Нан-Дунгортеб

Вонь распоротой плоти и ядовитых испарений в пещерах Нан-Дунгортеб была невыносимой. Своды содрогались от последних судорог гигантского тела, которое еще мгновение назад казалось самой ночью, обретшей форму. Унголиант лежала неподвижной горой черного хитина, ее многочисленные лапы были обрублены, а брюхо вскрыто длинным, рваным разрезом. Вокруг, в липкой жиже и серой паутине, застыли тела тех, кто пришел за своим королем; лишь немногие из воинства нолдор остались стоять в этом склепе. Маэдрос, опираясь на окровавленный клинок, тяжело дышал, его лицо было залито темной кровью — и своей, и вражьей. Рядом Келегорм пытался перевязать глубокую рану на бедре, а Маглор, чей голос всегда был подобен музыке, теперь лишь хрипел, глядя на резню расширенными от ужаса глазами. Остальные братья были мертвы, как и тысячи верных воинов Первого дома. Великая Паучиха перед смертью собрала обильную жатву. Феанаро не замечал ни ран, ни мертвецов. Он стоял на коленях в самом средоточии смрада, запуская руки в разверстое чрево чудовища. Его доспехи были покрыты скверной, волосы слиплись от яда, но он продолжал лихорадочно искать, разрывая внутренности твари голыми руками. Наконец, его пальцы наткнулись на нечто твердое среди склизкой массы. — Я нашел их... — выдохнул он, и этот шепот прозвучал страшнее любого крика. Он медленно выпрямился, поднимая ладони. На его окровавленной коже лежали три предмета, которые когда-то были сокровищем мира. Но это не были прежние Сильмариллы. Свет их, некогда ослепительный и чистый, теперь едва теплился, словно угасающий уголек под слоем пепла. Поверхность Камней была изъедена едким желудочным соком паучихи, их идеальные грани помутнели и покрылись сетью трещин, похожих на шрамы. — Отец... — Маэдрос сделал шаг вперед, вглядываясь в тусклые отблески в руках Феанаро. Король смотрел на свои творения, и в его глазах отражалось крушение последней надежды. Камни больше не грели его ладони — они казались холодными, мертвыми обломками былого величия. Та часть света Древ, которую они хранили, была почти полностью выпита, растворена в бездонном голоде Унголиант вместе с душой Моргота. — Они погасли, — голос Маглора дрогнул, сорвавшись на стон. — Она выпила их суть. Феанаро сжал изуродованные остовы Камней так сильно, что острые края впились в его плоть, смешивая его кровь с ядовитой слизью. Он смотрел на бледное, едва заметное мерцание в своих руках, и осознание того, что он принес в жертву свой народ, своих сыновей и свою душу ради этих тусклых осколков, медленно проникало в его разум. В глубине пещеры, за границей этого слабого света, послышался сухой шорох камней. Саурон и Готмог, наблюдавшие за финалом из теней, не спешили обнаруживать себя, наслаждаясь тишиной, которая наступила после великой битвы. Тьма Нан-Дунгортеб неохотно отпускала своих пленников. Когда Феанаро, шатаясь, вышел на открытое пространство под холодные звезды Средиземья, за его спиной тянулась лишь горстка теней — едва ли два десятка израненных, покрытых серой пылью и запекшейся кровью нолдор. Те, кто уцелел, шли молча, опираясь на обломки копий, и в их глазах застыл отблеск пережитого кошмара. Саурон и Готмог, еще недавно следившие за ними из мрака пещер, исчезли, словно их и не было, оставив победителей наедине с их триумфом, пахнущим тленом. Они остановились на каменистом плато, достаточно далеко от проклятых нор, чтобы ядовитые испарения не щипали глаза. Нолдор просто падали там, где стояли, не имея сил даже на то, чтобы развести костер. Сын Финвэ сел на острый валун, не выпуская из рук изъеденные остовы Сильмариллов. Его окровавленные пальцы судорожно перебирали тусклые Камни, которые теперь едва мерцали, словно звезды сквозь густой туман. — Мы сразили её, — прохрипел Маэдрос, опускаясь на землю рядом с отцом. Его рука, изувеченная и дрожащая, бессильно легла на колено. — Мы сделали то, на что не решились Валар. Пожирательница миров мертва. Феанаро долго молчал, глядя на бледные искры в своих ладонях. Его лицо, иссеченное ранами и покрытое гарью, казалось высеченным из камня. Величие этого мгновения давило на него тяжелее, чем горы. — Мы победили, — эхом отозвался он, и в его голосе не было торжества, только гулкая пустота. — Вала мертв, его убийца расчленена у наших ног. Песни будут греметь об этом дне, пока стоит Арда. Келегорм, привалившись спиной к камню, хрипло рассмеялся, вытирая кровь с подбородка. — Великая победа... Только петь их скоро будет некому. Посмотри на нас, отец. Мы — всё, что осталось от тех, кто должен был покорить этот материк. Маглор не отвечал. Он сидел поодаль, глядя в сторону моря, и его пальцы машинально перебирали порванные струны сломанной арфы. Музыка покинула это место. Тишина Средиземья была тяжелой и равнодушной; горы не склонились перед победителями, а небо не осветилось в честь их подвига. Феанаро поднял один из Камней к глазам. Бледный отблеск былого сияния Древ отразился в его зрачках, напоминая о том, что цена этой победы оказалась соразмерна её величию. Он спрятал Камни в складках разодранного плаща и закрыл глаза, позволяя усталости наконец взять свое. Вокруг него в глубоком, тяжелом сне забывались те немногие, кто выжил в утробе тьмы, чтобы встретить рассвет нового, разоренного мира. Перед самым рассветом, когда небо над Эред Горгорот налилось тяжелым свинцом, Феанаро открыл глаза. Боль в израненном теле притупилась, сменившись ледяной ясностью. Он смотрел на своих сыновей, спящих вповалку на острых камнях, на их изорванные одежды и сломанное оружие. В любой другой ситуации это зрелище могло бы показаться позорным отступлением, но не сейчас. — Признание, — сорвалось с его сухих губ едва слышным шепотом. Он медленно вынул из-за пазухи один из изуродованных Камней. Пусть его грани померкли, пусть он больше не слепил взор своим неземным светом, но этот кусок изъеденного кристалла был свидетельством того, на что не отважился ни один из Валар в их сияющем Валиноре. Великие силы Запада оплакивали Древа, они закрыли свои врата и затаились в страхе перед тварью, которую сами же и породили своим попустительством. — Они сидели на своих тронах, пока Тьма пила жизнь из мира, — произнес Феанаро, обращаясь к гаснущим звездам. — Они скорбели, а я действовал. Он чувствовал, как внутри него, вопреки усталости, разгорается новое, черное пламя гордости. Его народ, те, кто остался на том берегу, однажды узнают правду. Они узнают, что Феанаро не просто безумец, ведомый гневом. Он — тот, кто настиг убийцу Древ. Он — тот, кто вырвал трофеи из чрева существа, пожравшего даже самого Моринготто. — Пусть смотрят на эти шрамы на камнях, — он крепче сжал Сильмарилл, чувствуя, как острые сколы впиваются в кожу. — Эти раны — знаки моей победы. Я победил то, что сожрало свет мира. Я доказал, что воля Нолдор выше страха перед самой Бездной. Маэдрос пошевелился во сне, что-то невнятно пробормотав, и Феанаро перевел на него взгляд. Теперь он знал, что его Клятва не была напрасной. Если он смог сокрушить Унголиант, значит, ничто в этом разоренном мире не сможет его остановить. Он верил, что когда вести о падении паучихи достигнут Амана, даже Манвэ на своей вершине будет вынужден склонить голову перед тем, кого он изгнал. Король поднялся на ноги, превозмогая слабость. Он стоял на краю обрыва, глядя на восток, где скоро должно было взойти солнце, и в его осанке вновь проявилось то пугающее величие, перед которым когда-то трепетали стены Тириона.