Не в форме

Панам позвонила в четверг, ближе к полудню. Ви как раз выходила из квартиры Ривера — уставшая, но трезвая. Уже несколько дней трезвая, если считать. А она считала. Не потому что вела дневник или ставила галочки, а просто потому что цифры сами застревали в голове: три дня, четыре, пять. Сегодня шестой. — Есть работа, — сказала Панам без предисловий. — Сопровождение конвоя через южный сектор Пустошей. Три грузовика, груз ценный, платят хорошо. Нужны надёжные люди. — Я в деле. — Тогда через два часа на старой заправке. Знаешь, где. — Знаю. Панам отключилась, не прощаясь. Она всегда так делала — не из грубости, а из экономии времени. Ви сунула телефон в карман и спустилась к машине. День обещал быть жарким, небо над Найт-Сити висело белёсое, выцветшее, какое бывает только в конце лета. Ривер стоял у двери, когда она уходила. Ничего не спросил. Просто поймал её взгляд — тот самый, короткий, которым они обменивались теперь вместо длинных разговоров. — Вечером увидимся? — Если не задержусь. Она коснулась его плеча — машинально, почти по привычке — и вышла. Он смотрел ей вслед. Она знала это, даже не оборачиваясь. Знала и этот его взгляд — тяжёлый, внимательный, чуть дольше необходимого. Раньше он смотрел так на подозреваемых, когда ещё работал в NCPD. Теперь — на неё. Не как на преступницу. Как на человека, которого он боится потерять. Ви не могла решить, что хуже: когда он злился и орал про глиттер или когда просто молча смотрел в спину. Дверь закрылась. Она сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Ей нужно было двигаться. Всегда нужно было двигаться — иначе мысли догоняли. *** Дорога на восток из города была пустой. Редкие машины, пыльные обочины, билборды с рекламой имплантов, которые никто не обновлял уже лет пять. Ви вела машину, опустив стекло, и ветер хлестал по лицу, но это было лучше, чем духота. Джонни молчал почти всю дорогу. Не спал — просто не лез. Иногда она чувствовала его присутствие как лёгкое покалывание где-то на грани сознания, но он не комментировал, не подкалывал. Это было... непривычно. Обычно перед заказами он оживлялся: отпускал шуточки про её стиль вождения, вспоминал свои былые перестрелки, иногда даже давал дельные советы. Сегодня — ничего. — Ты чего притих? — спросила она вслух, когда город остался позади и пейзаж сменился рыжими холмами Пустошей. Джонни проявился на пассажирском сиденье — привычный образ: серебряная рука на подлокотнике, тёмные очки, неизменная сигарета. — Думаю. — О чём? — О том, что ты шестой день без дури. Это рекорд? — Не знаю. Не считала раньше. — А теперь считаешь. — Тебе какая разница? Джонни затянулся, выпустил дым в окно — дым был невидимым, как и всё в нём, но жест оставался прежним, отработанным. — Разница в том, что я тоже это чувствую. Ты же знаешь. Твоя кровь — моя кровь. Твоя ломка — моя ломка. Твой кайф — мой кайф. А когда нет ни того, ни другого... — он помедлил, подбирая слово, — ...скучно. — Скучно? — Скучно, пусто и слишком громко. Ты сама этого хотела. Ви не ответила. Она смотрела на дорогу, на бесконечную серую ленту, убегающую к горизонту. Джонни был прав — она сама этого хотела. Но «хотела» не значило «могла». Организм, напичканный имплантами, справлялся с физической ломкой: фильтры в крови перерабатывали токсины, нейроинтерфейсы сглаживали пики. А вот мозг — другое дело. Мозг помнил тишину и требовал её обратно. Не наркотик требовал. Тишину. Те несколько часов, когда ни Джонни, ни Найт-Сити, ни собственные мысли не могли до неё достучаться. — Я не знаю, сколько ещё продержусь, — сказала она. Вслух. Впервые. Джонни посмотрел на неё — не насмешливо, а почти задумчиво. — А ты не держись. Просто живи. День за днём. Глиттер никуда не денется, он всегда будет в том ящике. Вопрос в том, что ты выберешь сегодня. — Звучит почти как поддержка. — Это не поддержка. Это констатация факта. Я не твой спонсор, детка. Я твой сосед по черепу. Мне с тобой жить — в прямом смысле. Хочешь быть трезвой — будь. Хочешь сорваться — срывайся. Я в любом случае буду здесь. Ви усмехнулась. Джонни Сильверхэнд — само обаяние, когда захочет. Она вспомнила, как полгода назад он был просто голосом — чужим, враждебным, невыносимым. Она хотела выдрать его из головы любой ценой. А теперь... теперь они сидели в одной машине и обсуждали её трезвость, как старые друзья обсуждают погоду. Когда это произошло? В какой момент враг стал соседом, а сосед — почти братом? Наверное, тогда же, когда она перестала верить, что выживет. Когда шансы стали настолько тонкими, что делить их на «его» и «мои» потеряло смысл. Они оба умрут — или оба выживут. Третьего не дано. И от этого было почти спокойно. *** Заправочная станция показалась из-за холма — ржавый навес, две колонки, древний автомат с газировкой, который не работал уже лет десять. Грузовик Панам уже стоял там, и рядом с ним — знакомый силуэт. — Привет, — сказала Ви, выходя из машины. Панам обернулась. На ней была старая кожаная куртка, та самая, в которой Ви помнила её с первой встречи в Пустошах. Солнце освещало её сзади, и лицо было в тени, но Ви всё равно заметила: Панам смотрит на неё слишком долго. — Привет, — отозвалась Панам. Митч возился с двигателем грузовика, что-то бурчал себе под нос про фильтры и пыль. Он поднял голову, кивнул Ви и снова нырнул под капот. Он всегда был неразговорчив, когда работал. — Что за конвой? — спросила Ви, подходя ближе. Панам не ответила. Она стояла, скрестив руки на груди, и разглядывала Ви так, будто видела её впервые. — Что? — Ви невольно одёрнула рукав куртки. — Ничего. — Ты смотришь так, будто у меня на лбу написано «труп». — Ты выглядишь как дерьмо. — Спасибо, — Ви попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я не спала пару ночей, но это не новость. — Не новость, — согласилась Панам. — Но сейчас ты выглядишь иначе. — Иначе — это как? — Ви скрестила руки, невольно копируя позу Панам. Два зеркала, два упрямства. Панам помедлила. Она вообще редко медлила — обычно слова вылетали из неё, как пули из автомата. А тут — пауза. Долгая. Нехорошая. — Как человек, который держится из последних сил, — сказала она наконец. — Я не знаю, за что именно ты держишься. Может, за своего копа. Может, за работу. Может, за нас. Но хватка слабеет. Я это вижу. Митч видит. Все видят. — Митч? — Ви перевела взгляд на грузовик. Митч старательно не поднимал головы, но по его напряжённой спине было ясно: он слушает. Слышит каждое слово. — Митч, — подтвердила Панам. — Он сказал мне неделю назад: «С Ви что-то не так». Я отмахнулась. Думала — устала, бывает. А теперь вижу сама. Она оттолкнулась от капота и подошла ближе — не угрожающе, а скорее так, как подходят к больному другу: осторожно, но без страха. Ви заметила, как напряглись её плечи, как побелели костяшки пальцев на скрещённых руках. Панам нервничала. Это было видно. И это было плохим знаком — Панам никогда не нервничала перед обычным заказом. — Ви, — сказала она тише, — я тебя люблю, ты знаешь. Ты меня вытаскивала из такого дерьма, что я до сих пор не знаю, как с тобой расплатиться. Ты мне как сестра. — К чему ты ведёшь? — К тому, что сегодня ты не в форме. Ви замерла. Воздух над заправкой дрожал от жары. Где-то далеко стрекотал одинокий цикада-дрон, сбившийся с маршрута. — В смысле — не в форме? — В прямом. Панам расцепила руки и шагнула ещё ближе. Теперь она стояла в полуметре — достаточно близко, чтобы Ви видела мелкие морщинки вокруг её глаз, пыль на щеках, трещинку на нижней губе. — Я не знаю, что именно ты принимаешь, — сказала Панам ровно, — и я не спрашиваю. Это твоё дело. Я не лезу. Но я вижу результат. — Какой результат? — голос Ви прозвучал резче, чем ей хотелось. — У тебя руки дрожат. Ви опустила взгляд на свои пальцы. Они не дрожали. Или дрожали? Теперь она не была уверена. Она сжала ладони в кулаки — слишком быстро, слишком заметно — и сразу поняла, что этим движением подтвердила всё, что Панам хотела сказать. — Ты не замечаешь, — продолжала Панам, и её голос звучал почти печально. — Ты вообще много чего не замечаешь в последнее время. Я видела тебя после боёв. Я видела тебя после двойных смен, после того, как ты сутками не жрала и не спала. Я знаю, как ты выглядишь, когда устала. А сейчас ты выглядишь иначе. Ты выглядишь так, будто тебя что-то ест изнутри. — Панам... — Дай мне договорить. — Она подняла ладонь, и Ви замолчала. Не потому что испугалась, а потому что в этом жесте было что-то такое, чего она не ожидала. Не гнев. Не осуждение. Забота. Грубая, неудобная, как всё у Панам, но настоящая. — Я не могу взять тебя на дело, — сказала Панам. — Не потому что я тебе не доверяю. Я тебе доверяю больше, чем кому-либо. Но я отвечаю за людей. За всех, кто поедет в этом конвое. Если с тобой что-то случится посреди Пустошей — а с тобой что-то случится, Ви, ты сама это знаешь, — то погибнем мы все. Или ты погибнешь. И я не хочу потом звонить твоему копу и объяснять, почему ты не вернулась. Стоять перед ним и говорить: «Извини, я знала, что ей нельзя было на дело, но взяла». Я не хочу хоронить ещё одного друга, Ви. Я уже хоронила. Хватит. Последнее слово упало, как камень в воду. Панам не плакала — она вообще не умела плакать на людях. Но голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы Ви поняла: это не про заказ. Это про страх. Тот самый страх, который Ви сама заглушала глиттером, — страх потерять тех, кто ещё жив. Ви молчала. Внутри что-то сжималось — не гнев, не обида, а что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия. Может быть, стыд. Может быть, страх. А может быть, просто усталость — старая, глубокая, знакомая. — Ривер тут ни при чём, — сказала она наконец. — При чём, — возразила Панам. — Потому что ты нужна ему живой. И мне тоже. И всем, кто тебя знает. Ты нужна нам, Ви. Но ты сама себе не нужна. И это, блядь, страшно. Она отвернулась — не резко, а медленно, словно давая понять, что разговор окончен. Оперлась на капот грузовика, достала сигарету. Митч всё ещё копался в двигателе, но Ви заметила, как он замер на секунду, прислушиваясь, и тут же продолжил работу, делая вид, что ничего не слышал. — Я не знала, что это так заметно, — сказала Ви. — Заметно, — подтвердила Панам, не оборачиваясь. — Я сначала думала — ну, бывает, устала, не выспалась. Но это не проходит. И я поняла: это не усталость. Это что-то другое. И я не буду лезть тебе в душу, я не твой психолог. Но на дело я тебя не возьму. — И что мне теперь делать? — Езжай домой. Отоспись. Поговори с ним. — Панам кивнула в сторону города. — Сделай что угодно. Но наладь себя, Ви. Потому что ты нужна мне в форме. Не через месяц. Сейчас. Она наконец обернулась, и в её взгляде читалось что-то, что Ви редко видела у Панам. Уязвимость. Та самая, которую Панам прятала за грубостью, приказами, вечной бронёй. — Я не могу тебя терять, — сказала она тихо. — Скорпион... — она осеклась. — Я не могу ещё и тебя. Так что давай, разбирайся с этим. А когда разберёшься — возвращайся. Я буду ждать. Она затушила сигарету о капот, хлопнула Митча по плечу и кивнула в сторону кабины. Митч вылез из-под капота, бросил быстрый взгляд на Ви — не осуждающий, скорее сочувственный — и молча залез в грузовик. Панам уже взялась за ручку двери, когда Ви наконец заговорила: — Спасибо. Панам обернулась. — За что? — За то, что не соврала. Панам секунду смотрела на неё, потом уголок её губ дрогнул — не улыбка, но что-то близко. — Я никогда тебе не вру. Ты же знаешь. Она села в грузовик, хлопнула дверцей. Двигатель взревел, колёса подняли облако рыжей пыли. Ви стояла посреди заправки и смотрела, как грузовик удаляется в сторону Пустошей, становясь всё меньше и меньше, пока не исчез за холмом. Грузовик Панам скрылся за холмом, оставив за собой только рыжую пыль и едкий запах солярки. Ви стояла посреди заправки, глядя ему вслед, и внутри медленно закипала злость. — Да ты охренела, — произнесла она в пустоту. Джонни появился почти сразу — облокотился на ржавый автомат с газировкой, скрестил руки, хмыкнул. — Я так понимаю, разговор не зашёл? — Она меня отшила! Как какую-то... — Ви задохнулась, подбирая слово. — Как какую-то немощную! «Ты не в форме, Ви. Руки дрожат, Ви. Из-за тебя погибнем, Ви». Это я-то не в форме?! — Ну, вообще-то... — Молчи! — она резко развернулась к нему, хоть и знала, что его там нет. — Я с этой хренью в башке, — она постучала пальцем по виску, — с биочипом, который меня убивает, хожу на заказы уже полгода! Я вытаскивала её задницу из такого дерьма, куда она без меня бы даже не сунулась! А теперь она мне что? «Не в форме»?! Джонни закурил, наблюдая за ней с интересом. — Она беспокоится. — Да пусть беспокоится о себе! — Ви сорвалась на крик, и эхо заметалось между ржавыми опорами навеса. — Я функционирую! Я работаю! Я выполняю заказы! Какая, блядь, разница, чем я глушу шум в голове?! Биочип — вот что меня убивает! Биочип! А не какая-то дурацкая блестяшка, которая просто даёт мне пару часов тишины! Она схватила с бордюра пустую банку и швырнула её в стену. Банка ударилась о бетон и покатилась по пыли. — Истерика — это, конечно, аргумент, — заметил Джонни. — Заткнись. — Не заткнусь. Я вообще-то на твоей стороне, если ты не заметила. Ви замерла. Повернулась к нему — точнее, туда, где он стоял, опершись на автомат, такой же, как всегда: серебряная рука, вечная усмешка. — На моей? — Ну да. Панам нихрена не понимает. Коп твой нихрена не понимает. Никто из них не таскал в башке мертвого рокера. Они судят со своей колокольни: наркотики — это плохо, зависимость — это слабость, ты должна быть чистой и хорошей. А то, что тебе эта «дурацкая блестяшка» даёт возможность не сойти с ума, — этого они не видят. — Вот именно! — Ви ткнула пальцем в воздух. — Вот именно! Я полгода живу с тобой в голове! Полгода! Я просыпаюсь с твоими мыслями, засыпаю с твоими воспоминаниями! Ты куришь моими лёгкими, ты трахаешь мои нервы, ты, блядь, даже вкус еды на себя переиначиваешь! А когда я нахожу способ хоть ненадолго отключить тебя, мне говорят: «Ой, Ви, ты не в форме, у тебя руки дрожат»! Она поднесла ладонь к глазам. Дрожь была — едва заметная, мелкая, как вибрация телефона. Ви смотрела на неё с яростью — не на себя, а на эту самую дрожь, на предательское тело, которое посмело выдать её раньше, чем она сама была готова признать. — Это просто усталость, — сказала она. — Я не спала. Это не из-за глиттера. — Конечно, не из-за глиттера, — согласился Джонни. — Ты вообще шесть дней чистая. Как стёклышко. А дрожь — это просто усталость. И Панам — дура. Ви нервно усмехнулась. — Ты реально сейчас меня утешаешь? — Я тебе не вру. В отличие от них. Они хотят, чтобы ты была удобной. Трезвой, спокойной, предсказуемой. Чтобы не создавала проблем. А я хочу, чтобы ты выжила. Любым способом. И если для этого нужно пара затяжек глиттера — да ради бога. Ви опустилась на бордюр и закурила. Злость постепенно оседала, оставляя после себя горький осадок. Она знала, что Джонни не совсем прав. Но он был прав в главном: никто из них не понимал. Ни Панам, ни Ривер, ни Виктор. Никто не жил с энграммой в голове. Никто не просыпался в холодном поту от чужих кошмаров. Никто не пытался отделить свои мысли от мыслей мертвеца. — Они думают, что я слабая, — сказала она тихо. — Они думают, что ты сломаешься. — А я не сломаюсь. — Я знаю. Ви курила и смотрела на горизонт, где растворился грузовик Панам. Она думала о том, как странно всё сложилось. Полгода назад у неё не было никого — только заказы, только выживание. А теперь у неё есть Ривер, который смотрит в спину и ждёт. Панам, которая отказывает в работе, потому что боится потерять. Джонни, который сидит в её голове и уверяет, что она не сломается. Когда у тебя никого нет, подводить некого. А когда есть — каждое решение становится минным полем. Она затушила сигарету, встала. В теле всё ещё бурлил адреналин — злость не прошла, просто улеглась на дно, как хищник перед броском. — Я им докажу, — мысленно сказала она. — Панам, Риверу, всем. Я справляюсь. Я всегда справлялась. И эта хрень меня не остановит. Ни биочип, ни глиттер, ни дрожь. — Вот это уже похоже на ту Ви, которую я знаю. Она села в машину, хлопнула дверцей. Телефон лежал на пассажирском сиденье. Она посмотрела на него — и не взяла. Не стала писать Риверу. Не сейчас. Сейчас ей нужно было побыть одной. Переварить. Остыть. Или не остыть. Может, злость — это именно то, что ей сейчас нужно. Злость всегда вела её вперёд. Злость помогала выживать, когда всё остальное отказывало. Джонни сидел на пассажирском сиденье, курил и молчал. Он был доволен. Он знал: когда Ви злится на других, она не злится на него. А значит, их шаткий симбиоз пока держится. — Домой? — спросил он. — Домой. Ви вырулила на трассу. Впереди вырастал Найт-Сити — бетонный муравейник, залитый предзакатным солнцем. И где-то там, в ящике стола, лежал ингалятор. Она знала, что вечером снова захочет. Но пока — пока она просто вела машину, сжимая руль чуть крепче, чем нужно. И этого было достаточно. Шестой день. Седьмой на подходе. И никакая Панам ей не указ. *** Ви не стала писать Риверу. Она сунула телефон в карман, когда выруливала с заправки, и не доставала его всю дорогу до города. Экран загорался пару раз — наверное, сообщения, может, от него, может, от кого-то ещё, — но она не смотрела. Не хотела. Сейчас ей нужно было просто ехать. Просто держать руль. Просто не думать. Но мысли всё равно лезли — злые, колючие, как осколки разбитого стекла. «Ты не в форме, Ви. У тебя руки дрожат. Из-за тебя погибнем мы обе». Да пошла ты, Панам. Пошла ты со своей заботой, со своей честностью, со своей дурацкой способностью бить прямо в точку. Я таскаю в башке мёртвого рокера уже полгода. Я просыпаюсь от его кошмаров, я чувствую его гнев, я слышу его комментарии к каждому моему решению. Я живу с биочипом, который медленно меня убивает, и единственный шанс выжить — такой крошечный, что даже думать о нём смешно. И ты мне будешь говорить про дрожь в руках? Ви сжала руль так, что побелели костяшки. Джонни молчал. Он чувствовал её настроение — не мог не чувствовать, их сознания уже настолько переплелись, что эмоции текли из одного в другое, как вода в сообщающихся сосудах. Он не комментировал, не подкалывал. Просто был рядом — молчаливое присутствие на границе восприятия. Брат. Ублюдок. Единственный, кто понимал. — Они нихрена не понимают, — сказала она вслух. — Не понимают, — согласился Джонни. — Но и ты их пойми. Они смотрят на тебя и видят, как ты себя убиваешь. — Я не убиваю. Я выживаю. — Для них это одно и то же. — А для тебя? Джонни помедлил. Потом проявился на пассажирском сиденье — не в своей обычной позе, а как-то иначе: откинувшись, глядя в потолок, с отсутствующим выражением лица. — Я никогда не был примером подражания. Я не тот, кто будет читать тебе нотации. Но я тот, кто чувствует каждую твою дозу. И да, мне это нравится. Но я не хочу, чтобы ты сдохла раньше времени. Потому что если ты сдохнешь — я сдохну тоже. А я, знаешь ли, ещё не наигрался. — Как трогательно. — А то. Ви почти улыбнулась. Почти. Квартира встретила её тишиной и запахом пыли. Она не была здесь несколько дней — ночевала у Ривера, возвращалась только за вещами, не задерживалась. Теперь комната казалась чужой, как будто она уже не принадлежала этому месту. Или это место — ей. Она сбросила куртку на диван, прошла на кухню. Виски стоял на полке — начатая бутылка, подарок кого-то из клиентов. Она плеснула на два пальца, выпила залпом, не морщась. Налила ещё. Джонни появился у окна — силуэт на фоне закатного неба, руки в карманах. — Знаешь, это не поможет. — Знаю. — И всё равно пьёшь. — И всё равно пью. Она сделала глоток. Виски обжёг горло, но не заглушил голос Панам, который всё ещё звенел в ушах. «Ты нужна мне в форме. Не через месяц. Сейчас». — Она думает, что я слабая, — сказала Ви. — Они все так думают. Ривер, Вик, теперь Панам. «Бедная Ви, она не справляется, давайте её спасать». — А ты справляешься? — Я жива. Уже полгода. С тобой в башке, с чипом, который меня убивает, с работой, которая выжигает всё, что от меня осталось. Я жива, Джонни. Это не называется «справляюсь»? — Это называется «выживаю». Разницу ты сама знаешь. Ви молчала. Она знала разницу. Знала лучше, чем кто-либо. Выживать она умела с детства — в кочевьях, в Найт-Сити, в любой передряге, куда её заносила жизнь наёмницы. А вот справляться — справляться значило бы верить в будущее. А будущего у неё не было. Был только крошечный, почти невидимый шанс, за который она цеплялась по инерции, без настоящей надежды. И когда будущего нет, какая разница, сколько пить и чем дышать? Она допила второй стакан. Поставила его на стол. И поняла, что этого недостаточно. Ящик стола открылся с тихим скрипом. Ингалятор лежал там же, где она оставила его неделю назад. Она взяла его в руку — прохладный, гладкий, знакомый до боли. Джонни не отводил взгляда. Он не уговаривал. Не останавливал. Просто ждал. — Заебали, — сказала Ви вслух. — Все заебали. Панам со своей честностью. Ривер со своей надеждой. Вик со своими блокаторами. Все хотят, чтобы я была какой-то другой. Чистой. Правильной. Удобной. — А ты неудобная, — заметил Джонни. — Ты всегда была неудобной. Поэтому я тебя и зауважал. Ви горько усмехнулась. Поднесла ингалятор к губам. — В пизду, — сказала она. И нажала. Глиттер вошёл в лёгкие холодной волной — знакомой, почти родной. На пару секунд мир стал резче, громче, а потом начал отступать. Звуки приглушились. Мысли замедлились. Гнев никуда не делся, но перестал жечь — теперь он лежал где-то глубоко, придавленный химическим одеялом. И Джонни... Джонни выдохнул. Она почувствовала это — его облегчение, его благодарность. Он не говорил ничего. Ему и не нужно было. Ви опустилась в кресло, закрыла глаза. Она не жалела. Не корила себя. Хватит. Можно выдохнуть. — Я не сломалась, — сказала она тихо. — Конечно нет, — отозвался Джонни. — Ты просто дала себе передышку. — Именно. Она посидела так ещё несколько минут — в тишине, которая была почти полной. Почти настоящей. Потом взяла телефон. Сообщение от Ривера: «Ты как? Доехала?» Она посмотрела на экран. Химический туман в голове делал мысли медленными, но не глупыми. Она знала, что если не ответит — он начнёт волноваться. А если ответит — он по голосу поймёт. Даже по тексту поймёт, он всегда понимал. Она набрала: «Дома. Всё норм». И добавила: «Завтра увидимся». Ответ пришёл сразу: «Договорились». И всё. Никаких вопросов. Никаких «почему ты не приехала». Он доверял ей. Или делал вид, что доверяет. Или просто знал, что вопросы ничего не изменят. Ви отложила телефон и уставилась в потолок. Глиттер мягко держал её в своём коконе — не кайф, не эйфория, просто тишина. Просто возможность не думать о биочипе, о Панам, о том, что завтра будет новый день и новые заказы, которые могут стать последними. — Мы с тобой одной крови, — пробормотала она не то Джонни, не то себе. — Мы с тобой одной дряни, — поправил он. — Но да, суть та же. — Мы умрём вместе? — Похоже на то. — Страшно? Джонни помолчал. Потом ответил — неожиданно серьёзно: — Уже нет. Раньше было. А теперь... Я уже пятьдесят лет мертв. А полгода с тобой был почти жив, встретился с Бестией, Альт... Это больше, чем я заслужил. Так что нет. Не страшно. Ви закрыла глаза. В темноте под веками плыли огни Найт-Сити — миллионы неоновых иголок, которые она видела столько раз, что они стали частью её сознания. — Вот и славно, — сказала она. — Тогда какого хрена переживать. Она не знала, проснётся ли завтра. Она не знала, что скажет Риверу. Она не знала, возьмёт ли Панам её на следующий заказ. Но прямо сейчас — прямо сейчас было тихо. И этой тишины хватило, чтобы забыть обо всём остальном. Ночь опустилась на город. Ви спала в кресле, не раздеваясь, с ингалятором на подлокотнике. Джонни не будил её. Он сидел у окна и смотрел на огни — те же, что когда-то сияли в его собственной жизни, полвека назад. Они были странной парой. Мертвец и наёмница. Брат и сестра по несчастью. Два пассажира в тонущей лодке, которые давно перестали спорить о том, кто виноват, и просто гребли в одном направлении. Завтра будет новый день. Завтра она проснётся и снова будет выбирать — трезвость или тишина, бой или бегство, жизнь или то, что от неё осталось. Но это завтра. А сегодня — сегодня она просто спала. И ей было плевать.