Часть 1

      Через два месяца после моего рождения моя семья резко обеднела. У отца начались большие проблемы с магазином. Он очень долго пытался сохранить его, но в итоге только сильнее влез в долги. С самого детства я был изгоем. Меня либо избегали, либо использовали. Казалось, только один человек был моим настоящим другом — единственным и лучшим.       Каждый родственник хотел, чтобы я стал кем-то, кем они меня видели: отец — бизнесменом, мать — художником, бабушка — учёным, дедушка — врачом. Родители всё чаще ссорились и вскоре развелись.       Пойдя в школу, я пытался соответствовать их ожиданиям: хорошо учиться, изучать всё, что нужно для становления врачом, учёным, политиком, бизнесменом, актёром, писателем… Только всё это было мне в тягость, и слишком много времени я тратил на собственные развлечения.       В желании оправдать возложенные на меня надежды я не преуспевал даже спустя годы. Учился с каждым годом всё хуже и хуже. За что бы ни брался — всё выходило ужасно. Я пытался завести друзей как только мог, но ничего не получалось. Мой единственный друг избегал встреч со мной, кроме тех случаев, когда ему было что-то от меня нужно. Со временем я перестал общаться даже с ним.       В середине школьного обучения мне начали нравиться девочки. Я многих приглашал на свидания, но ни одна не согласилась.       В школе я кое-как смог найти общий язык со старшеклассницей с длинными рыжими волосами и россыпью веснушек на носу. Её звали Лиз, и до выпуска ей оставалось два года. Иногда она проводила время в библиотеке за чтением книг. Мы разговаривали только тогда, когда ей этого хотелось, и только в школьной библиотеке — никогда за её пределами.       Я не любил книги, а вот она мечтала их писать. Лиз казалась мне единственным настоящим другом.       Одна моя одноклассница — блондинка — относилась ко мне, как мне казалось, неплохо. Я постоянно делал ей маленькие знаки внимания. Пожалуй, слишком маленькие — заметные только мне самому.       В последнюю учебную неделю Лиз я случайно подслушал разговор. Её спросили обо мне: — Кто он для тебя?       Она ответила: — Не знаю. Думаю, он для меня даже не знакомый. На следующий день я наконец осознал, что влюбился в ту самую одноклассницу-блондинку, и попытался пригласить её на свидание. Правда, в приглашении слишком легко читалось признание в чувствах. Она высмеяла меня перед всеми, кого хоть немного знала. — Ты ведь ни на что не способен. После этого я почувствовал себя никчёмным. После окончания школы я не смог поступить ни в один вуз, в котором меня хотели видеть родственники. Вместо этого пошёл учиться на повара. Мне так и не удалось найти друзей, а все девушки, которым я предлагал провести время вместе, отказывали мне. Люди сторонились меня. Вскоре у родителей начались ещё большие проблемы с деньгами. Я пытался найти работу, но не смог. Когда срок аренды жилья истёк, я стал скитаться по улицам. В итоге единственным выходом показалась армия. Я подписал контракт и отправился во Вьетнам. После прохождения стандартного курса подготовки пехотинца меня отправили в Кхешань. Мы должны были прибыть туда за день до Тета. Нам постоянно твердили, что объявлено перемирие и раньше его никогда не нарушали. Это хоть немного успокаивало — я очень боялся идти в бой. Мы успели расположиться в канун Тета. Все были спокойны. Но именно в тот год вьетнамцы начали наступление, воспользовавшись перемирием. Они взяли нас в осаду, перерезав снабжение по земле. Нам оставалось надеяться только на поставки с воздуха. Моё боевое крещение проходило в условиях, где ради каждого ящика патронов приходилось попадать под обстрел. К марту осаду наконец удалось снять. После того как Тетское наступление провалилось, мы приступили к обычным операциям «найти и уничтожить». Мне повезло быть единственным новичком во взводе, поэтому я снова стал изгоем — хотя уже не таким, как раньше. Пусть со мной почти не общались, но относились без презрения и пренебрежения. Бои втягивали меня. Во время каждой высадки всё внутри сжималось. В одном особенно жестоком бою нас накрыло обстрелом. Меня слегка задело осколком, перебив цепочку жетона. Он незаметно упал в пылу боя, затерявшись где-то в джунглях. Всем приходили письма. Мне — нет. Я оправдывал это тем, что после нас через место, где я потерял жетон, проходили другие подразделения. Мне казалось, что семье пришла похоронка, и поэтому мне никто не пишет. Казалось, единственным решением было самому написать родителям, чтобы они узнали: я жив. Пока ещё жив. Под раскалённым металлом, разрывающим всё вокруг, мы сплачивались. Здесь я уже не был для них настолько чужим. Во Вьетнаме я пристрастился к алкоголю и курению. Наверное, выжить тут без этого и сохранить хоть какое-то подобие рассудка было невозможно. Однако напиваться в хлам я позволял себе только в глубоком тылу. Во взводе к таким относились плохо, а мне, солдату передовой, это вообще не прощалось. Поначалу тянуло постоянно, но с боевым опытом становилось легче. Я надеялся, что за это ко мне будут относиться лучше, но ошибался. С женщинами у меня и до Вьетнама были проблемы, а тут — тем более. Долгое время мне удавалось держаться подальше от проституток. Наверное, мешали остатки собственных моральных принципов и разговоры о том, что каждая из них ночью может быть офицером Вьетконга. Но всё это быстро стёрли бои, смерти, трупы, военные преступления и офицеры. Достать нужное было несложно, а деньги у меня были. Это была моя первая ночь с женщиной. После неё я почувствовал только разочарование и ненависть к самому себе. Бои продолжались. Мы зверели. Долины рек, холмы, джунгли и норы баз стали знакомее родных домов. Мне пришёл ответ на письмо родителям. Они переехали и не сообщили куда. Тогда я наконец понял, что потерянный жетон был всего лишь оправданием. Бои идут. Мы перестаём видеть в местных людей. С момента моего прихода во взвод отношение к гражданским у многих становилось всё хуже. Бои идут. Я расстрелял безоружную семью. Ненавидел себя. Бои идут. Я вытащил девочку из-под огня Вьетконга. Бои идут. Я стал прожжённым ветераном. Восемь убийств в рукопашной на моём счету. Меня считают везучим. Первый срок службы закончился. Я продлил контракт ещё на тринадцать месяцев. Бои идут. Парни с вертолётов расстреляли гражданских. Бои идут. Мы расстреляли людей на рисовых полях. Бои идут. Меня повысили. Теперь я командовал отделением. Бои идут. Мы вытащили всех детей из деревни под авиаударом. Бои идут. Меня будто Бог поцеловал в лоб — ни одной раны. Пока моих парней уносили на окровавленных носилках и в мешках. Бои идут. Мы прочитали, что у коммунистов есть элитные части — гвардия. Все ветераны взвода вышили себе на шинелях слово «ГВАРДИЯ». Нам попался офицер-наркоман, который посылал нас на убой. Тогда фрэггинг был не редкостью. По просьбе взвода я бросил к нему гранату. Бои идут. Мы зашли в Камбоджу, но так ничего и не успели сделать. Бои идут. Я видел пару вьетконговцев. Мы перестреляли целую деревню. Снайпер убила троих наших. На вид ей было лет шестнадцать. Мы оставили её умирать. На мне — ни царапины. Мы высадились. Как обычно, выдвинулись. Попали в засаду. Было много раненых. Я вытащил шестерых из-под огня. Когда пошёл за седьмым, рядом разорвался снаряд. Я сразу рухнул на землю, но всё равно попытался ползти дальше. Осколки в спине не давали двигаться. Парни дотащили меня до вертолёта. Во время полёта я потерял сознание, но перед этим услышал, как они говорили, что мне вручат награду за спасение шести человек. Все шестеро умерли по дороге. Я получил инвалидность. Меня демобилизовали. Никакой награды мне не дали. Да и не нужна она была. Лишь бы выжили те шестеро молодых мобилизованных. Лучше я, чем они. Я так и не вернулся из джунглей. А у них был шанс. Когда я вернулся домой, меня никто не встретил. Я шёл в своей шинели с вышитой надписью «ГВАРДИЯ». Люди смотрели на меня с презрением. Я очень долго искал квартиру — все отказывали, как только узнавали, что я провоевал во Вьетнаме два с половиной года. Все говорили, что я детоубийца, насильник, дьявол во плоти. Я пытался найти родителей, но не смог. Меня не брали ни на одну работу — ведь я ветеран и к тому же инвалид. Я начал экономить на всём. К счастью, у меня был большой опыт. Меня мучили кошмары. От любого хлопка я вздрагивал. ПТСР не отпускало меня. На улице меня ненавидел почти каждый встречный. Я стал употреблять наркотики. Они помогали уйти от реальности. Однажды у меня случилась передозировка. Медики едва откачали меня. Тогда я решил завязать. Это было тяжело, но мне удалось. Жаль только, что после такого ты уже никогда не становишься прежним. Стоит сорваться один раз — и всё возвращается. Несмотря на отказ от наркотиков, я понимал: без сигарет и алкоголя в этом мире у меня не осталось шансов. Во время трипов и пьянок я не раз попадал в полицию за уличные драки. Но я никогда никого не убивал и ничего не воровал. Я дрался с теми, кто как-то отзывался о ветеранах. Хотя, наверное, своими словами и поведением только подтверждал всё, что они о нас думали. Я снова пытался наладить жизнь: устроиться на работу, завести отношения. Но если раньше мне не хватало способностей и характера, то теперь к этому добавились инвалидность, хулиганство и бывшая наркозависимость. Я искал любую работу, но тщетно. Денег становилось всё меньше. Экономить приходилось всё сильнее. Я почти перестал выходить из дома, не следил за собой и почти всегда был пьян. Однажды, когда мне всё-таки удалось наскрести денег на бар, рядом со мной села уставшая женщина в офисной одежде. Она много пила. Мы разговорились. Пока оставалась относительно трезвой, она смотрела на меня настороженно. — Я ведь намного старше тебя. Сколько тебе? — Двадцать один. — Но твой взгляд… Она отмечала окончание какого-то рабочего проекта. Оказалось, она уже много лет работает в компании из-за родителей, хотя сама мечтает писать картины. Она сказала, что почти не общается с коллегами, потому что тоже чувствует себя изгоем. Мы быстро нашли общий язык. Я перестал пить — кончились деньги, да и хотелось просто разговаривать с ней. А вот она совсем не сбавляла темп. Вскоре она заказала выпивку и мне. Я пытался отказаться, но она была слишком пьяна, чтобы спор вообще имел смысл. Когда ей наконец показалось, что пора домой, она уже едва держалась на ногах. Я предложил ей переночевать у меня — так было ближе. Только сейчас понимаю, как это тогда прозвучало. Она несколько секунд смотрела на меня с улыбкой, а потом согласилась. Ещё до этого она вела себя странно: липла ко мне, делала комплименты, была слишком открытой и разговорчивой. Когда мы вошли в квартиру, её взгляду открылся ужасный бардак. Мусор был повсюду. Мне стало стыдно. Она смотрела на всё это с удивлением и лёгким разочарованием. Мне захотелось отвернуться. Но затем её взгляд упал на мою шинель с вышитой надписью «ГВАРДИЯ». Она замолчала. Лицо её изменилось. Волосы закрыли глаза. И тогда она холодно сказала: — Я часть антивоенного движения. После этого она быстро вышла за дверь. Потом почти побежала. Кажется, я услышал всхлип. А потом разрыдался уже сам. Теперь мне не хватает денег даже на жизнь. Люди сторонятся меня, даже если не знают, что я ветеран. Я пытался обращаться в службы помощи бездомным и малоимущим, но ничего не вышло. Я сэкономил на еде и достал наркотики. Денег больше нет даже на аренду. За день до выселения я покончу с собой. Все, кто был со мной в боях, вся наша «гвардия», уже никогда не снимут своих шинелей. Только я сдался врагам. Живу среди них и пытаюсь осуждать то, что делал на войне. Допишу эти строки, надену шинель с надписью «ГВАРДИЯ», зажму жетон в челюстях, как нас учили в Кхешани, и наконец совершу суд над собой за добровольную сдачу в плен.