Предисловие

Равно ужасны для людей

И мятежи и самовластье.

Гроза народов и царей —

Не им доставить миру счастье!

***

О, эти секунды перед казнью! Наврядли когда-то их забудешь. Яркое, слишком ослепительное солнце, сменяемое пухлыми облаками. Слишком молодая трава, мокрая от недавно растаявшего снега. Слишком голубое небо. Их пятеро. Они стоят прямо перед большой недостроенной виселицей. Как всегда здесь не успели закончить работы к сроку, поэтому теперь даже казнь бунтовщиков откладывается. Довольно странно смотреть как идут приготовления к твоей казни. Теплый ветер убаюкивает, невольно закрываются глаза. Как же хочется спать. Последние мгновения жизни пред вечной памятью. И ничего. Нет слов, нет слез, нет просьб, нет мольбы. Лишь тихое смирение, спокойствие, а именно самый настоящий покой, какой бывает только у мертвеца, или почти мертвецов. Все пятеро стоят молча. Смотрят в небо, на котором в этот последний день было степенно. Дождь небольшой. Так странно. Обычно по всем законам драматизма должно быть хмуро, или, хотя бы, не так тепло. Но нет, сейчас словно сама природа решила удостоить преступников последними ясными днями в их жизни. Таскают доски, что-то прибивают к чему-то, слышится стук молотка, лязг топора. Теперь сооружение выглядит лучше, чем когда они только прибыли. Народ глазеет, в толпе слышится нетерпеливый шепот. Им жаль, возможно. Но они пришли просмотреть на казнь. На тех, кому смерть стала единственным выходом в этой ситуации. На тех, кто недостоин жить, по мнению государей. На тех, кому свобода дороже жизни. На тебя, и на твое, впоследствии, мертвое тело. Мешок скроет ли́ца, но не скроет ду́ши. Наконец, готово. Всего несколько минут, и это кончится. Скорее, скорее бы... Они поднимаются на хлипкую конструкцию, ноги дрожат. Тяжёлые кандалы замедляют и так скованные движения. Двое из них крепко сжимают руки друг друга. Им это необходимо. Никто не спорит, никто не мешает. Идут гордо, несмотря на все трудности. Несмотря на усталость, боль, страх. Страх, нет... Только бы не бояться, держаться ровно. Как держались тогда, на площади. Только не трусить. Ещё шаг, они встают в ряд. Руки связаны за спиной. На шею вешают таблички.

Пётр Каховский.

Михаил Бестужев-Рюмин.

Сергей Муравьев-Апостол.

Павел Пестель.

Кондратий Рылеев.

Они переглядываются. Это их последние взгляды друг на друга. Это их последние взгляды на мир. Это их последняя жизнь. Вот бы уйти красиво... Зачитывают приговор. Мучительно долго. Ноги болят стоять в таком положении. Тысячи взглядов жадно впиваются им в лица. Быстрее, прекратите это мучительное ожидание, уберите скамью из под ног и прервите это жалкое существование! Заканчивают. Вот сейчас точно всё. Нет, погодите. Не так быстро... Стойте... Мешки по очереди надевают на головы. Становится темно. Свет проникает только через маленькие дырочки в плетении. Запах, почему-то картошки, проникает в нос. Хочется чихнуть. Даже чистых мешков не нашли что-ли, от картошки притащили... Петли. Накидывают их на шею, отчего дыхание учащается. Господи... Толстая и увесистая веревка касается шеи. Внезапный страх пробирает до костей. Медленно и слишком быстро идёт время. Вот петля на последнем из участников. Им осталось меньше пяти секунд. По команде рухнут вниз, все как один. Всё кончится. Тогда имеет ли всё это смысл? Имело ли? Ведь даже не узнаешь, пошли ли старания на пользу... Тронуло ли их восстание хоть чьи-то струны души? Но что известно точно, так это смерть. Смерть собственная и смерть того близкого человека, что сейчас дрожит совсем рядом, за километры, на расстоянии выдоха и на глубине океана. Его тихий шепот слышен даже в этот момент. Даже в этой чертовой суматохе. Он плачет, точно плачет. Не переставал плакать ещё тогда, в камере. Он совсем молод, он не хотел умирать. Но судьба решила распорядиться иначе. Зачем же ты согласился? Зачем увязался и решил во всем следовать за своим идеалом, который сейчас стоит и даже не может ничего поделать с неизбежностью смерти! Ведёт монологи в больной от многочисленных допросов, сырых камер и постоянных нервных срывов голове. Зачем же? И это всё тоже не имело никакого смысла. И то что было до, и то что будет после. Если короткая жизнь прервется, то кончится всё, всё и навсегда, и больше не будет ни прав, ни конституции, ни свободы, ни человека. Больше не.. Опора из под ног уходит. Нет, боже, нет! Руки сводит судорогой, они сами собой тянутся к шее, но не могут даже выпутаться из жёсткой бечевы. Воздух прерывается, рот открывается раз за разом, пытаясь схватить хоть что-то, но не помогает. Кто-то кряхтит, а может это и он сам себя слышит, кашляет, дёргает ногами. Черт возьми. Не хочу умирать. Петля давит шею. Глаза закрываются, нет, в них темнеет. Из рта выходит последний хриплый выдох. Не хочу... И словно в ответ на предсмертные просьбы, веревки обрываются. Трое падают вниз, ударяясь о доски и камни. По виску течет струйка крови, мешок на голове порван и почти слетел. Петля потрепалась, но ещё на шее. Кто-то подбегает, снимает мешки. Вновь суматоха, крики, восклицания, шепот, слезы... Он поднимает глаза на голубое небо. Над ним висят двое. С ужасом и надеждой щурит глаза, чтобы прочитать надпись. Он уже знает кто остался, но читает, читает чтобы убедиться ещё раз. Пестель... Павел Пестель... А рядом... Нет, нет... Михаил Бестужев-Рюмин. Ноги обессиленно висят, руки выпутались из веревок и тоже повисли вдоль тела. На них красные следы. Мешок скрывает лицо. Хоть так. Закрывает глаза. Вдыхает, медленно, почти торжественно. Он жив. Они мертвы.

Но зачем?