1

Холл концертного клуба пах так, как пахнут все закулисные пространства мира, где вот-вот должна случиться магия. Холодом, оставшимся после проветривания. Дешевым кофе из автомата, который пили технари с шести утра, потому что больше пить было нечего. Чужим волнением, растворенным в воздухе — тем самым, которое невозможно разглядеть, но можно почувствовать кожей, когда до концерта остаётся несколько часов. Полина стояла у стойки регистрации, сжимая в руках стопку пластиковых бейджей. Она слушала вполуха, как Надежда Сергеевна раздаёт указания, механически кивая в нужных местах. Указания были одними и теми же каждый раз. Каждый концерт. Каждый фестиваль. Каждый раз, когда группа волонтеров собиралась в этом прокуренном коридоре, чтобы несколько часов быть невидимой, незаметной, незаменимой. — Зоны ответственности, — голос координаторши был отточен до механического совершенства. Никаких эмоций. Только факты. Только схемы. Только чёткое понимание того, что без них, волонтёров, этот концерт рассыплется как карточный домик. Но никто не скажет им спасибо. — Первая линия — встреча артистов у служебного входа, проверка бейджей, контроль доступа. Вторая линия — фойе, навигация, рассадка привилегий, помощь зрителям. Третья линия — гримерки и сцена. Бытовое обеспечение. Связь между артистами и администрацией. Полина знала, что попадёт в третью. Как всегда. Она уже год работала на концертах — небольших, средних, иногда почти крупных, — и каждый раз её отправляли туда, где нужно быть максимально незаметной. Туда, где артистский коридор пахнет чужим парфюмом и адреналином. Туда, где после полуночи, когда гаснут софиты, начинается совсем другая жизнь. Туда, где девчонки шепотом рассказывают истории, от которых у новеньких горят глаза. Она год слушала эти истории. И ни разу не стала их героиней. Не потому, что не могла. Потому что не хотела. — Это тупо, — сказала она однажды Алине, когда они курили на пожарной лестнице, спрятавшись от дождя и лишних глаз. Было холодно, пальцы замерзали, но Алина всё равно достала сигарету — не потому, что хотела курить, а потому, что без этого ритуала разговор не клеился. — Всё это. Туры, отели, «случайно» забытые в гримерке телефоны и «случайные» встречи в курилке после полуночи. Вы ведёте себя так, будто это приключение. Как будто это история, которую вы перескажете внукам. А это просто… не знаю. — Просто секс? — усмехнулась Алина, выпуская дым в потолок, где медленно раскачивалась пыльная лампочка без плафона. — Просто история, которую через месяц никто не вспомнит. Кроме тебя. А ты ты будешь сидеть и перебирать в голове детали — как он посмотрел, как сказал твоё имя, как закурил после, — искать смысл там, где его нет. Потом он уедет в следующий город, и ты увидишь фото в инстаграме: он смеётся с другой, такой же временной, такой же «случайной». И будешь делать вид, что ничего не было. Что тебе всё равно. Алина тогда замолчала. Затянулась. Посмотрела куда-то в стену, где чья-то рука когда-то написала маркером «Здесь был Вася, 2019». Потом сказала: — А ты, значит, решила, что лучше никак, чем вот так? Полина тогда промолчала, потому что внутри неё жила не гордость, не принципиальность, не холодность. Жила тревога. Та самая, которая включалась каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко, когда чужое дыхание обжигало шею, когда возникал выбор: сделать шаг или остаться на месте. Её сердце начинало колотиться где-то в горле, пальцы немели, а перед глазами плыли круги. Это была не игра. Не кокетство. Не я слишком хороша для этого. Это был страх. Настоящий, физический, сдавливающий грудную клетку изнутри. Она всегда оставалась. — Это тупо, — говорила она себе. Но где-то глубоко, она понимала: дело не в тупости. Дело в том, что её тело включало защитный механизм быстрее, чем она успевала подумать. И единственное, что спасало — это отступить. Спрятаться. Сделать вид, что она просто не хочет. — Девочки, внимание! — Надежда Сергеевна хлопнула в ладоши три раза — коротко, резко, как учительница в начальной школе, которая пытается угомонить класс перед контрольной. — Распределение по секторам на стене. Расходимся, через пятнадцать минут сбор у служебного входа. Опоздавших не ждём — вы сами знаете. Волонтёры загудели, как потревоженный улей. Кто-то рванул к стене быстрее всех, локтями прокладывая себе дорогу. Кто-то остался на месте, делая вид, что ему всё равно. Кто-то уже набирал сообщение в общий чат — «кто со мной в секторе?», хотя список можно было прочитать своими глазами через три секунды. Полина шагнула к листу бумаги, приколотому к пробковой доске ржавой канцелярской кнопкой. Список был написан от руки — чёрной гелевой ручкой, размашистым, почти нечитаемым почерком, с помарками и зачёркиваниями. Буквы плясали, слова налезали друг на друга, кое-где были приписки на полях: «проверить», «дубль», «срочно». Верный признак того, что утверждали распределение в последний момент, под крики организаторов и звонки технического директора, который, как всегда, был недоволен всем и всеми. Кто-то дышал Полине в затылок — горячим, нетерпеливым дыханием. Кто-то толкнул локтем, пробиваясь к списку, и даже не извинился. Конкуренция за сектора была всегда: кто-то хотел быть ближе к сцене, кто-то — к артистскому входу, кто-то — к буфету с бесплатными напитками, а кто-то — просто туда, где меньше работы и больше возможности поглазеть по сторонам Полина провела пальцем по строчкам. СЕКТОР 1 — ВСТРЕЧА АРТИСТОВ (служебный вход, контроль доступа) (старший — Гребнева А.) — Гребнева А. (ст.) — Соколова В. — Морозов Д. СЕКТОР 2 — ФОЙЕ (навигация, гардероб, работа с привилегиями) (старший — Ковальчук О.) — Ковальчук О. (ст.) — Петрова Е. — Игнатьева С. — Ткаченко А. СЕКТОР 3 — ГРИМЕРКИ И СЦЕНА (артистский коридор, бытовое обеспечение, связь с администрацией) (старший — Шахрай П.) — Шахрай П. (ст.) — Ветрова А. — Ильина Д. СЕКТОР 4 — ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗОНА (звук, свет, сценическое оборудование) (старший — Соболев М.) — Соболев М. (ст.) — Кондратьев И. — Фролова К. СЕКТОР 5 — ЗРИТЕЛЬСКАЯ ЗОНА (рассадка, порядок, эвакуация) (старший — Михайлова Н.) — Михайлова Н. (ст.) — Ершова А. — Кузнецов Р. — Павленко А. — О, я с тобой! — Алина подошла сзади, положила подбородок на плечо Полине и пробежалась глазами по списку. Её волосы пахли яблочным шампунем — тем самым, который она всегда покупала в «Магните» у дома, потому что на нормальный шампунь жалко денег. — Ветрова А. — это я. А это кто? — она ткнула пальцем в третью строчку, оставляя на бумаге крошечный след от черной туши, которой она подвела глаза сегодня утром. — Ильина Д., — прочитала Полина, вглядываясь в размашистый почерк координаторши. — Наверное, новенькая. Вроде бы даже в чате писали, кого-то взяли на подмену. Софа же к родителям в Ротов улетала на несколько дней. — Молодая, — хмыкнула Алина, отстраняясь и поправляя выбившуюся прядь. — Сейчас посмотрим, что за чудо нам досталось.. — Алина, — Полина посмотрела на подругу с лёгким укором. — Не будь циником. — Я не циник, а реалист. За год работы я таких восторженных перевидела — вагон и маленькую тележку. Приходят, горят глазами, клянутся, что будут работать, а потом вылетают со скандалами спустя несколько недель. — И что с ними случается? — Ничего, — Алина пожала плечами. — Быстро перегорают. Потому что реальность не такая красивая, как картинка в голове. Здесь холодно, здесь текут краны в туалетах и вечно не хватает полотенец, а артисты — обычные уставшие люди, которые могут нахамить с утра, потому что не выспались. Полина усмехнулась. Да. за год она и сама успела понять: за кулисами нет магии. Есть работа. Есть график. Есть список того, что нужно успеть до того, как откроются двери. И только иногда, в редкие моменты, когда гаснет свет и звучит первый аккорд, магия возвращается. Но она — не для волонтёров. Она для тех, кто купил билет. Ильина Диана появилась через семь минут — запыхавшаяся, с мокрыми от дождя волосами, прилипшими к вискам, и огромным рюкзаком за спиной. Рюкзак был небольшим, из-за чего из него торчал угол планшета в силиконовом чехле и несколько запасных футболок — видимо, на случай, если основная испачкается. На ногах — кеды, которые видали лучшие дни. Но глаза — огромные, карие, с длинными ресницами — горели. — Извините! — выдохнула она, осматриваясь по сторонам так, будто впервые оказалась не просто в концертном зале, а в другом измерении. — Я на навигатор не так посмотрела, поехала не туда, потом развернулась, но попала в пробку, потому что там на Московском шоссе авария, вы не видели? А потом решила что пешком быстрее будет.. — Дыши, — перебила Алина, протягивая ей пластиковый стакан с водой из кулера. — Мы тут все живые, никто не умер. Ты Ильина? Диана кивнула, делая жадный, почти неуклюжий глоток. — Диана и просто Диша. — Алина. А это Полина, — Алина кивнула в сторону подруги, которая стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди и рассматривая новенькую с той спокойной отстранённостью, которая появлялась у неё в моменты, когда она кого-то изучала. — Будем в одном секторе работать. Ты когда-нибудь волонтёрила на концертах? Диана помотала головой. На её щеках проступил румянец — то ли от бега, то ли от смущения, то ли от того, что она только что поняла: её первый рабочий день начался с десятиминутного опоздания и панического пересказа пробок на Московском шоссе. — Первый раз, — сказала она и добавила почти шёпотом: — Я очень волнуюсь. Алина усмехнулась — не зло, скорее отечески, будто смотрела на младшую сестру, которая только что надела мамины туфли и пытается в них ходить. — Все через это проходят, — сказала она. — Даже вон Полина. — Я не проходила, — спокойно возразила Полина. — Вот поэтому ты такая зажатая, — парировала Алина, и в её голосе мелькнула привычная, отточенная годами дружбы колкость. — Волнение — это нормально. А ты делаешь вид, что тебе всё равно. Это называется подавление эмоций. — А это называется рабочий разговор, — Полина посмотрела на подругу поверх Дианиной головы, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти смешливое. — Не пугай новенькую своими психологическими терминами. Диана переводила взгляд с одной на другую, и чувствовала, как напряжение внутри неё потихоньку отпускает. Здесь было не страшно. Здесь, кажется, было почти как дома — если не считать того, что за стеной, через три поворота коридора, скоро появится человек, которого она слушает в наушниках, когда никто не видит. — Вход только с расходниками, — продолжила Полина, загибая пальцы. В её голосе не было жёсткости, но была та самая ровная, спокойная уверенность, которая появляется только у тех, кто однажды уже наступил на грабли и запомнил, где они лежат. — Вода, полотенца, зарядки, если просили. Ничего лишнего. Ты заходишь — ты делаешь — ты выходишь. Никаких разговоров и всей концертной атрибутики. — Поняла, — выдохнула Диана, и в этом выдохе смешались благоговение и лёгкий испуг. Алина усмехнулась, наблюдая за тем, как Полина поучает новенькую. — Не бойся, — сказала она, подходя ближе и кладя руку на плечо Диане. — Она кусается, но только если ты реально тупишь. А так — мы хорошие. — Алина! — Полина закатила глаза, но в её голосе не было злости. Только усталая, привычная ирония, которая появлялась у неё в конце каждого длинного разговора. — Что? — Алина развела руками. — Пусть знает правду. Ты страшная только на первый взгляд. — Я не страшная, — Полина поправила бейдж на груди. — Я принципиальная, а это разные вещи. — Ещё правило, — добавила Алина, закатывая рукава чёрной ветровки. — Истории про артистов — это не правда. Или не вся правда. Девчонки любят приукрашивать. Если услышишь что-то про «случайные встречи в курилке» — не ведись. — А если не услышу, а увижу? — Диана приподняла бровь. В её голосе появились первые нотки той самой уверенности, которая, наверное, была её настоящей — просто до этого момента Диана её прятала. Алина рассмеялась — коротко, по-свойски, так, как смеются только те, кто уже видел это всё сто раз и знает все варианты финалов. — Тогда решай сама. Но запомни: утром автобус уезжает. И никто не пишет. — И не звонит, — добавила Полина, проверяя что-то в планшете. — Прямо так всё плохо? — Диана смотрела на них широко раскрытыми глазами, и в них читалось то самое разочарование, которое когда-то, давно, Полина видела в зеркале. — Всё так, как ты сама решишь, — сказала Алина, пожав плечами. — Можно влюбиться и страдать. Можно просто получить кайф и забыть. Можно вообще не участвовать. Полина — наша главная святая, которая считает это тупой затеей. — Не считаю, — спокойно возразила Полина, не поднимая головы. — Просто не вижу смысла. — Как это — не видишь смысла? — Диана наклонила голову, и в её голосе послышалось искреннее недоумение. — Это же… ну… острые ощущения. Воспоминания. Приключения. Полина наконец оторвалась от планшета и посмотрела на новенькую. В её карих глазах не было презрения или снисходительности. Было что-то другое — то, что Диана пока не умела читать. — Представь, что ты покупаешь билет в один конец, — медленно сказала Полина. — На самолёт, у которого, сломаны оба двигателя. Ты всё равно летишь. Потому что небо красивое. Потому что облака. Потому что хочется «острых ощущений». Но ты знаешь — разобьёшься. Так зачем? — А если не разобьёшься? — спросила Диана. — Разобьёшься, — тихо сказала Полина. — Всегда. Потому что двигатели сломаны изначально. Это концерты. Туры. Города, которые меняются каждую неделю. Это не про «долго», а про «сейчас». — А почему «сейчас» — это плохо? — не сдавалась Диана. Полина задумалась. На секунду её взгляд ушёл куда-то в сторону, туда, где за стеной уже проверяли микрофоны, и оттуда доносился приглушённый голос звукорежиссёра: «раз, два, раз-два, проверка микрофона, проверка микрофона». — Потому что «сейчас» заканчивается, — сказала она наконец. — И тогда наступает «потом». А «потом» — это ты сидишь одна в своей квартире и прокручиваешь в голове произошедшее и понимаешь, что ничего этого больше не будет. И никто не сказал тебе спасибо. И никто не извинился. В коридоре повисла тишина. Даже техники за стеной, кажется, замолчали на секунду. Алина смотрела на Полину с выражением, в котором смешивались удивление и что-то похожее на гордость. — Ладно, — сказала она, хлопая в ладоши и разрушая магию. — Хватит философии. Работаем. Диана, ты со мной — будешь учиться на месте. Полина, ты со списком и рацией. Все на свои позиции. Через двадцать минут первый артист на подходе.