Пролог

Сеул, 1999 год Ему семь лет. Он прячется в шкафу. Мама сказала: «Сиди тихо, что бы ни случилось». Он не понял тогда, почему голос у неё такой странный - сдавленный, как будто она говорит сквозь закрытый рот. Почему она закрыла дверцу так быстро, будто боялась, что он не успеет спрятаться. Она не поцеловала его на ночь. Не сказала «спокойной ночи, родной». Просто закрыла шкаф и оставила его в темноте. Чонгук сидит на полу среди маминых пальто и платьев. Они пахнут её духами - цветами и чем-то сладким. Он вдыхает этот запах и пытается не дышать слишком громко. Мама велела молчать. Сначала он слышит голоса. Мужской и женский. Мамин и… того дяди, который живёт с ними уже три года. Чонгук не любит его. Не потому, что тот злой. Дядя никогда не повышал голос, не бил, не наказывал. Он даже покупал Чонгуку мороженое и водил в парк. Но у него странная улыбка. Она не поднимается до глаз. И пахнет он больницей - даже когда не работает, даже по выходным. Этот запах въелся в его руки, в одежду и кожу. Хлорка и мыло. Пахнет смертью, но Чонгук этого ещё не знает. Потом - крик. Мамин. Короткий, резкий, как удар. Словно её прервали на полуслове. Чонгук замирает. Ладошка сама собой зажимает рот. Тишина. Она длится вечность. Или минуту. Он не умеет измерять время в темноте. Потом шаги. Медленные, тяжёлые. Словно кто-то идёт по ковру, но не хочет, чтобы его услышали. Шаги приближаются. Чонгук сжимается в комок. Он маленький, он помещается в углу шкафа между маминым зелёным пальто и стопкой коробок из-под обуви. Он хочет стать невидимым и исчезнуть. Он хочет, чтобы мама проснулась и сказала, что это был просто страшный сон. Но мама не просыпается. Шаги останавливаются прямо перед шкафом. Чонгук не дышит. Скрип половицы. Шорох ткани. И потом - металлический щелчок. Дверца открывается. Свет режет глаза. Чонгук щурится, но не может отвести взгляд. Потому что прямо перед ним, на корточках, сидит дядя. На его белой рубашке - тёмное пятно. Оно расползается. Медленно. Как цветок, который раскрывается в ускоренной съёмке. Чонгук смотрит на это пятно и не понимает, что это. Он ещё слишком мал, чтобы узнать кровь, когда видит её в первый раз. Дядя смотрит на него, а глаза у дяди странные. Пустые. Как у куклы, которую Чонгук видел в магазине игрушек - красивые, стеклянные, но внутри ничего нет. Потом дядя улыбается. Чонгук запомнит эту улыбку на всю жизнь. Она не злая. Не жестокая. Она… спокойная. Будто дядя пришёл не убивать, а желать доброй ночи. - Спи, малыш, - говорит он. Голос мягкий. Тёплый. Такой же, каким он желал Чонгуку спокойной ночи сотни раз до этого. Потом щелчок. Дверца закрывается. Темнота. Чонгук сидит в шкафу рядом с маминой одеждой, которая пахнет её духами - цветами и сладостью. Он не кричит. Не плачет и не зовёт на помощь. Мама велела молчать. Он будет молчать два часа. Два часа в темноте, пока в квартире не появится кто-то другой. Он не знает кто. Просто слышит голоса - чужие, взрослые, испуганные. Слышит, как кто-то плачет. Слышит, как вызывают скорую, хотя он уже знает, что маме скорая не поможет. Потом дверца открывается снова. Не дядя. Чужая женщина в форме. Она смотрит на него, и её лицо становится белым, как бумага. - О, боже, - шепчет она. - Здесь ребёнок. Она тянет к нему руки, но Чонгук не двигается. Он сидит, обхватив колени, и смотрит на неё своими большими глазами. Он не понимает, почему она плачет. Она же не знала маму. Его вытаскивают из шкафа. Ведут по коридору. Он не смотрит по сторонам. Не смотрит в ту комнату, откуда пахнет железом и почему-то мамиными духами. Он просто идёт, куда ведут. Садится на холодный пол подъезда. Смотрит на свои руки. На них нет ничего. Маминой крови нет. Только пыль с пола шкафа. Но Чонгук чувствует, что они навсегда грязные. Это была шестая жертва Сшивателя. Его мать. И её убийца так и не был пойман - не тогда. Его поймают позже. На другой женщине. Но Чонгуку от этого не станет легче. Потому что правда не лечит раны. Она их только открывает. Сеул, 2029 - Детектив Чон, у нас труп. Чонгук берёт куртку и идёт на работу. Он не знает, что это дело изменит всё