Глава 2. Повседневность

Переулок вывел его к лестнице. В Алфаме всё сводилось к лестницам — они взбирались на холмы, ныряли вниз к реке, петляли, дразнили, и каждый поворот обещал либо тупик с чахлым лимонным деревом в кадке, либо проходной двор, где маглы сушили бельё между облупленными стенами. Авель поднимался не спеша, руки в карманах, палочка привычно грелась в ладони. Пальцы крутили её сами — большой толкает, указательный ловит. Мысль текла вместе с движением. Раз-два. Раз-два. Этот ритм въелся в него ещё с Дурмстранга — когда нужно было успокоиться перед дуэлью, когда нужно было просчитать следующий ход, когда нужно было не думать о том, как хочется есть. Ступени были стёрты до блеска — века шагов, тысячи подошв. По бокам жались белёные стены, кое-где покрытые азулежу: старые изразцы с синим узором, геометрия, повторяющаяся до бесконечности. Авель скользнул по ним взглядом. Ничего особенного. Но одна плитка в углу, полускрытая водосточной трубой, была повёрнута иначе — не узором наружу, а ребром. Он отметил это автоматически, не замедляя шага. Где-то здесь мог быть вход в магический квартал. А мог и не быть. Алфама не любила раскрывать секреты сразу. Она их нашёптывала — тем, кто умел слушать. За шесть лет скитаний Авель научился слушать эх города. Лондон орал. Париж нашёптывал, но с вызовом — мол, попробуй, разгадай. Вена молчала, притворяясь глухой. А Лиссабон пел — низким, гортанным голосом, в котором тоска смешивалась с насмешкой. И в этой песне, если вслушаться, можно было различить слова. Но не сразу. На полпути к вершине холма он остановился перевести дух. Не потому что устал — просто воздух стал другим. Море пахло сильнее, соль оседала на губах, но теперь к ней примешивалось что-то ещё: горячее оливковое масло, чеснок, дымок из пекарни, которую он пока не видел, но уже чуял. В животе неприятно потянуло — глухо, привычно. Он не ел со вчерашнего утра, с тех пор как перехватил в порту кусок хлеба и чашку горького кофе. Тело напомнило о себе, но мягко, словно старый должник, который знает, что с него всё равно нечего взять. Он прикрыл глаза, переждал. Еда — потом. Сначала — понять город. Город был важнее голода. Всегда был важнее. Он привалился плечом к тёплой от солнца стене. Мимо прошла магловская старуха с корзиной рыбы — пахнуло солью и чешуёй. Она покосилась на него, но прошла мимо. В Алфаме не принято было приставать к незнакомцам — у каждого своё дело, своя тропа, своя лестница. Авель оттолкнулся от стены и пошёл дальше, наверх. Лестница кончилась, выплюнув его на маленькую площадь перед церковью. Белёный фасад, облупившийся на углах до рыжего камня. Каменный фонтан с головой льва — пасть выщерблена, но вода текла чистая, тонкая, серебряная на солнце. Вокруг фонтана сидели старухи с корзинами, перебирали фасоль, переговаривались хриплыми голосами — не для него, для себя. Их слова сливались в шум, похожий на воркование голубей. Голубей здесь было много — сизые, наглые, они расхаживали по брусчатке, подбирали крошки и никого не боялись. На краю площади, чуть поодаль от старух, сидела женщина. Молодая, может быть, ровесница Авеля или чуть старше. Платье простое, серое, без украшений — на первый взгляд. Но на указательном пальце правой руки поблёскивал перстень: тонкий серебряный ободок с печаткой, слишком старый и изящный для магловской бижутерии. Авель заметил его раньше, чем лицо женщины. Такие вещи он чуял безошибочно. За шесть лет научился — когда живёшь среди чужих и считаешь каждый кнат, глаз сам цепляется за детали, выдающие своих. Пояс, который магл никогда не выберет. Пряжка, застёгнутая на магический манер. Слишком старый покрой рукава, который в магловской моде считался бы бабушкиным, но на самом деле — фамильным, перешитым трижды, сохранённым не от бедности, а от принципа. Мы носим то, что носили наши предки. Мы не покупаем нового, потому что новое — для тех, у кого нет истории. Женщина кормила голубей. Бросала крошки скупым, ленивым движением — словно делала одолжение и птицам, и себе самой. Пальцы у неё были тонкие, с выступающими костяшками — пальцы человека, который не привык к грубой работе, но и не носит перчатки. Перчатки — это для тех, кто хочет показать статус. Эта женщина не показывала. Она просто была тем, кем была. И этого, кажется, хватало. Авель сел на скамью напротив. Не слишком близко, чтобы не вспугнуть. Не слишком далеко, чтобы она поняла: он сел не просто так. Расстояние — это язык. В Дурмстранге этому не учили, но жизнь научила. Люди делятся на тех, кто сокращает дистанцию, и тех, кто её держит. Женщина с перстнем держала. Она не посмотрела на него, но Авель чувствовал: она знает, что он здесь. Зрачок её сместился на миллиметр. Плечи чуть напряглись. Ничего явного — просто тело человека, который привык замечать чужие взгляды. Он знал этот навык. У него самого он был. Он достал из кармана горсть миндаля — купил ещё утром у разносчика на набережной, — и начал есть. Медленно, по одному ореху, не глядя на женщину. Миндаль был сухим и чуть горчил, но желудок принял его с благодарностью. Во рту стало пресно, захотелось пить. Ничего, потерпит. Женщина подняла глаза. На секунду. Взгляд скользнул по его лицу — по острым скулам, по рукам без перстней, по манжетам потрёпанной рубашки. Оценивающе. Без страха, без интереса. Скорее — занесла в каталог. Авель почти услышал, как захлопнулась невидимая картотека: «Молодой, нездешний, без денег, без семьи. Угрозы не представляет. Пользы не представляет». И всё. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Она снова опустила глаза к голубям. Молчаливое признание: я тебя вижу. Ты меня видишь. Ничего больше. Авелю вдруг захотелось подойти и сказать что-то — не для того, чтобы познакомиться, а чтобы сломать этот приговор. Доказать, что он не просто «молодой без денег». Но он не двинулся. Это было бы глупо. Отчаянно. А отчаяние — плохой советчик. Вместо этого он бросил крошку голубю, и тот, дурак, подбежал к его ботинку. Авель усмехнулся краем рта: никому мы не нужны — ни ты, птица, ни я. Но вслух, разумеется, ничего не сказал. Он доел миндаль, стряхнул крошки с колен. Встал и пошёл дальше, не оглядываясь. Перстень с печаткой — такие носят в старых португальских родах. Не высшая знать, но те, кто держится за свою кровь обеими руками. Не разбогатевшие выскочки — настоящая, усталая аристократия, у которой осталось только имя и пара фамильных безделушек. Он запомнил её лицо. Когда-нибудь пригодится. Может быть. Ниже, к реке, улица сузилась и стала тенистой. Дома здесь жались друг к другу плотнее, и пахло уже не морем, а пылью, старой побелкой и мокрым камнем. Где-то за стеной плакал ребёнок. Где-то гремела посуда — должно быть, таверна или просто большая семья. Авель шёл, не вслушиваясь. У него были другие дела. Сапожную мастерскую он нашёл по запаху. Кожа и клей — сладковатый, тяжёлый дух, от которого слегка кружилась голова. Вывеска — стоптанный башмак, краска облупилась, но дверь была открыта настежь. Авель вошёл. Внутри было тесно и жарко. Вдоль стен — полки с колодками, обрезками кожи, банками с клеем. Под потолком висела голая лампочка, и свет от неё был жёлтым, густым, как масло. В углу тикали часы — магловские, с маятником, старые, но исправные. Мастер, лысеющий мужчина с засученными рукавами, сидел на низком табурете и прибивал подмётку к старому ботинку. При виде Авеля он поднял голову и окинул его взглядом — не враждебным, но оценивающим. Так смотрят на тех, кто может заплатить, а может и не заплатить. В этом взгляде не было злобы, только многолетняя привычка взвешивать человека по первому впечатлению. Рубашка? Потрёпанная, но чистая. Ботинки? Старые, но целые. Лицо? Не местное, но и не туристское. Мастер, кажется, пришёл к выводу, что клиент — так себе, но не безнадёжный. — Подмётки? — спросил он без приветствия. Авель кивнул на свои ботинки. — Пока держатся. Но хочу знать, к кому идти, когда перестанут. Мастер хмыкнул. Ответ был честный, а честность он уважал. Завязался разговор — сперва о подмётках, потом о коже, о старой выделке, о том, где её сейчас берут и почему новая кожа хуже старой. Авель слушал не слова, а ритм речи. Смотрел на руки мастера — как он двигается, как откладывает молоток, как потирает большой палец, разминая сустав. Магл. Обычный. Никакого скрытого магического фона. Чистый. Но он знал улицу. И когда Авель, уже собираясь уходить, спросил про «часовщика» за углом — так, между прочим, через плечо, — сапожник поморщился. — Странный тип. Часы чинит, но к нему никто не ходит. А живёт не бедно. Вывески нет, а дверь синяя. Знаете, где пекарня? Вот сразу за ней. Только он нелюдимый. Я бы не советовал. — Почему? — спросил Авель. Сапожник пожал плечами. — Ну, не советовал и всё. Странный он. А странных лучше обходить. — Спасибо, — сказал Авель и вышел на улицу. Часовщик сидел в лавке, втиснутой между пекарней и пустым домом с заколоченными окнами. Дверь и правда была синяя — выкрашенная в тусклый, глубокий оттенок, который магл счёл бы просто облезлым, но Авель знал этот цвет. Такой синий бывает только у дверей, за которыми говорят на другом языке. Он толкнул створку, и над головой звякнул колокольчик — не простой, а с затухающим эхом, магический. Авель шагнул в полумрак. Внутри пахло старой бумагой, металлической пылью и чем-то ещё — сухим, травянистым, как лаванда, но не лаванда. Он прикрыл за собой дверь и дал глазам привыкнуть к темноте. Помещение оказалось длинным и узким, как пенал. Вдоль стен высились стеллажи с часами — настольные, настенные, карманные. Все они тикали вразнобой, создавая странный, сбивчивый ритм, который действовал на нервы. Часы не показывали одно и то же время — на одних было три часа дня, на других полночь, на третьих без четверти шесть. И ни одни не стояли. Все шли. Но каждые — в своём времени. За прилавком, на высоком табурете, сидел Жоаким — сутулый, с морщинистым лицом и лупой в глазу. Он не поднялся навстречу, только отложил пинцет, которым до этого возился с часовым механизмом, и снял лупу. Движения были медленными, но не старческими — просто точными, как у человека, который привык работать с хрупкими вещами. — Часы? — спросил он по-португальски, без интереса. — Информация, — ответил Авель. Жоаким помолчал. Положил лупу на прилавок, постучал по ней пальцем — раз, другой. Потом хмыкнул. Звук был сухой, как шелест старого пергамента. — Информация — товар нежный, — сказал он. — Быстро портится. И дорого стоит. — Я знаю цену. — Знаете? — Жоаким склонил голову набок. — Ну, допустим. Что вас интересует? — Рынок древностей. Гербы. Кто сейчас продаёт фамильные вещи? — А кто спрашивает? — Тот, кто платит. Жоаким посмотрел на него внимательнее. Достал из-под прилавка тряпицу, протёр лупу, снова убрал её. Авель стоял неподвижно, руки в карманах, лицо спокойное — ни улыбки, ни угрозы. Он просто ждал. Ждать он умел. Жизнь научила. — Рынок мёртвый, — сказал Жоаким наконец. — Старые семьи не продают. Стыдятся. Даже когда голодают — стыдятся. Это у них в крови. А те, кто продаёт, делают это через третьи руки. Дальние родственники, поверенные, иногда — слуги, которым доверяют. Я такими не торгую. У меня другое ремесло. — Я не покупаю. Я спрашиваю, кто покупает. Жоаким снова хмыкнул. Но в глазах мелькнуло что-то — не интерес, но его тень. Что-то похожее на уважение к тому, кто задаёт правильные вопросы. Он слез с табурета, и Авель заметил, что у него одна нога короче другой — старик припадал на левый бок, но двигался ловко, привычно. Подошёл к запертому шкафу в углу, порылся в ящике — долго, с расстановкой, словно проверял терпение гостя. Вернулся с клочком пергамента, на котором было написано одно слово: «Алкантара». — Что это? — спросил Авель, хотя уже знал. — Место. Ярмарка. В следующую среду. На закате. Под старым мостом — там, где река делает излучину. Вход по приглашениям. — Пауза. — Приглашения не даю. Даже не просите. — Я не прошу. — Вот и хорошо. — Жоаким опустился на табурет и снова взял пинцет. — Там бывают разные люди. Покупатели. Продавцы. Те, кто просто смотрит. — Он подцепил крошечную шестерёнку и поднёс её к свету. — Идите. Вы меня утомили. Авель вышел на улицу. Колокольчик над дверью звякнул и затих. Солнце ударило в глаза — после полумрака лавки дневной свет казался белым и резким. Он сощурился, переждал. Алкантара. Среда. Четыре дня. За это время нужно раздобыть приглашение. Или найти способ попасть туда без приглашения. Что было бы трудно, но возможно. Он постоял у двери, провожая взглядом двух магловских мальчишек с удочками — бежали к реке, босые, чумазые, счастливые. За ними с лаем нёсся рыжий пёс. Авель смотрел на них и чувствовал странную, саднящую пустоту — не зависть, нет, что-то другое. Давнее. Как будто он сам когда-то был таким мальчишкой, но это было так давно, что память стёрлась, оставив только смутный отпечаток. Он мотнул головой, отгоняя ненужную мысль, и пошёл вниз, к рынку. У реки шумела торговля. Открытый, магловский рынок — крики разносчиков, запах жареных сардин и сладкой выпечки, пыль из-под ног, блеск дешёвых тканей на прилавках. Авель шёл вдоль рядов, рассеянно разглядывая товар. Он не искал ничего конкретного — просто слушал, впитывал, запоминал. У одного прилавка задержался: старуха с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, продавала амулеты под видом цыганских безделушек. Стеклянные бусы, медные кольца, пара перьев неизвестной птицы. Амулеты были настоящие — слабые, но рабочие. Защита от сглаза. Отвод глаз. Такие вешают над дверью в бедных домах, где нет денег на серьёзную магию, но есть желание уберечь детей. Авель купил один за медяк, просто чтобы поддержать разговор. Старуха улыбнулась беззубым ртом, взяла монету и вдруг сказала негромко: — Тяжёлый взгляд у тебя, молодой человек. Слишком много думаешь. Авель промолчал. Сунул амулет в карман и пошёл дальше. «Слишком много думаешь» — это не проклятие, подумал он. Это комплимент. Чуть дальше, у прилавка со специями, где горками лежали шафран, паприка и сушёный чеснок, стояли двое мужчин в штатском. Обычные костюмы, ничего примечательного, но Авель заметил то, что не заметил бы магл: у одного на лацкане след от снятого значка. Круглый, чуть вытертый — там, где ткань ещё хранила тень. Чиновник из Министерства. Они говорили вполголоса, но Авель, проходя мимо, уловил обрывок фразы: — ...пропал без следа, министр велел не поднимать... Имя не назвали, но Авель знал, о ком речь. Он не замедлил шага. Даже не повернул головы. Только уголком глаза отметил, что второй мужчина кивнул и что-то записал в блокнот. Значит, в Министерстве уже знают. И молчат. И «велел не поднимать» — это либо страх, либо осторожность. Либо и то, и другое. Хорошо. Шум поднимать не будут, а без шума найти его будет трудно. Почти невозможно — если он сам не допустит ошибки. Он купил кулёк жареных каштанов у разносчика и отошёл к парапету. Тежу тихо катилась к океану, тяжёлая и мутная, цвета остывшего кофе. Солнце поднялось уже высоко, но жара ещё не наступила — воздух был тёплым, но не душным, и от реки тянуло прохладой, той особенной сырой прохладой, какая бывает только у большой воды. Авель разорвал кулёк и начал есть, глядя на реку. Каштаны были горячими, сладкими и мягкими. Почти кремовыми. Он поймал себя на том, что жмурится от удовольствия — почти по-детски, прикрывая глаза, пропуская момент. Глупость. Но никто не видел. Он позволил себе замедлиться на минуту, чувствуя, как тепло оседает в животе. Маленькая радость. Одна из немногих доступных. Может быть, единственная за сегодня. Вода пахла тиной, солью и чем-то ещё — может быть, водорослями, может быть, рыбой, которую разгружали где-то ниже по течению. Чайки орали над причалом, дрались из-за рыбьих голов, пикировали на мостовую. Где-то вдали, за мостом, гудел пароход — низкий, протяжный звук, от которого едва заметно вибрировало в груди. Авель доел каштаны, вытер пальцы о газету и смял её в ком. Хотел выбросить, но заметил, что на обрывке напечатана заметка о заседании парламента. Он разгладил бумагу, пробежал глазами. Ничего важного. Магловские дела — налоги, квоты на пробку, что-то про рыболовство. Но на полях, в углу, кто-то приписал карандашом: «М. не явился». Почерк мелкий, торопливый — видимо, писали на весу, придерживая газету локтем. Авель смял бумагу снова и бросил в урну. Урна лязгнула жестяным боком. Он постоял у парапета ещё несколько минут, глядя, как вода несёт к океану какую-то ветку. Ветка крутилась, цеплялась за камни, вырывалась и плыла дальше. Авель проследил за ней, пока она не скрылась под мостом. Потом повернулся и пошёл обратно в Алфаму — долгим обходным путём, не тем, каким спускался. Он петлял по узким улочкам, заглядывал в проходные дворы, запоминал повороты. Лиссабон нужно было выучить наизусть. Каждую лестницу. Каждый тупик. Каждую дверь. На одной из улочек он заметил старую часовню — крошечную, втиснутую между жилыми домами, с облупившимся порталом и деревянной дверью, выцветшей до серого. Над дверью висел герб — стёртый, почти неразличимый, но Авель разглядел три звезды и дубовый лист. Такой же был на перстне у женщины с площади. Он замедлил шаг, но не остановился. Просто запомнил место. Часовня — это не вход в магический квартал, но может быть ориентиром. Маги любят селиться рядом со старыми церквями. Никто не знает, почему. Может быть, ирония. Может быть, маскировка. Может быть, просто привычка. Солнце стояло в зените, тени съёжились под стенами, воздух стал плотным и горячим. Авель поднимался по знакомой лестнице обратно в верхнюю часть Алфамы, и каждый шаг отдавался в икрах тупой болью. Он не привык столько ходить пешком — зато привык терпеть. Терпение было одним из немногих его достоинств. Пансион встретил его тишиной. Внутренняя лестница была пуста, пахло варёными овощами и старым деревом. Хозяйка — сеньора Фатима — сидела на нижней ступеньке и чистила картошку. Нож в её руке двигался быстро и споро, очистки падали в жестяное ведро с мягким шлепком. При виде Авеля она не встала, только подняла голову и окинула его тем же взглядом, каким час назад смотрел сапожник: хозяйским, прикидывающим. — Вы ходите много, — заметила она. Голос был ровный, без укора — просто наблюдение. Она произнесла это так, как говорят о погоде. — Ищу работу, — ответил Авель. — Найдите. И снимите нормальную комнату. Моя — для тех, кто не собирается жить. — Я не собираюсь. Она хмыкнула и вернулась к картошке. Нож снова застучал о деревянную доску — ритмично, успокаивающе. Хорошая женщина. Прямая. Таких Авель уважал — они не лезли в душу, не задавали лишних вопросов и говорили только то, что думают. Сеньора Фатима была из тех, кто выжил в жизни и знал цену вещам. Ей не нужны были постояльцы с историями. Ей нужна была плата за комнату. Он поднялся наверх, закрыл дверь. Сел на кровать, не раздеваясь. Ноги перестали двигаться, и он почувствовал, как усталость наваливается — не резко, а волной, от ступней к пояснице. Тяжесть была почти приятной, как после долгой тренировки. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Перед внутренним взором проплыли картинки дня. Лестницы, стёртые до блеска, — бесконечная вереница ступеней, уходящая вверх и вниз. Женщина с перстнем на фоне серого платья — её лицо он помнил смутно, но перстень помнил отчётливо. Лупа в глазу у Жоакима — как он приподнял бровь, когда Авель сказал про информацию. Обрывок газеты с карандашной пометкой — «М. не явился». И ещё одно — ярмарка в Алкантаре. Среда. Четыре дня. Он открыл глаза и уставился в потолок. По побелке шла тонкая трещина — от угла к центру, как русло пересохшей реки. Авель следил за ней взглядом, пока мысли не улеглись ровно. Одна за другой. Вдох — выдох. План на завтра вырисовывался нечётко, но контуры уже были. Во-первых, снова зайти к Жоакиму. Не просить, не давить — просто показать, что он не случайный прохожий, а человек, с которым стоит иметь дело. Старик явно знал больше, чем сказал. Во-вторых, разузнать о часовне с гербом. Если женщина с перстнем ходит туда — или живёт рядом, — это может быть полезным знакомством. В-третьих, раздобыть приличную одежду. Не новую — старую, но качественную, такую, которую носят обедневшие аристократы. Без этого на ярмарку в Алкантаре можно не соваться. Он сел, вытащил палочку и начал вертеть её в пальцах. Раз-два. Раз-два. Он знал: вертишь палочку — голова работает чище. Жоаким сказал: «Приглашения не даю». Значит, приглашения есть у кого-то другого. У кого? У тех, кто торгует на ярмарке. У тех, кто её устраивает. У тех, кто уже там был. Нужно найти человека, который может провести его как гостя. Или как слугу. Или как оценщика — он разбирался в старых гербах и мог бы пригодиться. Нужно было стать полезным. Полезных приглашают. Он посидел ещё немного. Потом стянул рубашку — манжеты совсем поистрепались, надо будет зашить, — умылся над фаянсовой чашей. Вода пахла железом, была холодной и колючей, прогоняла усталость, но не до конца. Лёг на кровать, закинул руки за голову. За окном, в каменном колодце двора, голуби всё ещё ворковали — монотонно, усыпляюще. Спать не хотелось. Мысли всё крутились вокруг ярмарки, Жоакима, женщины с перстнем, часовни с дубовым листом. Но он заставил себя дышать ровно. Медленно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Как учили когда-то в Дурмстранге, перед экзаменами. Если не можешь уснуть — заставь тело расслабиться, и разум пойдёт следом. Он закрыл глаза и последним осознанным усилием выстроил в голове список. одежда, Жоаким, часовня. В среду — Алкантара. А потом будет видно. Потом всегда что-нибудь будет. Утро было долгим. День будет длиннее. Завтра он начнёт сначала — с лестницы, с города, с собственного голода. Это не страшно. Страшно — остановиться