Пролог

Ночь была душная, густая, как патока. Ветер с моря тащил соль, лип к коже, но не холодил — просто напоминал, что ты живой и мокрый. В пригороде Лиссабона, среди эвкалиптов, гасли жёлтые окна вилл. В одном доме, затерянном в зарослях, окно ещё горело. Внутри стоял Авель. Мантия намокла поперёк груди — тёмное пятно расползалось по ткани. У ног, уткнувшись лицом в мрамор, лежал Жулио Мораес. Заместитель министра. Не шевелился. Авель помнил не всё. Разговор — сперва ровный, почти скучный. Потом Мораес улыбнулся и бросил что-то про «разорившийся род» и «щенков без будущего». И внутри у Авеля не вспыхнуло — замёрзло. Сжалось в точку. Он не орал, не замахивался. Палочка сама легла в ладонь. Заклинание вырвалось раньше, чем он успел его узнать. Пара секунд. Теперь в воздухе стоял запах палёного и озона. Авель перешагнул тело, толкнул створку окна. Ночь вползла в комнату — влажная, липкая, сытая. Хотелось пить. Он посмотрел на труп без дрожи, без тошноты. Как на дорогую вазу, которую сам же и расколотил. Досадно. Но не смертельно. Каин. Имя брата пришло само — даже не лицо, а присутствие. Как если бы тот стоял в дверях, белый, немой, и смотрел. Не с ужасом — с пониманием. Таким взглядом, от которого в детстве хотелось отвернуться. Авель помнил этот взгляд. Дурмстранг. Каин вечно хоронился за книгами, а Авель лез в драки. Каин всегда знал, на что способен брат. И никогда не говорил. Авель редко о нём думал. Но сейчас подумал. Почти с практической досадой: труп выносить — вдвоём быстрее. Он присел, перевернул Мораеса. Пульса не было. Старик и мёртвый хранил на лице ту же надменную складку у рта, с которой цедил свои слова. Авель поднялся. Проблема не в трупе. Проблема — во времени. До рассвета управиться надо. Сожаления не было. Было раздражение, что всё так неудобно. Через час он стоял на опушке Атлантического леса, в паре миль от города. Темень, крик птицы, запах прели. Лопата, стащенная из сарая на окраине, с хрустом уходила в землю. Здесь, в темноте, память снова подсунула Каина. Дурмстранг, общая спальня, зима за окном. Каин на подоконнике, кутается в мантию, говорит негромко: «Уедем далеко. Где тихо. Где нет всего этого». Авель тогда смолчал. Он не искал тишины. Лопата лязгнула о камень. Авель выматерился сквозь зубы, отбросил его в кусты. Копать ещё. Мысли о брате гасли, сменяясь голым расчётом: успеть до света, выровнять дёрн, уйти лесом. Ни паники, ни раскаяния. Только сухая, ясная злость. Мораес сам выпросил. Авель был аристократом по крови, а аристократы не глотают оскорблений. Даже когда за душой ни галлеона. Когда яма стала глубокой, он выпрямился, перевёл дух. Глянул на тело под пробковым дубом. Никаких церемоний. Ни слов, ни палочки. Он снова взялся за лопату. *** Утро в Министерство вползало медленно, нехотя, словно сам воздух не хотел просыпаться. Здание, втиснутое между холмов Алфамы, ещё хранило ночную прохладу. Камень стен дышал сыростью, канделябры чадили, и в узких коридорах пахло воском и пылью. Никто не торопился. Мантии шуршали по вытертому мрамору, чиновники переговаривались вполголоса — утро, ничего важного. Силва стоял у дверей кабинета Мораеса уже полчаса. Кабинет был заперт. Он проверял ручку трижды, и каждый раз металл отвечал одинаково — холодно и глухо. Секретарь поправил манжету, оглянулся. Мимо проплыла донья Изабел да Силвейра. Тёмно-зелёный бархат, фамильная брошь — дуб, усыпанный мелкими изумрудами. Она замедлила шаг. — Совещание по договорам? — спросила она, не глядя на Силву. — Отменено, донья. Заместитель не явился. Она остановилась. Повернула голову медленно, как птица. — Не явился? — Патронуса не присылал. Камин молчит. Донья Изабел поджала губы. Больше ничего не сказала. Отошла к стене, где висел старый гобелен с гербом Браганса, и замерла. Не уходила. Силва переступил с ноги на ногу. Новость уже ползла по коридорам — без слов, без жестов, просто током по воздуху. Кто-то задержался у двери в архив, кто-то перестал перебирать бумаги. Мораес не пришёл. Этого не случалось прежде. Один раз он опоздал из-за грозы над океаном, но камин тогда работал исправно. В кабинете отдела правопорядка было тихо. Дон Родригу Перейра сидел над разложенными свитками — контрабанда, артефакты, что-то скупое и скучное. Кофе стыл в чашке. Дверь открылась без стука. Вошёл Томаш, начальник стражи, молодой, подтянутый, с гербом на манжете — три волчьих зуба на зелёном поле. — Мораес не явился, — сказал он без предисловий. Перейра поднял глаза. — Дома нет. Дверь не заперта. Порядок не нарушен, но гостевая комната проветрена настежь. Прислуга говорит — ночь была душная, никто бы не открывал окна без нужды. — Запах? Томаш помедлил. — Озон. Слабо, но есть. Плюс соседи видели человека в тёмной мантии. Поздно вечером. Не местный. Шёл один. Перейра откинулся на спинку кресла. Помолчал. Потом сказал: — Мораес взрослый человек. Мог уехать к любовнице. Томаш кашлянул. — К любовнице или к любовнику, — поправил он деликатно. — Соседка говорила, пару раз видела: приходит к нему один… молодой, мантия с серебряной нитью по вороту. Приличный. Не из чиновников. Уходил поздно. Перейра поднял бровь. Пауза вышла красноречивее всяких слов. — Вот как, — сказал он. Тон остался ровным, но в глазах мелькнула тень интереса. — Что ж, значит, круг поисков… расширяется. — Или сужается, — заметил Томаш. Перейра взял чашку с остывшим кофе, посмотрел в неё, поставил обратно. — Подними записи каминной сети. Тихо. Без протокола. Просто узнай, кто выезжал из пригорода минувшей ночью. Томаш кивнул и вышел. Перейра остался сидеть. На свитки больше не смотрел. Коридор у архива был пуст, только донья Витория де Норонья пересекала его размеренным шагом. Чёрный бархат, серебряная цепочка на шее, сухие пальцы с перстнем — старый род, старая кость. Ей навстречу почти бежал Силва. Запыхался. Выпалил то же, что уже говорил донье Изабел: не явился, камин молчит, дверь заперта. Донья Витория выслушала. Потом спросила: — Вчера он запрашивал дела по разорившимся родам. Для отчёта министру. Кому он говорил об этом? Силва моргнул. — Не знаю, донья. Я только приносил бумаги. — Плохо. Она пошла дальше. Каблуки стучали по мрамору — сухо, редко. Силва остался стоять. Пот стекал по виску. В приёмной министра света было мало. Окна выходили во внутренний двор, где даже в полдень царил сумрак. Дон Афонсу де Браганса-и-Ланкаштре стоял у окна, спиной к двери. Мантия тёмно-синяя, серебряная вышивка по вороту, на пальце — сапфир величиной с ноготь. Перейра вошёл, кашлянул. — Мораес не явился, — доложил он. Министр не обернулся. — Дома следы магии. Соседи видели человека. Тёмная мантия. Не португалец. Тишина. Потом министр заговорил: — Мораес умел задевать. Говорил лишнее. Если он задел кого-то из старых семей, пусть сами разбираются. Если же это политическое — мы должны знать. Повернулся. Лицо спокойное, но глаза тяжёлые. — Найди, кто был у него вчера. Без ордера. Без протокола. Просто узнай. Перейра склонил голову. Вышел. Министр снова повернулся к окну. Думал о старых фамилиях, которые ещё хранят гордость, но не имеют средств. Список короткий. Одна фамилия всплыла сразу, но он отогнал мысль. Сейчас — рано. В коридорах Министерства утро тянулось дальше. Чиновники шептались, но осторожно. Аристократы молчали громче всех. Каждый знал: Мораес не просто опоздал. Но вслух не говорил никто. Ждали.