти искрящееся, почувствовал, как она пытается рационализировать происходящее, как злится на него, как одновременно хочет придушить его — и понять. И хуже всего было другое: под всем этим — страх. Она боялась. Из-за него.       Драко резко ударил затылком о стену, закрывая глаза.       — Чёрт…       Снейп был прав: всё становилось хуже. Потому что теперь Эхо не просто реагировало на Гермиону — оно её запоминало, настраивалось. И где-то глубоко внутри, под болью, усталостью и паникой, проскользнула ещё одна мысль — совсем короткая, совсем неправильная: рядом с ней было легче. Он выругался вслух — жёстко, зло, будто мог выбить эту мысль из головы силой. Потому что именно это и было самым опасным — не сама связь, не магия, а то, что какая-то часть его уже начинала искать Грейнджер инстинктивно, как организм ищет воздух. И от этого становилось по-настоящему страшно.

*

      Гермиона вернулась в свою комнату старост далеко за полночь — замок уже затихал. Где-то снизу ещё слышался смех, пьяный, усталый, слишком громкий для ночи. Кто-то пробежал по лестнице, хлопнула дверь, а потом снова тишина — та самая хогвартская ночная тишина, в которой замок будто начинал дышать сам, глубоко и тяжело, как человек после долгой болезни. Гермиона медленно сняла пальто, перчатки, шарф — пальцы дрожали, то ли от холода, то ли от злости, скорее всего — от всего сразу. Она всё ещё слышала его голос: «Не называй меня так», будто её прикосновение стало чем-то опасным, грязным, будто она сама стала… такой. Это бесило до невозможности, потому что какая-то часть её понимала: он специально, намеренно отталкивает — грубо, жестоко, почти беспощадно. И именно это пугало сильнее всего, потому что Малфой не выглядел человеком, которому всё равно — наоборот, он выглядел так, будто держится из последних сил.       Она тяжело села за стол у окна — в комнате было тихо, и за окном медленно падал снег, белый, тихий, слишком спокойный для того, что творилось у неё внутри. След под рукавом снова пульсировал — мягче, чем у Драко, но теперь почти постоянно. Она осторожно закатала рукав: тонкая линия под кожей светилась бледным серебром — живая. Гермиона медленно провела пальцами по запястью, и магия тут же отреагировала — теплом, словно узнала прикосновение. Она резко опустила рукав обратно. Нет. Нельзя думать об этом как о чём-то живом. Это магическая структура, резонансный контур, паразитическая система — не существо, не проклятие в классическом смысле. Но почему тогда всё это ощущалось так… лично?       Она открыла блокнот — страницы уже были исписаны схемами, формулами, набросками чар, теориями: «Эмоциональный отклик усиливает нестабильность», «Физический контакт = резкий скачок резонанса», «На расстоянии связь не исчезает». Последняя фраза почему-то заставила сердце неприятно сжаться, потому что сегодня, в Хогсмиде, она чувствовала его даже сквозь толпу — злость, боль, усталость, будто Эхо постепенно стирало границу между его магией и её собственной. Гермиона резко захлопнула блокнот. Хватит. Она устала анализировать, устала делать вид, будто всё ещё контролирует происходящее. Потому что правда была очень простой: ей было страшно — по-настоящему, не как на войне. Там всё было проще: там был враг, была цель, было понимание, что нужно делать. А сейчас — нет. Была только магия, которая медленно расползалась по Хогвартсу, Снейп, который явно скрывал половину правды, и Малфой, который смотрел на неё так, будто одновременно хотел сбежать и схватиться за неё как за последний шанс. И это было ужасно, потому что она начинала делать то же самое.       Гермиона долго смотрела на пустой лист пергамента, потом медленно взяла перо, замерла и снова отложила. Нет. Если написать — всё станет реальным. Она могла переживать происходящее, пока оно оставалось теорией, догадкой, внутренней паникой. Но письмо — это уже признание. Она шумно выдохнула, потянулась за новым листом, начала писать, остановилась через две строчки, скомкала пергамент и бросила в сторону — слишком резко, слишком эмоционально. Свеча на столе мигнула, и магия тут же отозвалась. Гермиона закрыла глаза.       — Соберись, — прошептала она себе.       Если уж она начинает терять контроль, это совсем плохой знак. Она взяла ещё один лист и на этот раз заставила себя писать медленно, аккуратно, слово за словом:       «Гарри. Я долго не могла решить, стоит ли вообще писать тебе это письмо. Наверное, потому что если написать всё вслух — оно станет настоящим. В Хогвартсе происходит что-то странное, и я не уверена, что понимаю масштаб проблемы. Сначала мне казалось, что это просто последствия войны — люди нервные, замок нервный, все пытаются делать вид, будто жизнь вернулась в норму, но никто толком не знает, как теперь жить дальше. Но сейчас я почти уверена: дело не только в этом. Магия ведётся себя нестабильно — иногда буквально физически. Свечи гаснут, стекло трескается, заклинания срываются. И это связано с Малфоем. Да, я знаю, как это звучит, я бы тоже не поверила, но что-то происходит именно с ним и, кажется, вокруг него. Снейп знает больше, чем говорит, и это пугает меня сильнее всего.       Сегодня в Хогсмиде я впервые подумала, что всё может стать действительно опасным — не как раньше, не открыто, а хуже: тихо, будто что-то медленно прорастает внутри замка. Иногда мне кажется, будто Хогвартс снова чего-то боится. И, честно говоря, я тоже. Только не говори Рону, что я это написала — он и так готов проклясть Малфоя каждый раз, когда видит его. Как ты сам? Джинни сказала, что ты почти не спишь. Это плохая привычка — не забирай её у меня.       Гермиона.»       Она поставила точку и долго просто смотрела на письмо — сердце билось слишком быстро, потому что теперь это было реальным, теперь кто-то ещё знал. Гарри прочитает, поймёт, что она напугана, и самое страшное — он поймёт, что дело серьёзное. Гермиона медленно сложила пергамент, пальцы снова дрожали, и за окном ветер качнул тёмные ветви деревьев, и замок тихо скрипнул где-то в глубине, словно устраиваясь поудобнее во сне. И на одно короткое, ужасное мгновение Гермионе действительно показалось, что Хогвартс боится вместе с ними.       Она ещё долго сидела неподвижно после того, как поставила последнюю точку. Свеча тихо потрескивала рядом, за окном падал снег, и в комнате было так тихо, что она слышала, как где-то в стенах замка течёт вода. Письмо лежало перед ней — настоящее, слишком настоящее. Она медленно перечитала строчки ещё раз, и с каждым предложением внутри становилось тяжелее, потому что теперь страх обрёл форму, имя, смысл. Гермиона устало потёрла глаза, потом аккуратно свернула пергамент, взяла конверт — пальцы слегка дрожали от усталости. И в тот момент, когда она коснулась печати палочкой, след на руке вспыхнул. Боль ударила резко, чудовищно, сильнее, чем когда-либо раньше.       Гермиона вскрикнула, роняя перо; чернила брызнули на стол, и магия рванула по коже раскалённой волной, словно кто-то провёл ножом прямо по нервам. Она судорожно схватилась за запястье — серебристая линия под кожей вспыхнула ярче, слишком ярко, и воздух в комнате дрогнул, и свеча погасла. — Чёрт…       Боль не исчезала — наоборот, пульсировала всё сильнее, словно что-то пыталось прорваться наружу. И вместе с этой болью пришло другое ощущение — не её, чужое: резкое пробуждение, паника, тяжёлый вдох. Драко.

*

      В подземельях Малфой резко сел на кровати, будто его ударили током — воздух вырвался из лёгких рвано, и Метка горела так, словно её снова выжигали раскалённым железом.       — Блять!       Он схватился за предплечье. Комната вокруг дрожала, стакан на тумбе разлетелся трещиной, где-то в ванной вспыхнул свет. Эхо бесновалось, но теперь — иначе, словно тянулось к кому-то. И сквозь боль, сквозь шум магии он вдруг почувствовал её — Гермиону. Страх, растерянность, и ещё что-то, от чего внутри резко похолодело: Поттер. Нет, нет, нет. Драко резко поднялся, почти спотыкаясь, потому что Эхо отреагировало не просто на Гермиону, а на мысль о Поттере, на попытку втянуть кого-то ещё. Магия словно взбесилась от самой идеи расширения круга — как система, которая защищает свою связь.

*

      Гермиона тяжело дышала, сидя на полу возле стола. Боль постепенно отступала, но рука всё ещё дрожала. Конверт лежал рядом — невинный, обычный, и почему-то сейчас казался опаснее любого проклятия. Она медленно посмотрела на письмо, и мысль ударила мгновенно: Эхо не хочет, чтобы кто-то ещё вмешивался. Или нет — хуже: оно реагирует на саму попытку рассказать. Гермиона почувствовала, как по спине проходит холод, потому что если магия уже способна вот на это, значит, она развивается быстрее, чем они думали. Она резко поднялась, схватила письмо и почти с силой кинула его в дальний ящик тумбы — под стопку учебников, словно так оно станет менее реальным, менее опасным. Рука всё ещё болезненно пульсировала, и где-то глубоко внутри замка другая боль пульсировала ей в ответ. И в эту ночь они оба впервые поняли одну и ту же вещь: расстояние больше не спасало.