Глава 2. Привилегия памяти

Лондон, Церковь Тот самый запах. Удушающий. Въедливый. Будто проникающий в самую сердцевину. Запах ладана, воска, цветов. Бьющий в голову, как газ. Запах похорон матери. Только тогда гроб был проще, цветов меньше, а скорбь... скорбь всегда остается болью. И хоть сейчас она была не одна – проще не было. И никогда не будет. Алекс сидела на скамье, рядом со Стивом. Ее спина была прямая как палка. Она смотрела на флаг, покрывающий гроб, на белые цветы вокруг. И изредка переводила взгляд на черно-белую фотографию, стоящую в черной рамке. Она не могла смотреть на нее прямо и долго. Она начинала вспоминать. И видеть ЕЕ. Постоянную собранность, мудрую улыбку, теплый взгляд. Слышать голос. Твердый голос с иногда проскакивающим акцентом. Тихие вечерние разговоры в палатке. Несмотря на усталость. Несмотря ни на что. Но Алекс видела не только Пегги. Перед ее мысленным взором мелькали: брат, отец, те, о чьих могилах никогда не узнают. В ее ушах, как наяву, был слышен звук удара лопаты о промерзлую землю. Хруст. Перед глазами стояли самодельные кресты на братских могилах солдат... И этот ритуал, этот упорядоченный, торжественный акт прощания, который должен был нести утешение, рвал ее на части. Потому что он был привилегией, которая была не у всех. И от этого ее собственное горе за Пегги смешивалось с горькой, невысказанной болью и яростью за тех, кого хоронили без чести и даже без имени. После окончания поминальной службы церковь быстро пустела. Стив стоял между скамеек, его фигура в темном костюме была неестественно прямой, будто он все еще нес невидимый щит. Алекс была в нескольких шагах от него. Она стояла спиной, смотря в сторону входа. Ее пальцы сжимали неизменный жетон, висевший поверх ее черного платья. Прошлой ночью между ними лежала пропасть. Сегодня же их разделяли всего несколько шагов, и общая тишина была красноречивее любых слов. Алекс смотрела на уходящих из церкви людей, но не видела их. Ее глаза были стеклянными, затянутыми прозрачной дымкой. К Стиву подошла Наташа и тихо завела разговор. Она чувствовала ее взгляд спиной, но пока не была готова обернуться. Голос Стива вдруг изменился, стал громче и тверже. В нем говорил уже не Стив Роджерс, а Капитан Америка. Она поняла – они заговорили про Договор. “Я лечу в Вену на подписание, есть свободное местечко. Вы?..” – сказала Романофф. В ответ ей была тишина. Алекс обернулась. Ее глаза, еще сияющие от непролитых слез, встретились с взглядом Наташи, а затем перешли на Стива. Пальцы выпустили жетон и руки опустились вдоль платья. “Я поеду,” – сказала она тихо, но так, что слова прозвучали на всю церковь. Стив поднял на нее взгляд. В его глазах было недоумение и усталая боль. “Алекс…” “Система, которая диктует, кому жить, а кому умереть... которая решает, чья память достойна, а чья – нет... – ее голос дрогнул. – Эта система рождается. Не на поле боя, а в кабинетах. Я должна попробовать… Должна попытаться…” – продолжила она глядя Стиву прямо в глаза. Она говорила не с вызовом, а с горькой, выстраданной уверенностью. Стив видел в ее глазах не только боль сегодняшнего дня, но и старую, вековую боль. И он понял. Она была права. Ее голос – голос врача, воина и жертвы – может быть услышан. Услышан иначе, чем его, солдата. Он молча подошел к ней. Они стояли друг напротив друга в полумраке церкви, и весь шум мира отступил. “Ты уверена?” – его шепот был едва слышен. В ответ она лишь кивнула. Он протянул руку. Его большая, сильная ладонь мягко, но крепко сжала ее пальцы. Это не было объятие. Это был акт передачи доверия, поддержки и какой-то невыразимой словами тревоги. Их взгляды встретились и сцепились в безмолвном диалоге: «Береги себя». «Ты тоже. Я вернусь к тебе». Он отпустил ее руку. Алекс повернулась к Наташе, посмотрев ей в глаза. Романофф, наблюдавшая за этой сценой, кивнула с легкой, понимающей грустью. “Пойдем. Самолет ждет”. Алекс вышла за ней, не оглядываясь. Стив смотрел ей вслед. И в его памяти навсегда отпечатался образ: ее прямая спина, уходящая в свет дверного проема, как тогда. Ощущение тепла ее пальцев в его руке. Обещание, которое он дал ей молча.