День пятый

Министерство магии. Пятый день допроса. Сегодня кабинет выглядел иначе. Джеймс пришёл за час до назначенного времени, проверил зеркало односторонней видимости. За ним уже рассаживались члены Визенгамота, семеро мужчин и две женщины в пурпурных мантиях, с тяжёлыми цепями на шеях. Они переговаривались вполголоса, листали подшивки документов. Кто-то пил кофе из фарфоровой чашки, кто-то протирал очки. Джеймс знал почти каждого. Некоторые когда-то пожимали ему руку на официальных приёмах. Теперь они пришли смотреть, как он выбивает показания из человека, которого сам когда-то считал просто исполнителем. Эдгара привели за десять минут до начала. Он шёл медленнее, чем вчера. Намного медленнее. Авроры не поддерживали его, но Джеймс заметил, как один из них напрягся, готовый подхватить заключённого, если тот упадёт. Эдгар не упал. Он прошёл к своему стулу, сел, и спина выпрямилась сама собой, по привычке, въевшейся в позвоночник за десятилетия. Лицо его было серым, под глазами чёрные провалы, роба висела так, будто внутри неё остались только кости. Но он держался. Джеймс видел, как дрожат его пальцы, когда он положил руки на стол, и как он тут же сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Сегодня вы назовёте имена. — сказал Джеймс негромко.   — Я помню, — ответил Эдгар. Голос был низким, с хрипотцой, но ровным. — Вы готовы? — Я назову имена, — сказал Эдгар, глядя в стену. — Но сначала вы должны знать: эти люди не действуют в одиночку. У них есть поддержка в Гринготтсе, в Визенгамоте, даже в международной конфедерации магов. Если вы начнёте аресты с мелких сошек, они уйдут. Начинать нужно с финансистов. — Мы уже знаем про Грейвза. — сказал Джеймс. — Грейвз — не единственный. Есть ещё двое. — Эдгар назвал два имени. — Их счета в швейцарском магическом банке, я не помню номера. Но Грейвз знает. Арестуйте его — и он даст остальных. Джеймс кивнул. Начал перечислять вопросы, на которые Эдгар уже отвечал раньше, для протокола, для официального закрепления показаний. Имена, даты, места. Эдгар называл их без запинки, сухо, как диктовал список. Голос не дрожал. Пальцы под столом сжимались в кулаки, разжимались, сжимались снова, но Джеймс был единственным, кто мог это видеть. — Те, кто отдал приказ об убийстве Женевьевы Блэк, — продолжал Джеймс. — Перечислите ещё раз. Эдгар назвал семь имён. Чётко. Без комментариев. За зеркалом кто-то зашуршал бумагами. — Те, кто подписывал фальшивые отчёты о смерти сотрудников Отдела тайн в период с 1985 по 1993 год. Ещё двенадцать имён. — Те, кто финансировал «чистые» операции. Шесть имён. Джеймс записывал, не поднимая головы. Он чувствовал, как за зеркалом становится тише, как воздух в кабинете тяжелеет. Эдгар называл имена людей, которых Джеймс знал лично. С некоторыми он обедал. С одним играл в шахматы в гостиной Министерства по пятницам. Когда список закончился, в кабинете повисла тишина. — Это все? — спросил Джеймс. — И ещё одно имя, — произнёс Эдгар, и его голос чуть дрогнул. — Того, кто приказал скрыть смерть моей матери. Она умерла не своей смертью. Они убили её, потому что она начала задавать вопросы. Джеймс замер. — Кто? — Патрик Лафтон. Тот, кто отдал приказ об аресте Женевьевы. Он боялся, что мать что-то знала обо мне. Или просто хотел, чтобы я продолжал работать. Ему нравилось смотреть, как я мучаюсь. — Вы уверены? — Я нашёл отчёт. Он был в личном сейфе Лафтона. Я скопировал его перед тем, как меня арестовали. Там же — его подпись. За зеркалом зашевелились. Кто-то встал, кто-то заговорил вполголоса. Через минуту тишина вернулась, Визенгамот совещался. Джеймс ждал. Эдгар смотрел в стену. Совещание длилось недолго. Члены Визенгамота один за другим поднялись, поправили мантии и начали выходить. Никто не зашёл в кабинет. Никто не задал Эдгару ни одного вопроса. Они пришли слушать и услышали достаточно. Когда последняя пурпурная мантия скрылась за дверью, Джеймс откинулся на спинку стула. В кабинете снова остались только они двое. — Вы знаете, что вас ждёт Азкабан? — сказал Джеймс. — Знал с первого дня. — ответил Эдгар. Джеймс помолчал. Потом спросил: — Если бы вы могли всё изменить. Повернуть время назад... Эдгар посмотрел на него. В его глазах не было ни тени сомнения или сожаления. — Поступил бы так же, — сказал Эдгар. — Потому что я — это я. И другой дороги у меня не было. Джеймс хотел возразить, сказать, что выбор всегда есть. Но слова застряли в горле. Он смотрел на этого человека измождённого, сломленного, но не согнувшегося, и понимал: Эдгар Розье не ищет оправданий. Не ждёт прощения. Он просто принял то, кем стал. — Допрос окончен, — сказал Джеймс. — Вас доставят в Азкабан сегодня вечером. — Я знаю. Эдгар поднялся. На секунду его качнуло так явно, что Джеймс вскочил, готовый поддержать. Но Эдгар выпрямился, сделал шаг, второй. К двери. Не оглядываясь. Когда авроры увели его, Джеймс остался один в пустом кабинете.

Вечер того же дня.

Карета с магической защитой двигался по пустынной дороге. Внутри четверо авроров и Эдгар Розье в магических кандалах. Он сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали серые поля, редкие деревья, низкое небо. Покушение случилось на полпути. Силуэты вынырнули из переулка, прижали конвой к обочине. Авроры отбивались, но нападающих было больше. Эдгар не пытался бежать. Он сидел на месте, когда стекло разлетелось осколками, и первый луч ударил его в плечо. Второй в бок. Третий прошёл мимо. Он упал на пол, сжимая рукой рану. Кровь текла сквозь пальцы, тёплая, липкая. Он не кричал. Не звал на помощь. Авроры оттеснили нападающих. Те отступили, всё заняло меньше трёх минут. — Розье! — старший аврор наклонился над ним. — Жив. — выдохнул Эдгар. — Нужен целитель. — Не нужно. — сказал Эдгар. Аврор посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на рану. Кровь не останавливалась. — Я сказал — не нужно, — повторил Эдгар. Автомобиль тронулся. Никто не вызвал целителя, лишь наложили простейшие лечебные чары. Они ехали дальше, в Азкабан, и Эдгар Розье истекал кровью на полу, прижавшись спиной к двери. Он не жаловался. Он давно разучился жаловаться.

1970, Библиотека поместья Розье.

Родольф Розье сидит в кресле, положив на колени старый фолиант. Эдгар стоит напротив, сжимая в руках перерисованную рунную схему. Он боится поднять глаза. — Ты знаешь, что такое честь? — Честь — это поступать правильно, даже когда никто не видит, — цитирует Эдгар уроки отца. Родольф качает головой. — Неправильно. Честь — это отвечать за свои поступки. Даже когда ты ошибся. Даже когда ты поступил плохо. Честь — это не бояться последствий. — А если ты не можешь исправить то, что сделал? — Тогда ты принимаешь наказание. И не жалуешься. Эдгар смотрит на деда. На его тяжёлые руки, которые когда-то держали древние артефакты, а теперь трясутся от старости. — Ты боишься смерти, дедушка? — Нет, — отвечает Родольф. — Я боюсь умереть, не успев сказать то, что должен. — Что ты должен сказать? — Что я горжусь тобой. — Он подходит, кладёт руку на плечо Эдгара. — Ты хороший мальчик, Эдгар. Ты стал лучше, чем твой отец. Не потому, что ты сильнее, а потому, что ты сомневаешься. Эдгар тогда не понял. Понял много позже. Когда Родольфа Розье уже не было в живых. Сейчас, сидя в камере, он вспоминал эти слова. И думал о том, что дедушка, наверное, ошибался. Он не стал лучше отца. Он стал хуже. Намного хуже. «Честь — это отвечать за свои поступки. Даже когда ты ошибся». Он ошибся много лет назад. Когда впервые подписал фальшивый отчёт. Когда согласился стать псом. Когда пришёл в лабораторию. Когда стоял и смотрел. Теперь пришло время отвечать. Он знал, что дементоры скоро придут. Они чувствуют кровь, чувствуют страх. Но он не боялся. Нечего было забирать, счастливых воспоминаний не осталось. Только пустота. И тяжесть в груди, которую он носил в себе столько лет, что она стала частью его, как кости, как кровь. Он закрыл глаза. В камере было тихо. Только ветер гудел за окном, где-то далеко кричала птица. Эдгар открыл глаза. Посмотрел на свои руки бледные, в запёкшейся крови. На рваную рану на боку, которая всё ещё сочилась. Он знал, что не выживет. Не потому, что раны были смертельны. А потому, что не хотел выживать. Под тюремной родоб лежал, спрятаный осколок стекла, остаток разбитого окна во время нападения. Охранники не заметили. Или не захотели замечать. Эдгар поднялся. Шагнул к стене. Ноги подкашивались, но он удержался. Взял осколок. Не дрожал. Он провёл осколком по горлу. Быстро. Глубоко. Кровь хлынула на серый камень, на робу, на руки. Эдгар не почувствовал боли, только холод. И облегчение. Такое долгожданное, такое пустое. Он упал на колени. Потом на бок. Глаза смотрели в потолок, где плясали тени от магического светильника. «Ты боишься смерти, дедушка?» «Нет. Я боюсь умереть, не успев сказать то, что должен» Он сказал. Всё. Именам, датам, приказам. Своей вине. Своему выбору. Он закрыл глаза.

Лондон. Паб у Косого переулка.

Джеймс и Сириус сидели в углу, перед ними два стакана виски. Сириус уже допил свой, Джеймс только пригубил. — За что пьём? — спросил Сириус. — Не знаю, — ответил Джеймс. — За закрытое дело? — Оно не закрыто. — Тогда за начало конца. Сириус усмехнулся коротко, без радости. — Сегодня мне сообщили, — сказал Джеймс, глядя в стакан. — Эдгар Розье мёртв. Сириус замер. Не проронил ни слова. — Нашли утром в камере. Вскрыл себе горло осколком стекла, который остался после нападения на конвой. — Значит, в чём-то он оказался прав. Не доехал. — сказал Сириус. Голос был ровным. — Доехал. И умер там. — Цепной пёс, — Сириус отодвинул пустой стакан. — Так и умер. На цепи. Джеймс посмотрел на друга. — Может быть, — сказал Джеймс. — Но это был его выбор. Впервые за много лет. Сириус ничего не ответил. Он поднялся, накинул пальто и направился к выходу. У двери задержался на секунду, не оборачиваясь. — Ты идёшь? — спросил он. — Иду, — ответил Джеймс. Он осушил янтарную жидкость одним глотком, поставил стакан на стол и вышел следом. В пабе заиграла музыка — старая, маггловская, о чём-то забытом. На улице моросил дождь. Джеймс поднял воротник и пошёл в темноту, не оглядываясь.