31 глава:"Месть цвета сладкой ваты"

❗от лица Асаи❗( где-то полтора месяца назад) Тяжёлые двери кабинета директора захлопнулись за моей спиной с глухим, окончательным стуком. Я прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза и попыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони были влажными от пота. В ушах до сих пор звенел голос того старика из совета — сухой, резкий, как удар хлыста: «Она опасна. Она не контролирует свою силу. Мы не можем рисковать». Я вспомнила, как стояла посреди кабинета, дрожа от страха, и пыталась показать им, на что способна. Пыталась доказать, что я не монстр. Что я могу контролировать своё пламя. Но всё пошло не так. Пламя вырвалось из меня, как дикий зверь — яркое, ревущее, неуправляемое. Оно ударило в стены, в пол, в потолок. Я видела, как расширились глаза директоров, как кто-то из них вскочил с места, как старик в кимоно закрыл лицо рукой. Я чуть не сожгла их всех. Снова. Как в тот день. Как всегда. И тогда Годжё встал передо мной. Просто взял и встал — заслоняя меня собой, вытянув руку. Его техника погасила пламя за секунду, будто его и не было. В кабинете запахло гарью и озоном. Повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. А потом он улыбнулся — той самой своей улыбкой, которая могла означать что угодно: от «я всё контролирую» до «мне только что стало очень весело». И сказал, глядя прямо на разъярённого директора: «Ну что, убедились? Девочка — огонь. В прямом смысле. Дайте ей несколько месяцев — и я сделаю из неё идеального ученика». Они спорили. Долго. Яро. Я стояла, опустив глаза, и слушала, как они решают мою судьбу. Но Годжё не отступал. Он говорил, что моя сила — это не проклятие, а дар. Что я не опасна, а просто не обучена. Что он лично берёт за меня ответственность. И в конце концов они сдались. Меня приняли. На испытательный срок. Но приняли. И вот теперь мы шли по коридору, и я всё ещё не могла в это поверить. — Серьёзно, — произнесла я, глядя под ноги. Мой голос звучал глухо, устало. — Господи, почему это так чертовски сложно? Почему просто иметь какую-то силу — это уже проблема? Я не просила её. Я не хотела её. Я хотела рисовать. А теперь я чуть не сожгла кабинет директора. Снова. Как в тот день. Как всегда. — Больше позитива, Асая, — Годжё шагал рядом, засунув руки в карманы, и его голос звучал бодро, почти весело. — Серьёзно, ты слишком грустная. Многие были бы рады оказаться на твоём месте. Магия, приключения, спасение мира... Что может быть веселее? — Да ты что, просто не представляешь, насколько я сейчас «рада», — я горько усмехнулась. — Я «рада» так, что меня чуть не вышвырнули за дверь. Я «рада», что моя собственная сила меня не слушается. Я «рада», что если бы не ты, я бы сейчас стояла на улице и не знала, куда идти. — Но я был там, — он пожал плечами. — И ты не на улице. Ты здесь. Так что хватит себя жалеть. Пойдём, проветришься. Заодно покажу тебе полигон. Мы вышли на улицу. Солнце клонилось к закату, небо было розовым и золотым. Полигон впереди был пуст — только трава, деревья и тишина. Годжё вдруг остановился. Резко. — Давай, — произнёс он, поворачиваясь ко мне. — Покажи мне свою силу. Нападай. Я моргнула. Потом ещё раз. — Что? В смысле — нападай? Ты серьёзно? Прямо сейчас? — А чего ждать? Давай, покажи, на что ты способна. — Я только что буквально сожгла полшколы! В кабинете директора! Ты был там! Ты видел, что я сделала! Я чуть не сожгла их всех! А теперь ты хочешь, чтобы я напала на тебя? Здесь? На полигоне? Ты хоть понимаешь, что я могу... — Я понимаю, — перебил он, и его голос стал мягче. — Именно поэтому я и прошу тебя это сделать. Ты боишься своей силы. Это нормально. Но если ты будешь только бояться, ты никогда не научишься. А я здесь, чтобы научить тебя. Так что давай. Прямо сейчас. Попробуй. Я рядом. Я не дам тебе ничего сжечь. — Ты сумасшедший, — прошептала я. — О, я знаю, — он улыбнулся. — Это мой дар. Но серьёзно , давай. Просто попробуй. Я жду. Я глубоко вздохнула. Он был невозможен. Но он верил в меня. И, может быть, впервые за долгое время я тоже могла в себя поверить. Я подняла руку. Медленно, неуверенно. Мои пальцы всё ещё дрожали. Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Попыталась вспомнить то чувство — тот жар, что поднимался изнутри в тот страшный день. Но не весь. Не тот, что вырвался наружу и сжёг всё вокруг. А маленькую его часть. Искру. Только искру. Я представила, как тепло течёт по моим венам — от самого сердца, через плечо, вниз по руке, к ладони. Я представила, как оно собирается там, пульсирует в такт сердцебиению. Я попыталась контролировать его — не дать ему вырваться, не дать ему взорваться. Просто держать. Просто чувствовать. Ничего не происходило. Я стояла с вытянутой рукой, зажмурившись, и ничего не происходило. Я чувствовала себя глупо. Беспомощно. «Давай же, — мысленно приказывала я себе. — Давай. Ты уже делала это. В кабинете. В тот день. Ты можешь. Ты должна». Но ничего не выходило. Может быть, я слишком старалась. Может быть, слишком боялась. Может быть, тот страх, что сковывал меня, был сильнее моей воли. Я уже хотела опустить руку, признать поражение, сказать Годжё, что у меня не получится... И вдруг — тепло. Слабое, едва уловимое. Оно зародилось где-то в груди и медленно, неохотно потекло вниз по руке. Я почувствовала, как кончики пальцев начинает покалывать. Я открыла глаза — и увидела, как на моей ладони загорается маленький огонёк. Крошечный, дрожащий, как пламя свечи на ветру. Он был оранжевым в центре и голубым по краям. Он был... красивым. И он был моим. Я контролировала его. — Я... я сделала это, — прошептала я, не веря своим глазам. Слёзы навернулись на глаза — не от боли, а от облегчения. От радости. От неверия. — У меня получилось! Я смогла! Ты видел?! Я смогла! — Неплохо, — Годжё кивнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Для начала. Я же говорил — ты сможешь. Ещё пару месяцев — и будешь идеальным учеником. Ну, почти идеальным. Я, конечно, всё равно буду лучше, но... — Учитель Годжо! Голос раздался откуда-то со стороны главного входа — громкий, взволнованный, почти испуганный. Он разрезал тишину полигона, как лезвие, и я вздрогнула. Резко. Всем телом. Моя концентрация — такая хрупкая, такая неустойчивая, только-только обретённая, — разбилась вдребезги в одно мгновение. Пламя на моей ладони вспыхнуло с новой, дикой силой — яркое, обжигающее, совершенно мне не подвластное. Я вскрикнула — коротко, сдавленно, — чувствуя, как жар пронзает мою собственную плоть. Боль была острой, невыносимой — она прошила ладонь насквозь, от центра к пальцам, к запястью, поднимаясь выше. Я инстинктивно, по-животному, задёргала рукой, пытаясь стряхнуть огонь, будто это была какая-то грязь, липкая паутина, от которой можно избавиться одним резким движением. Пламя наконец погасло, оставив после себя лишь дымящуюся, покрасневшую, вздувающуюся волдырями кожу и запах палёного — моей собственной плоти. Я прижала обожжённую ладонь к груди. Рефлекторно. Не думая. Просто потому что кожа горела, пульсировала болью, и единственное, что я могла сделать, — это прижать её к себе. Туда, где бешено колотилось сердце. Ближе к телу. Будто это могло унять жжение. Будто тепло моей собственной груди могло хоть как-то помочь. Но я не плакала. Нет. Я просто стояла, стиснув зубы, и пыталась дышать. Медленно. Глубоко. Боль была сильной — она пульсировала в такт сердцебиению, горячая, острая, неумолимая, — но я не хотела показывать слабость. Не перед Годжё. Не перед тем, кто только что крикнул. Я просто стояла, прижимая руку к груди, и ждала, когда мир перестанет качаться перед глазами. А потом я обернулась туда, откуда раздался крик. И замерла. Всё — боль, страх, стыд, адреналин — всё исчезло в один миг. Будто кто-то выключил звук. Будто мир вокруг меня перестал существовать. Будто сама реальность треснула и осыпалась, оставив только эту одну-единственную, невозможную картину. Остался только он. От главного входа, быстрым шагом, почти бегом, приближался парень. Высокий. Худощавый. В такой же чёрной форме, как у меня — только старше, увереннее, форма сидела на нём свободнее, привычнее. Его тёмные, почти чёрные волосы были взъерошены — то ли от бега, то ли от ветра, — и несколько прядей падали на лоб, прилипая к влажной коже. Его лицо было бледным, встревоженным, а глаза — тёмные, глубокие, такие знакомые, что у меня дыхание перехватило, — были широко распахнуты и смотрели прямо на меня. Юта Оккоцу. Я перестала дышать. Сердце пропустило удар — один, другой, — а потом забилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах. Гулкий. Быстрый. Оглушительный. Мои ноги будто приросли к земле. Рука, прижатая к груди, онемела. Я больше не чувствовала боли. Не чувствовала ожога. Не чувствовала ничего — только дикое, невероятное, всепоглощающее потрясение. Он. Здесь. Сейчас. В школе магии. В форме мага. «Этого не может быть. Не может. Не может». Мысль билась в голове, как раненый зверь, отказываясь укладываться в сознании. Юта. Тот самый Юта, с которым мы познакомились на фестивале искусств в Киото — тысячу лет назад, в другой жизни, когда всё было просто и понятно. Тот самый Юта, с которым мы бродили по выставкам, обсуждая картины и скульптуры, пока мир вокруг нас был обычным и безопасным. Тот самый Юта, с которым мы провели столько вечеров, разговаривая о живописи, о жизни, о его странной, необъяснимой печали — той самой, которую я чувствовала, но никогда не понимала до конца. Тот самый Юта, который казался мне... кем? Родственной душой? Тем, кто понимал меня без слов? Тем, кому я могла доверить всё что угодно? А теперь он стоял здесь. В школе магии. В форме мага. Как будто это было нормально. Как будто он всегда здесь был. «Он маг. Он всё это время был магом. А я... я не знала. Я ничего не знала. Все эти встречи, все эти разговоры, все эти вечера — он был магом, а я не знала. Что ещё он скрывал? Что ещё было ложью?» Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное, липкое, тёмное. Не просто растерянность — хуже. Чувство, что меня предали. Нет, не предали. Обманули. Или... или я сама обманывалась. Я ведь тоже не говорила ему. Я тоже скрывала. Но это было другое — я не знала о своей силе до того дня. Я не знала, что стану магом. А он... он знал. Он всегда знал, кто он. И никогда не говорил мне. «Кто ты теперь для меня? Ты — тот же парень, с которым я смеялась на выставках? Или ты — совершенно чужой человек, которого я никогда не знала? Ты — Юта, мой друг, почти что... почти что кто? Я не знала. Мои мысли метались, сталкивались, разбивались друг о друга. Я смотрела на него — на этого парня, которого знала столько времени, но, оказывается, не знала совсем. И я не понимала, что чувствую. Радость от того, что он здесь? Гнев от того, что он скрывал? Страх от того, что я больше не знаю, кто он? Всё смешалось в один сплошной, невыносимый ком, который подступал к горлу и мешал дышать. «Могу ли я доверять ему? Могу ли я верить тому, что он скажет? Он скрывал от меня свою суть. Свою силу. Свою жизнь. Что ещё он скрывает? Что ещё я не знаю?» Он был реальным. Слишком реальным. Я видела каждую деталь: как его грудь вздымается от быстрого дыхания — он явно бежал. Как его глаза — те самые глаза, которые я помнила так ясно, будто видела их вчера, — расширяются при виде меня. Как его шаг замедляется, будто он тоже не верит тому, что видит. Он тоже был в шоке. Он тоже не ожидал. Я видела это по его лицу — по тому, как его брови поползли вверх, как его губы приоткрылись, как он замер на мгновение, будто наткнулся на невидимую стену. Он не знал. Он действительно не знал, что я здесь. Так же, как и я не знала о нём. «Но это ничего не меняет. Он всё равно скрывал. Всё равно молчал. И я... я не знаю, что теперь делать. Я не знаю, кто он теперь для меня». — Годжо, прости, я... — начал он, но осёкся. Его взгляд упал на меня — на мою обожжённую руку, прижатую к груди, на дымящуюся кожу, на моё перекошенное от боли и шока лицо. — ...Асая? Его голос. Он произнёс моё имя. И от звука этого имени — тихого, недоверчивого, — у меня внутри всё перевернулось. В этом голосе было столько всего: узнавание, потрясение, тревога. И что-то ещё — что-то, чему я не могла дать названия. Что-то тёплое, несмотря ни на что. Но я не знала, могу ли я верить этому теплу. Не знала, настоящее ли оно. Или это очередная маска. Годжо, казалось, совершенно не заметил напряжения, повисшего между нами. Он даже не посмотрел на нас — на то, как мы застыли, глядя друг на друга, как два человека, которые только что обнаружили, что весь их мир перевернулся. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать — наверное, представить нас друг другу, пошутить, сделать какую-нибудь свою обычную дурацкую реплику, — но его телефон зазвонил. Громко. Настойчиво. Он взглянул на экран, и его лицо озарилось улыбкой. — О! Мой заказ готов! — он поднёс трубку к уху и тут же отдёрнул её. Женский голос на том конце орал так, что даже я слышала каждое слово — что-то про «безответственный придурок», «ты опять сорвал совещание» и «я тебя лично придушу». Годжё поморщился, но улыбка не исчезла. — Да ладно, Утахимэ-сан, ты успокойся, всё нормально. Да не кричи ты так, у меня сейчас ухо отсохнет. Снова крик. Годжё отдёрнул телефон, делая вид, что умирает. Он явно наслаждался этим — тем, как она злится, как кричит, как бессильна что-либо сделать. — Ладно, ладно, приду я. Всё. Только не ори больше. Если я захвачу чего-нибудь сладенького — ты успокоишься? Да, знаю, что не любишь сладкое. Но я всё равно захвачу. Ладно, всё, давай. Он сунул телефон в карман и повернулся к нам. Его улыбка стала шире — та самая, которая означала, что ему только что стало очень весело. Он посмотрел на меня, потом на Юту, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не успела разобрать. — Так, в общем, Оккоцу, это Асая. Новая студентка. Талантливая, немножко вспыльчивая, чуть не сожгла кабинет директора — но кого это волнует? Асая, это Юта Оккоцу. Самый сильный воин после меня. В бою — зверь, а так — душка. Правда, Оккоцу? Юта стоял, неловко почёсывая затылок, и его щёки чуть порозовели. Он явно не знал, что ответить на такое представление. — Ладно, — Годжё хлопнул в ладоши, и звук эхом разнёсся по полигону. — У меня дела. Вкусняшки не ждут. Оккоцу покажет тебе комнату. Познакомьтесь. Я потом приду и всё проверю. И ты, Хомура, не сожги ничего! И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий ветерок и запах одеколона. Он даже не понял. Даже не заметил. Он был слишком занят своими шутками, своим телефонным разговором, своими «вкусняшками», чтобы увидеть то, что происходило прямо перед ним. Он не заметил, как я замерла, увидев Юту. Не заметил, как Юта замер, увидев меня. Не заметил этого напряжения — густого, осязаемого, наэлектризованного, — которое повисло между нами в ту же секунду, когда наши глаза встретились. Он просто представил нас друг другу — будто мы были незнакомцами, — и убежал. А мы остались. Тишина. Глубокая, звенящая, наполненная всем, что мы не могли сказать. Я стояла, прижимая обожжённую руку к груди, и смотрела на Юту. Он стоял напротив и смотрел на меня. Между нами было несколько шагов — и целая пропасть невысказанного. Целая вечность вопросов, на которые не было ответов. «Что мне делать? Что мне говорить? Я не готова. Я не готова к этому. Я не знаю, кто он теперь. Друг? Чужой? Обманщик? Или просто парень, который скрывал правду, потому что... потому что так было нужно? Могу ли я его понять? Могу ли я его простить? Могу ли я вообще ему доверять после всего?» Он, казалось, думал о том же. Я видела это по его глазам — по тому, как он мялся, как его пальцы чуть сжимались и разжимались, как он отводил взгляд и снова возвращал его ко мне. Он тоже не знал. Он тоже не ожидал. Он тоже, наверное, гадал, что я теперь думаю о нём. Злилась ли я? Была ли я разочарована? Чувствовала ли я себя преданной? — Асая? — произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, почти недоверчиво. — Это правда ты? Я смотрела на него — на этого парня, который только что из ниоткуда возник в моей новой жизни, перевернув всё с ног на голову. Который был магом всё это время. Которого я, оказывается, совсем не знала. И я не понимала, что чувствую. Гнев? Облегчение? Радость? Всё смешалось в один сплошной, невыносимый ком. — Я, — ответила я, и мой голос дрогнул — то ли от боли в руке, то ли от чего-то совсем другого. — Не ожидала тебя здесь увидеть. — Я тоже, — он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он смотрел на меня так, будто я была загадкой, которую он не мог разгадать. — Ты поступила в школу магии. Это... неожиданно. — Так получилось, — я вздохнула, и в этом вздохе было всё: усталость, растерянность, горечь. — Но теперь я здесь. И, кажется, это надолго. Он кивнул. Его взгляд снова скользнул к моей руке — туда, где алел ожог. Он заметил. Конечно, он заметил. Он всегда всё замечал. Эта рука, которую я всё ещё прижимала к груди. Эта кожа — красная, вздувающаяся волдырями. Этот запах палёного, что всё ещё висел в воздухе между нами. — Твоя рука, — произнёс он, и в его голосе была тревога. Настоящая. Искренняя. Я не знала, могу ли я ей верить. Но она была там. — Ничего страшного, — начала я, но он уже шагнул ко мне. Медленно. Осторожно. Будто спрашивая разрешения каждым движением. Я напряглась — инстинктивно, не думая. Он был магом. Он скрывал это. Могу ли я позволить ему прикасаться ко мне? Могу ли я доверять ему? Но его пальцы уже бережно обхватили моё запястье и отвели руку от груди, открывая ожог. Я вздрогнула — не от боли, а от его прикосновения. От того самого чувства, которое я всегда испытывала рядом с ним — там, на выставках, в тех долгих разговорах. Спокойствие. Безопасность. Понимание. «Но настоящее ли это? Или я просто хочу, чтобы это было настоящим?» А потом тепло начало распространяться по моей ладони. Я почувствовала, как оно проникает под кожу, как обволакивает каждую клеточку, как... исцеляет. Боль начала отступать — медленно, неохотно, — а потом и вовсе исчезла. Ожог на моих глазах бледнел, кожа становилась гладкой, здоровой, будто ничего и не было. Я смотрела на это, широко раскрыв глаза, и не могла поверить. — Как ты... — прошептала я. — Обратная проклятая техника, — ответил он просто, и на его губах появилась лёгкая, чуть смущённая улыбка. — Полезный навык. Особенно когда рядом кто-то, кто постоянно попадает в неприятности. Он говорил так, будто ничего не изменилось. Будто мы всё ещё были теми же людьми, что и на выставках. Но всё изменилось. И мы оба это знали. Я отдёрнула руку — не резко, но достаточно, чтобы он заметил. Он заметил. Его пальцы замерли в воздухе, а улыбка дрогнула. Он всё понял. Понял, что я больше не та Асая, которая доверяла ему безоговорочно. Что между нами теперь стена. И он не знал, как её разрушить. — Спасибо, — произнесла я, и это слово прозвучало сухо. Формально. Я сама это услышала и внутренне поморщилась. Но я не могла иначе. Не сейчас. — Не надо ничего говорить, — он покачал головой, и в его голосе была та же теплота, что и раньше. Но теперь я слышала в ней ещё и грусть. — Просто будь осторожнее в следующий раз. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипают вопросы. Так много вопросов, которые я не могла не задать. Даже если ответы мне не понравятся. Даже если они сделают только больнее. Я должна была знать. Я подняла на него глаза и произнесла: — Ха. Видимо, всё-таки, значит, ты не просто ученик школы, да? — в моём голосе была та самая горькая усмешка, которая появлялась у меня каждый раз, когда я понимала, что мир снова оказался сложнее, чем я думала. — И не просто тогда на нас напали? Там, на выставке? В Киото? Я же права? Я думаю... так и есть. Верно? Юта молчал несколько секунд. Его взгляд дрогнул. Он отвёл глаза в сторону, на закатное небо, и я видела, как его челюсть сжалась, как пальцы чуть сжались в кулак. Ему было неловко. Или больно. Или и то, и другое сразу. А потом он снова посмотрел на меня — прямо, открыто, — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Вина. — На самом деле, да, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо. — Как бы так глупо ни звучало... оправдываться нет смысла. Тогда это, возможно, была моя вина. Те твари — они пришли за мной. Я был... нестабилен. Я не контролировал свою силу. И это привлекло их. Если бы я знал тогда... если бы я мог это контролировать... — он осёкся и покачал головой. — Прости. Ты могла пострадать из-за меня. И ты даже не знала. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Вот, значит, как. Та ночь. Те твари. Это всё было связано с ним. С его силой. С его проклятой энергией. И он нёс это в себе всё это время. Молча. Один. Он винил себя. За то, что случилось. За то, что я оказалась в опасности. За то, что он не смог меня защитить. «Но он защитил. Он спас меня. Я помню свет. И тепло. И его лицо надо мной. Он спас меня — и ничего не сказал. Никогда не говорил. Он просто... был рядом. На всех этих выставках. На всех этих встречах. Он был рядом, хотя мог бы просто исчезнуть. Почему? Зачем? Что я для него значу?» Я не знала. Но я знала одно: он всё ещё был здесь. Он всё ещё смотрел на меня с этой теплотой, которую я так хорошо помнила. И, может быть — только может быть, — я могла попробовать понять. Не простить. Не сразу. Но хотя бы попробовать понять. — Ты спас меня тогда, — произнесла я тихо. — Я помню только свет. И тепло. И твоё лицо надо мной, когда я очнулась. Так что хватит. Хватит винить себя. Мы оба здесь. Оба живы. И теперь... теперь мы оба знаем правду. Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Может быть, облегчение. Может быть, благодарность. А может, что-то ещё — что-то, чему я пока не могла дать названия. — Ну что ж, — он сделал шаг в сторону школьного здания и обернулся ко мне. — Пойдём, покажу тебе комнату. — А он часто так? — спросила я, догоняя его. — Постоянно, — ответил Юта с усталой обречённостью. — Привыкай. Мы шли через полигон — двое людей, которые когда-то были просто друзьями с выставок, а теперь оказались по разные стороны какой-то невидимой стены. Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли я снова доверять ему так же, как раньше. Но я знала одно: он всё ещё был здесь. И я всё ещё была здесь. И, может быть, этого было достаточно. Может быть, это было началом. Но я не могла избавиться от мысли, что теперь всё иначе. Что он — не тот Юта, которого я знала. Или, может быть, я — не та Асая, которой была раньше. Мы оба изменились. И никто не знал, что из этого выйдет. ***************************************** ❗от лица Асаи❗ Вечер медленно опускался на школьный двор, окрашивая небо в глубокие синие и фиолетовые тона. Я сидела на холодных каменных ступеньках у главного входа, обхватив колени руками, и смотрела куда-то прямо перед собой — на пустой полигон, на тёмные деревья, на закат, который уже почти догорел. Я не видела ничего из этого. Мои глаза были открыты, но взгляд был пустым. Отсутствующим. Обращённым внутрь себя. В кармане снова завибрировал телефон. Я даже не стала его доставать. Я знала, кто это. Мама. Она звонила уже третий раз за последние полчаса. Я не ответила ни на один звонок. Не потому что не хотела её слышать — наоборот, я безумно хотела. Просто... я не могла. Не могла снова врать. Не могла снова говорить ей, что всё в порядке, что я в безопасности, что со мной ничего не случилось. Потому что это была ложь. Всё было ложью. И с каждым разом врать становилось всё сложнее и сложнее. Ложь становилась тяжелее, она давила на плечи, сжимала горло, мешала дышать. Телефон затих. А потом — снова короткая вибрация. Сообщение. Я всё-таки достала его. На экране горело: «Ты как? Всё нормально? Как добралась? Нашла свою комнату? Позвони мне, пожалуйста. Я волнуюсь». И ниже — ещё одно, отправленное несколькими минутами раньше: «Асая, ответь. У тебя всё хорошо?» Я смотрела на эти слова — «всё хорошо», «всё нормально», — и чувствовала, как внутри закипает злость. Глухая, тёмная, неконтролируемая. «Всё хорошо»? Да ничего не хорошо! Всё просто ужасно! Вся моя жизнь перевернулась за несколько дней! Я чуть не сожгла кабинет директора. Я чуть не сожгла свою собственную руку. Я узнала, что парень, которому я доверяла, — маг, и я понятия не имею, кто он теперь для меня. И я не могу рассказать об этом собственной матери, потому что я должна защищать её от правды! Я сжала телефон в кулаке так сильно, что костяшки побелели, а пластик жалобно затрещал. Ещё немного — и я бы его сломала. Просто раздавила бы в руке, как... — Серьёзно, если ещё немного — ты его сломаешь. Голос раздался сзади. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Я вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, всё ещё сжимая телефон в побелевших пальцах. Из дверей школы, медленно и небрежно, спускался по ступенькам Юта. На нём была простая чёрная футболка — свободная, чуть помятая, облегающая плечи и грудь, — а поверх неё, не застёгнутая, развевалась на вечернем ветру его неизменная белая кофта. Та самая, которую он носил всегда, единственный во всей школе. Она была свободной, чуть великоватой ему, с закатанными до локтей рукавами, открывающими предплечья. Края кофты мягко колыхались при каждом его шаге, и в этом было что-то до странности уютное, домашнее. Его волосы были влажными —наверно только что вышел из душа, — и несколько тёмных прядей прилипли ко лбу и вискам. Под глазами залегли тени — следы бессонных ночей, — а взгляд был спокойным и немного уставшим. Я не стала отвечать. Даже не посмотрела на него как следует — просто отвернулась обратно, уставившись в пустоту перед собой. Мои пальцы, всё ещё сжимавшие телефон, медленно разжались. Телефон соскользнул с ладони и с глухим стуком упал на каменную ступеньку рядом со мной. Я не стала его поднимать. — Хочешь этого? — произнёс он, кивая на телефон. — ты бы осталась без связи. И тогда твоя мама волновалась бы ещё больше. — Это всё так чертовски сложно, — прошептала я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал глухо, устало. Я смотрела прямо перед собой — на тёмные деревья, на пустой полигон, на закат, который уже почти догорел. — Всё. Буквально за несколько дней моя жизнь полностью перевернулась. Я даже не знаю, что мне делать дальше. Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Тишина между нами была тяжёлой, но не враждебной. Скорее — задумчивой. А потом я услышала его шаги. Медленные, осторожные. Он не ушёл. Он подошёл ближе и опустился на ступеньки рядом со мной — не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие. Его тепло. Он не пытался прикоснуться. Не пытался утешать. Просто сел рядом — так же, как я, глядя куда-то вперёд, на тот же пустой полигон, на те же тёмные деревья. — Я понимаю тебя, — произнёс он тихо. Я горько усмехнулась. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Ты меня понимаешь? Серьёзно? — я покачала головой. — Господи. Всё было нормально, блин. Я готова была поступать. Не сразу, конечно, блин, но всё было вроде... нормально. А потом резко вся эта хрень начала происходить в моей жизни. И причём, блин, понимаешь... — мой голос дрогнул, и я зажмурилась, пытаясь сдержать подступающий к горлу ком. — Я чуть не убила своих родителей. По своей же вине. Понимаешь, Юта? Я. Чуть. Не. Убила. Своих. Родителей. Своим собственным огнём. Своей собственной силой, которую я не могла контролировать. Я стояла там и смотрела, как пламя подбирается к ним, и ничего не могла сделать. Ни-че-го. Если бы не Годжё... — я осёклась и закрыла лицо ладонями. — Господи, я не знаю, что мне дальше делать. Серьёзно. Я не знаю. Тишина. Я слышала только своё собственное дыхание — рваное, прерывистое. И его дыхание — ровное, спокойное. А потом он заговорил. Медленно. Осторожно. Будто каждое слово давалось ему с трудом. Будто он доставал их откуда-то из самой глубины — оттуда, куда он никогда никого не пускал. — Я понимаю тебя, — повторил он, и на этот раз в его голосе было что-то, чего я раньше не слышала. Не просто сочувствие. Что-то глубже. Что-то личное. Что-то, что он прятал годами. — Правда. То, что ты сейчас чувствуешь — что тебе страшно, что ты не контролируешь себя, что ты можешь навредить тем, кого любишь, — у меня было то же самое. Только... хуже. Гораздо хуже. Я подняла голову и посмотрела на него. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на тёмнеющее небо, на котором уже загорались первые звёзды. В его глазах была та самая печаль, которую я всегда чувствовала, но никогда не понимала. Та самая тень, которая пряталась за его спокойной улыбкой. Сейчас она вышла наружу — и я увидела её полностью. Глубокую. Тёмную. Древнюю. — Я создал проклятие, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как камень. — Своими собственными руками. Своей собственной болью. Своим собственным отчаянием. Я был ребёнком. Я не понимал, что делаю. Я просто... я потерял самого дорогого мне человека. И я не смог с этим справиться. Моя боль, моя печаль, моё разочарование — всё это вылилось в нечто чудовищное. Я обрёк её. Ту, кого любил больше всего на свете. Я обрёк её на гибель, на смерть, на существование против воли. Я лишил её покоя. Навсегда. Я замерла. Мои глаза расширились. Я смотрела на него — на его бледное лицо, на его сжатые челюсти, на его пальцы, стиснутые в кулак на колене, — и не могла поверить в то, что слышу. Он говорил о себе. О своём прошлом. О том, что он никогда никому не рассказывал. И он рассказывал это мне. «Господи... он создал проклятие. Он. Сам. Своими руками. Он винил себя. Всё это время он винил себя». — Я думал, что она — моё наказание, — продолжил он, и его голос стал глуше, тяжелее. В нём была такая боль, такая глубокая, застарелая боль, что у меня сердце сжалось. — Я столько лет мучился. Столько лет думал, что она наказывает меня. Что она убивает всех, кто находится рядом со мной, потому что я это заслужил. Что я — чудовище, и она — моё проклятие, моё возмездие. Но потом... — он сделал паузу и перевёл взгляд на меня. В его тёмных глазах стояли слёзы — не пролитые, но близко, — и я видела, как он борется с ними. — Потом я понял. Это был не кто-то другой. Это был я. Я, чёрт возьми, создал проклятие. Я лишил покоя самого важного мне человека. Я обрёк её на страдания. И я ничего не мог с этим сделать. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Как моя собственная боль, моя собственная вина, мои собственные страхи отступают перед его историей. Он прошёл через такое, что я даже представить не могла. И он всё ещё был здесь. Всё ещё сидел рядом. Всё ещё мог говорить об этом. — Юта... — прошептала я, но он покачал головой. — Я понимаю тебя, Асая, — произнёс он, и его голос стал твёрже. — Понимаю, каково это — винить себя. Каково это — бояться своей собственной силы. Каково это — думать, что ты монстр. Я прожил с этим годы. И я до сих пор... до сих пор иногда просыпаюсь по ночам и думаю о ней. О той, кого я потерял. О той, кого я сам обрёк на это. Но знаешь, что я понял за эти годы? — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Вина не помогает. Вина только разрушает. Единственное, что мы можем сделать, — это продолжать идти. Продолжать учиться. Продолжать контролировать свою силу, чтобы никогда больше не причинить боль тем, кого мы любим. Вот что важно. Не вина. Действие. Я молчала. Будто внутри что-то сломалось и перестало работать. Он говрил честно, искренне , и может это еще тот Юта Оккойу?. Потому что сейчас, в этот самый момент, я чувствовала что-то, чего не чувствовала уже давно. Надежду. Слабую, крошечную, но настоящую. Мы сидели на холодных ступеньках, плечом к плечу. Ночь уже полностью опустилась на школьный двор, и звёзды яркими точками рассыпались по небу. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, а ветер шелестел листвой старых деревьев. В этом молчании, в этой тишине, было что-то правильное. Что-то, что не требовало слов. — Ты научишься, — произнёс он наконец. — Я знаю. Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна. У тебя есть Годжё. У тебя есть я. И у тебя есть время. Время — это самое важное. Не торопи себя. Просто... продолжай идти. Шаг за шагом. Как я. Я кивнула, не в силах говорить. И мы остались сидеть на ступеньках — двое людей, которые когда-то были просто друзьями с выставок, а теперь делили друг с другом самую тёмную, самую болезненную часть своих душ. И в этом было что-то невероятно ценное. Что-то, что нельзя было разрушить. ******************************************** Мы сидели на ступеньках, наверное, уже час. А может, два. Время перестало иметь значение. Я уже не смотрела на телефон, не думала о пропущенных звонках, не прокручивала в голове тот ужас, что случился в кабинете директора. Всё это отошло куда-то на задний план, стало далёким и неважным. Здесь и сейчас были только холодные каменные ступеньки, тёмное небо над головой и его голос — тихий, спокойный, успокаивающий. Я сидела, обхватив колени руками и положив на них голову. Поза была почти детской — беззащитной, уютной. Где-то в глубине души я понимала, что со стороны мы, наверное, выглядим странно: двое студентов, сидящих на ступеньках посреди ночи. Но мне было всё равно. Ветер стал прохладнее, и я почувствовала, как холод пробирается сквозь тонкую ткань формы. Но уходить не хотелось. — А помнишь ту картину? — вдруг спросила я, и мои губы дрогнули в слабой улыбке. — На фестивале в Киото. Ту, что мы обсуждали целый час. Тёмную, с бурей. Ты говорил, что она гениальна, а я говорила, что это просто мазня. Юта тихо рассмеялся. Его смех был низким и грудным, и от этого звука мне стало чуточку теплее. — Я помню, — ответил он, качая головой. — Ты тогда чуть не поссорилась со мной из-за неё. Сказала, что я ничего не понимаю в искусстве. — Потому что ты говорил, что «в этой картине скрыта глубокая философия», а на самом деле там просто кто-то разлил краски и назвал это шедевром! — я усмехнулась, и усмешка вышла почти настоящей. — Я до сих пор так считаю. Это была мазня. Просто мазня. Там было огромное чёрное пятно в центре, а вокруг — хаотичные мазки серого и синего. Я ещё сказала, что это похоже на то, как если бы кто-то пролил кофе на холст и попытался вытереть его ногой. — А я говорил, что это аллегория внутренней борьбы человека с самим собой! — он драматично прижал руку к груди, изображая оскорблённого художника. — Ты просто не поняла глубины замысла! — Глубины замысла! — я фыркнула. — Там не было никакой глубины! Там была только глубина лужи, в которую этот холст нужно было выбросить! Юта расхохотался — на этот раз громче, свободнее. Его плечи затряслись, а глаза заблестели в лунном свете. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Мы оба смеялись над какой-то дурацкой картиной, которую видели сто лет назад, и это было... правильно. Это было то, чего мне так не хватало. — А помнишь, — он вдруг перестал смеяться и посмотрел на меня с каким-то особенным выражением, — как мы пошли в тот маленький музей? Не на фестивале — позже. Там была выставка старых японских гравюр. И ты застряла перед одной из них на полчаса. Я уже обошёл весь зал три раза, вернулся, а ты всё ещё стояла там. Я замерла. Он помнил. Он помнил каждую деталь. — Это была гравюра с волной, — прошептала я. — Огромной волной, которая накрывала рыбацкие лодки. И в ней было столько... движения. Столько жизни. Я не могла оторваться. — Ты тогда сказала, что хотела бы нарисовать что-то такое же, — тихо добавил он. — Что-то, от чего у людей перехватывало бы дыхание. Я запомнил это. Потому что... — он сделал паузу, и его голос стал мягче, — ...потому что ты сама смотрела на эту гравюру так, будто у тебя перехватило дыхание. И я подумал: вот человек, который действительно чувствует искусство. Не просто смотрит, а чувствует. Я опустила глаза. Его слова тронули меня глубже, чем я ожидала. Гораздо глубже. Он видел меня тогда — настоящую. Ту Асаю, которая ещё не знала о своей силе, о проклятиях, о магии. Ту, которая просто любила рисовать и мечтала о чём-то большем. — А потом, — я попыталась перевести разговор в более лёгкое русло, потому что ком в горле становился слишком плотным, — потом мы пошли есть, и ты... — Нет, — перебил он, и его лицо медленно вытянулось. — Нет, не надо. — Да! — я уже смеялась. — Ты так нервничал из-за того, что мы опоздали на последний поезд, что уронил мороженое прямо на себя! На свою белую рубашку! Огромное шоколадное пятно! Расплылось вот так, — я показала руками размер катастрофы, — по всей груди! И ты потом весь вечер ходил, прикрываясь моей сумкой, как будто это могло помочь! Как будто никто не замечал парня, который прячется за женской сумкой с розовым брелком! Юта закрыл лицо ладонью и тихо простонал. Его плечи затряслись от беззвучного смеха, а уши покраснели. — Я надеялся, что ты забыла об этом, — пробормотал он сквозь пальцы. — Я так надеялся. Я молился всем богам, чтобы этот момент стёрся из твоей памяти. — Забыть такое? Никогда! — я торжествующе ткнула пальцем в его сторону. — Это было лучшее, что я видела за весь тот вечер. Ты был похож на пингвина, который пытается спрятаться от позора. Нет, хуже — на пингвина, который украл сумку и теперь делает вид, что так и было задумано. — Я не был похож на пингвина, — возразил он, но его голос дрожал от смеха. — И сумку я не крал. Ты сама мне её дала! — Я дала тебе её, потому что на тебя было больно смотреть! Ты стоял посреди улицы с шоколадным пятном на рубашке и с таким лицом, будто мир рухнул! — Потому что это была моя любимая рубашка! — он всплеснул руками. — И я очень нервничал в тот день! Я вообще тогда постоянно нервничал. Из-за всего. Из-за силы, из-за школы, из-за... — он осёкся и отвёл взгляд. Его голос стал тише. — Из-за того, что боялся тебя потерять. Повисла пауза. Я смотрела на него и чувствовала, как моё сердце сжимается. Он боялся меня потерять. Тогда, когда мы были просто двумя людьми, которые случайно встретились на фестивале искусств. Он боялся, что если я узнаю правду — о его силе, о проклятиях, о том, кто он на самом деле, — я уйду. — Я бы не перестала, — тихо сказала я, и мой голос дрогнул. — Общаться с тобой. Даже если бы ты рассказал мне тогда. Он поднял на меня глаза. В них было что-то хрупкое, что-то, что он редко показывал. — Знаешь, — произнёс он, и его голос был низким, задумчивым, — если честно... у меня очень сложно было заводить знакомства. Друзей. У меня никогда даже особо их не было. До появления в школе. Я был... один. Всегда один. С этой силой, которую не понимал. С этим страхом, который меня душил. Я не умел разговаривать с людьми. Не умел открываться. Не умел доверять. А потом появилась ты. Он сделал паузу. Его пальцы чуть сжались на колене. — Ты была первой, кто посмотрел на меня не как на странного парня, а как на человека. Ты просто подошла и заговорила со мной — там, на фестивале. Спросила, что я думаю о картине. И я... я не знал, что ответить. Я так давно ни с кем не говорил по-настоящему. Но ты не ушла. Ты осталась. И мы проговорили несколько часов. Я помню, как шёл домой в тот вечер и думал: «Ничего себе. У меня, кажется, появился друг». Я слушала его и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от боли — от чего-то гораздо более глубокого. От понимания. От того, что он делился со мной тем, что, возможно, не рассказывал никому. — Я не хотел тебя пугать, — продолжил он. — Всем этим. Магией, проклятиями, опасностью. Ты была... ты была такой светлой, Асая. Такой живой. Ты говорила о живописи, о том, как хочешь рисовать, о своих мечтах. И я думал: если я расскажу ей правду, этот свет погаснет. Она посмотрит на меня и увидит монстра. Увидит того, кто создал проклятие. Кто не может контролировать свою силу. Кто опасен. И я не хотел, чтобы ты смотрела на меня так. Поэтому я молчал. — Юта... — прошептала я, но он покачал головой. Мы снова замолчали. Но это молчание было другим — не неловким, не напряжённым. Оно было тёплым. Наполненным. Как будто мы оба знали: что-то изменилось между нами. Что-то важное. Я опустила голову обратно на колени, чувствуя, как усталость этого бесконечного дня наконец начинает отступать. Мы говорили ещё долго — о выставках, о живописи, о смешных случаях. Вспоминали, как однажды заблудились в Киото и два часа искали дорогу к вокзалу. Как Юта пытался прочитать карту и вёл нас в противоположную сторону. Как я смеялась над ним, а он делал вид, что всё идёт по плану. Как мы в итоге нашли какой-то крошечный ресторанчик, где подавали лучший рамен в нашей жизни, и просидели там до полуночи, забыв о поездах. — Ты тогда сказал, что это был «стратегический крюк», — я усмехнулась. — Что ты специально повёл нас не туда, чтобы мы нашли это место. — Это был стратегический крюк, — с серьёзным лицом подтвердил он. — Я всё спланировал. И карту я читал правильно. Это карта была неправильная. — Карта была неправильная! — я расхохоталась. — Господи, Юта, ты невыносим! Мы смеялись, и этот смех был как бальзам на израненную душу. Он смывал напряжение, страх, боль. Оставлял только тепло. И я вдруг поняла: вот так, наверное, и должно быть. Вот так люди и выживают — держась друг за друга. Разделяя не только боль, но и смех. И тут я увидела тень. Она появилась из-за ворот школы — высокая, тёмная, двигающаяся совершенно бесшумно. Сначала я подумала, что это просто игра света, блик от фонаря. Но тень двигалась. Она приближалась. Я подняла голову и прищурилась, пытаясь разглядеть. Это был парень. Высокий, худощавый, весь в тёмном. Его волосы — чёрные, взъерошенные, — падали на лицо, скрывая черты. Одет он был в ту же форму, что и все мы, но она сидела на нём как-то иначе — более свободно, более небрежно, будто он не заботился о том, как выглядит. Его походка была ровной и спокойной, но в ней чувствовалась какая-то отстранённость. Словно весь мир вокруг него не имел значения. Словно он шёл сквозь него, не замечая. Я не знала, почему я смотрю на него. Не могла объяснить. Что-то в этом парне притягивало взгляд — и одновременно отталкивало. От него веяло холодом. Не физическим — каким-то другим, внутренним. Он приближался к ступенькам, и я не могла отвести глаз. Он прошёл мимо нас — всего в нескольких шагах. И в этот момент, на какую-то долю секунды, его взгляд встретился с моим. У меня перехватило дыхание. Его глаза были тёмными. Глубокими. И совершенно пустыми. В них не было ни интереса, ни любопытства, ни враждебности. Только холод. Только отстранённость. Так смотрят на пустое место. Так смотрят на что-то, что не заслуживает внимания. Наши взгляды были скрещены всего мгновение — одну короткую, бесконечную секунду, — а потом он просто отвёл глаза и пошёл дальше. Как будто меня не существовало. Как будто ничего не произошло. Его шаги были такими же ровными и спокойными, как и раньше. Я провожала его взглядом, пока он не скрылся за дверями школы. И только когда тяжёлая створка закрылась за ним, я поняла, что всё это время не дышала. — Кто это? — прошептала я, поворачиваясь к Юте. Мой голос прозвучал глухо, почти испуганно. — Ты видел его? Он просто... прошёл мимо. И посмотрел на меня так, будто я пустое место. Будто меня вообще нет. — А, ты про него? — Юта проследил за моим взглядом и понимающе кивнул. — Это Фушигуро. Мегуми Фушигуро. Имя ничего мне не говорило. Но что-то в том, как он его произнёс — спокойно, но с какой-то скрытой ноткой уважения, — заставило меня насторожиться. — Какой-то он... — я запнулась, подбирая слова. — Странный, что ли. Очень странный. Юта тихо усмехнулся. Но в этой усмешке не было веселья. Скорее — понимание. — Фушигуро? Конечно, он странный. Это Фушигуро. — Он пожал плечами. — Я не особо хорошо его знаю, честно говоря. Мы пересекались пару раз на тренировках, но он не из тех, кто легко идёт на контакт. Он тоже недавно здесь, как и ты. Но да... он всегда такой. Холодный. Отстранённый. Будто ему всё равно. Будто он живёт в каком-то своём мире, куда никого не пускает. — Ты с ним общался? — спросила я, всё ещё глядя на дверь, за которой скрылся этот странный парень. — Почти нет, — Юта задумался. — Он не особо разговорчив. На вопросы отвечает односложно. На тренировках держится сам по себе. Но Годжё говорит, что он сильный. Очень сильный. У него редкая техника — Десять Теней. *************************************** ❗от лица Асаи ❗(месяц назад) Прошло чуть больше недели с того дня, как Годжё впервые поставил нас в пару. Целую неделю я пыталась понять, что за человек этот Фушигуро Мегуми. И за эту неделю я не продвинулась ни на шаг. Он был загадкой. Полной, абсолютной, непроницаемой загадкой. Я пыталась заговорить с ним в столовой — он отвечал односложно, не поднимая глаз от тарелки. Я пыталась шутить — он смотрел на меня так, будто я только что рассказала самую глупую шутку в мире, и даже не пытался улыбнуться. Я садилась рядом с ним на скамейке в коридоре, надеясь хоть о чём-то поговорить, но он просто вставал и уходил, бросив короткое «мне пора». Он был как стена. Как ледяная, неприступная стена, о которую разбивались все мои попытки достучаться. Я(2 недели назад не понимала его. Совершенно. Абсолютно. И это сводило меня с ума. И вот теперь мы снова стояли друг напротив друга на тренировочном полигоне. Утреннее солнце заливало всё вокруг золотистым светом, птицы пели в кронах деревьев, казался бы почти мирным, если бы не он — этот мрачный, молчаливый парень, смотревший на меня своими тёмными, непроницаемыми глазами. — Так, — Годжё хлопнул в ладоши, и его голос разнёсся по пустому полигону. — Давайте сегодня вы тренируетесь так, чтобы отработать реальный бой. Никаких поблажек. Никаких «ой, прости, я случайно». Фушигуро, научи её хоть чему-нибудь. Она всё ещё слишком много суетится, слишком много двигается впустую. Покажи ей, как надо. — Почему ты говоришь обо мне так, будто меня здесь нет? — возмутилась я, скрещивая руки на груди. — Потому что ты слишком громкая, а я люблю тишину, — не моргнув глазом ответил Годжё. — Вперёд. Начинайте. Он отошёл к краю полигона и прислонился спиной к дереву, скрестив руки на груди. Его лицо выражало то самое выражение, которое я уже научилась распознавать: «я здесь, но меня как бы нет, делайте что хотите». Я повернулась к Фушигуро. Он стоял напротив меня — высокий, худощавый, с этим своим вечно растрёпанным видом. Чёрные волосы падали на лоб неровными прядями, и он то и дело убирал их машинальным, почти рассеянным движением. Его тёмные глаза смотрели на меня — как всегда, холодно, отстранённо, без тени интереса. Как будто я была не противником, а досадной помехой, которую нужно было просто переждать. Его лицо было совершенно непроницаемым — ни жалости, ни любопытства, ни раздражения. Ничего. Абсолютно ничего. — Ну? — произнёс он. — Чего ты ждёшь? — А ты чего ждёшь? — огрызнулась я. — Ты просто стоишь и смотришь на меня, как на пустое место! Может, ты хоть попытаешься сделать вид, что тебе интересно? — Мне неинтересно, — ответил он ровно. — Это тренировка. А не развлечение. Начинай. Я стиснула зубы и рванулась вперёд. Моя нога оттолкнулась от земли, и я бросилась на него, целясь кулаком прямо в это невозмутимое, ничего не выражающее лицо. Я хотела стереть с него это спокойствие. Хотела заставить его хоть раз — хоть на секунду — показать, что он тоже человек. Что он тоже чувствует. Но он просто качнулся в сторону. Легко. Грациозно. Моё тело пронеслось мимо, и я едва не потеряла равновесие от собственной инерции. Он не сделал ни шага назад — только чуть повернул корпус, пропуская меня, как вода пропускает брошенный камень. Его глаза даже не моргнули. Никакой реакции. Никакого удивления. Я развернулась на пятке и попыталась ударить его ногой — резко, с разворота, целясь в рёбра. Он просто поднял руку и блокировал мой удар предплечьем. Я почувствовала, как моя нога врезается в твёрдую, как сталь, руку, и боль прострелила до самого колена. Он даже не пошатнулся. Просто стоял и смотрел на меня. И в этом взгляде не было ни злости, ни раздражения, ни даже скуки. Только... пустота. Полная, абсолютная пустота. — Ты слишком сильно замахиваешься, — произнёс он. — Тратишь энергию. Тебе не нужно бить так широко. Короткий, точный удар эффективнее. — Спасибо за совет! — процедила я сквозь зубы и снова бросилась в атаку. Я пыталась достать его снова и снова. Прямые удары. Боковые. Апперкоты. Удары ногами — в корпус, по ногам, в голову. Я пыталась обмануть его — делала ложные выпады, меняла ритм, пыталась быть непредсказуемой. Но каждый раз он уходил. Не блокировал — именно уходил. Его тело двигалось с какой-то неестественной, пугающей плавностью, будто он заранее знал, куда я ударю. Будто он читал мои мысли. Он не тратил силы на защиту — он просто не давал мне себя коснуться. Как тень. Как призрак. В какой-то момент я заметила, что Годжё больше не стоит у дерева. Его не было. Он ушёл — тихо, незаметно, как всегда. Наверное, понял, что нам нужно время. Свобода. Чтобы мы научились хоть чему-то. Без его комментариев, без его вечных подколок. И я была благодарна ему за это. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имел значение только он — этот холодный, невозмутимый парень, которого я не могла понять. — Блин! — выкрикнула я, останавливаясь посреди атаки. Моё дыхание было рваным, грудь вздымалась, а руки дрожали от напряжения. — Ты можешь хоть что-нибудь сказать?! Я тут распинаюсь, пытаюсь до тебя достучаться, а ты просто... просто молчишь! Как статуя! Как камень! Ты вообще живой?! Ты хоть что-то чувствуешь?! — Я же сказал, — произнёс он всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом, — это не светская беседа. Это тренировка. Сосредоточься. — Я сосредоточена! — рявкнула я. — Но это не значит, что я должна молчать! Мы в одной команде, Фушигуро! Мы должны работать вместе! А ты даже не смотришь на меня! Ты смотришь сквозь меня, будто я — пустое место! — Я смотрю на тебя, — ответил он. — Я просто не вижу смысла в пустых разговорах. Слова не помогут тебе в бою. Действия. Только действия. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то, чего я не могла контролировать. Не просто злость — что-то глубже. Что-то, что копилось всю эту неделю. Я не понимала его. Не понимала, почему он такой. Почему он никогда не улыбается, никогда не шутит, никогда не говорит ничего лишнего. Почему он всегда один. Почему его глаза такие холодные. И эта неспособность понять его бесила меня больше всего. — Ты вообще когда-нибудь разговаривал с людьми? — выпалила я, не успев подумать. — Ну, по-нормальному? Как обычный человек? Или ты всегда такой... такой... — Какой? — он приподнял бровь — едва заметно, но я увидела. — Закрытый! Отстранённый! Будто тебе всё равно на всё! Будто ты не человек, а... а тень! Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня. И в этом молчании было что-то, отчего мои слова повисли в воздухе, как эхо. Мне вдруг стало неловко. Может быть, я перегнула. Может быть... — Ты закончила? — спросил он наконец. Я сглотнула. Моё дыхание всё ещё было рваным, но я заставила себя кивнуть. — Тогда продолжим, — произнёс он и снова встал в свободную, расслабленную позу. — Нападай. Я глубоко вздохнула и рванулась вперёд. На этот раз я попыталась ударить его по ногам — низкий, стремительный выпад, который должен был застать его врасплох. Но он просто перепрыгнул через мою ногу — легко, как через лужу, — и в тот же миг его рука метнулась вперёд. Я даже не заметила движения. Только почувствовала, как его пальцы смыкаются на моём запястье — крепко, но не грубо. Он дёрнул меня на себя, одновременно разворачиваясь, и в следующую секунду я уже летела через его плечо. Бросок. Чистый, отточенный, почти ласковый в своей точности. Мир перевернулся, и я рухнула на спину, чувствуя, как земля выбивает воздух из лёгких. Я застонала — тихо, сквозь зубы. Перед глазами плясали белые искры, а спина пульсировала болью. Он стоял надо мной. Руки скрещены. Лицо непроницаемо. — Ты оставляешь открытой правую сторону, — произнёс он. — Когда бьёшь по ногам, ты наклоняешься вперёд и открываешь плечо. Этого достаточно для захвата. Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как во мне борются два чувства. Ярость — жгучая, горячая, от того, что он снова меня победил. И... что-то ещё. Что-то, похожее на уважение. Он был силён. Невероятно силён. И он не издевался надо мной — он действительно учил. Просто по-своему. Грубо. Холодно. Без лишних слов. — Вставай, — произнёс он. Я медленно поднялась, потирая ушибленное плечо. Мои мышцы горели, но я снова встала в стойку. Он смотрел на меня, и на этот раз в его взгляде было что-то новое. Не сочувствие. Нет. Скорее... ожидание. Будто он ждал, что я сделаю дальше. — Господи, — прошептала я. — Почему ты такой... такой грубый? Я думала, что мы в одной команде. Что мы должны помогать друг другу. А ты... — Я помогаю, — перебил он. — Если бы я не был груб, ты бы не научилась. В реальном бою никто не будет с тобой церемониться. Никто не будет ждать, пока ты соберёшься с мыслями. Никто не будет тебя жалеть. Поэтому я не жалею. Это и есть помощь. Я замолчала. Его слова были резкими, но... справедливыми. Он не хотел меня обидеть. Он просто... не умел по-другому. Или не хотел. Кто его разберёт. — Ладно, — произнесла я, выпрямляясь и встряхивая руками. — Тогда продолжим. Я ещё не закончила. Он чуть склонил голову набок, и мне показалось — или нет? — что уголки его губ дрогнули. Почти улыбка. Почти. — Хорошо, — ответил он. — Тогда защищайся. И мы снова бросились друг на друга. **************************************** ❗2 недели назад❗ Четвёртая неделя тренировок с Фушигуро стала для меня адом. В буквальном смысле. Годжё сказал ему: «Не жалей её, гоняй как следует». И он воспринял эти слова буквально. Слишком буквально. Каждая тренировка превращалась в избиение. Он не давал мне поблажек — ни одной. Он бросал меня через плечо так, что спина гудела до самого вечера, а перед глазами вспыхивали белые искры. Он ставил подсечки, от которых я рушилась на мат, чувствуя, как зубы клацают от удара, а воздух вырывается из лёгких с глухим, беспомощным стоном. Он блокировал мои удары с такой силой, что предплечья покрывались синяками — тёмно-фиолетовыми, расплывающимися, болезненными. К концу дня я чувствовала себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно — кое-как, на живую нитку, не заботясь о том, чтобы всё встало на свои места. Но хуже всего было не это. Хуже всего было его лицо. Абсолютно спокойное. Абсолютно невозмутимое. Ни тени сочувствия. Ни капли сожаления. Он смотрел на меня сверху вниз — на мои дрожащие руки, на мои подгибающиеся колени, на моё перекошенное от боли лицо — и говорил: «Вставай. Это ещё не всё». Его голос был ровным, как линия горизонта. В нём не было ни злости, ни жалости, ни участия. Только констатация факта. Как будто я была не человеком, а тренировочным манекеном. Как будто моя боль ничего не значила. Как будто я была просто... расходным материалом. И однажды вечером, лёжа в кровати и чувствуя, как ноет каждая клеточка моего тела, как пульсируют синяки на рёбрах и плечах, как саднит кожа на костяшках, я приняла решение. Я смотрела в потолок, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и внутри меня закипало что-то горячее, тёмное, решительное. Хватит. Хватит быть грушей. Хватит терпеть. Я отомщу ему. Не злобно, не жестоко — но так, чтобы он запомнил. Так, чтобы он понял: я не просто тренировочный манекен. Я — Асая Хомура, и со мной нельзя обращаться как с пустым местом. У меня есть гордость. У меня есть чувства. И у меня есть план. План созрел не сразу. Я перебирала варианты, лёжа в темноте и слушая, как за окном стрекочут сверчки. Подсыпать что-то в еду? Слишком низко. Спрятать его оружие? Скучно — он всё равно найдёт. Подкараулить в коридоре и вылить на него воду? Уже было — он сам облил меня на прошлой неделе, и я до сих пор помнила этот ледяной шок. Нужно было что-то другое. Что-то, что ударит по его драгоценному, непробиваемому самолюбию. Что-то, что выведет его из этого состояния вечного ледяного спокойствия. Что-то, что заставит его хоть раз — хоть на секунду — потерять контроль. И тут я вспомнила. Он ненавидел розовый цвет. Абсолютно. До скрежета зубов. До дрожи в пальцах. Я узнала это случайно, когда Нобара принесла в класс розовые заколки — блестящие, с крошечными стразами, совершенно нелепые — и предложила всем примерить. Все согласились — даже Панда, который нацепил заколку на ухо и гордо прохаживался по классу. Фушигуро тогда посмотрел на них так, будто это были не заколки, а ядовитые змеи, и коротко бросил: «Убери это от меня». В его голосе было столько искреннего, неподдельного отвращения, что я запомнила этот момент навсегда. С тех пор я хранила эту информацию как бесценное сокровище, как секретное оружие, которое ждало своего часа. И сегодня этот час настал. Я проснулась на рассвете, когда вся школа ещё спала. Небо за окном было бледно-серым, с первыми проблесками розового на горизонте. В коридорах стояла глубокая, ватная тишина — только где-то далеко тикали старые часы да ветер шелестел листвой за окнами. Я прокралась по пустым коридорам, чувствуя себя воровкой, шпионкой, диверсантом. Моё сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели от волнения, но я не останавливалась. Я спустилась в подвал, где хранились старые вещи для школьных мероприятий, и нашла то, что искала: огромный пакет с розовой краской. Ярко-розовой. Той самой, которой красили декорации для прошлогоднего школьного спектакля — какой-то дурацкой постановки про принцессу и дракона. Краска была густой, маслянистой и, судя по запаху, совершенно несмываемой. Она пахла химией и детством, и этот запах щекотал ноздри, пока я тащила пакет вверх по лестнице. Тренировочный зал встретил меня тишиной и пустотой. Высокие окна пропускали первые робкие лучи солнца, и они ложились на деревянный пол длинными золотыми полосами, в которых танцевали пылинки. Всё здесь было знакомым — маты, на которых я падала десятки раз; стены, в которые я врезалась спиной; потолок, на который я смотрела, лёжа на полу и пытаясь отдышаться после очередного броска. И посреди всего этого, на специальной подставке, лежало его оружие. Тонфа. Две идеально отполированные, тёмные, грозные тонфа, которые он всегда носил с собой. Его гордость. Его верные спутницы в каждом бою. Я смотрела на них, и в моей груди разгоралось странное, мстительное, почти злорадное предвкушение. Я открыла банку с краской. Запах стал сильнее — резкий, химический, от которого слезились глаза. Я окунула туда кисть — широкую, грубую, оставшуюся от тех самых декораций, — и принялась за работу. Я красила медленно, тщательно, с каким-то почти медитативным наслаждением. Каждый сантиметр. Каждую выемку. Каждую царапину на дереве, оставленную прошлыми боями. Розовый цвет ложился на тёмное дерево жирными, блестящими мазками, превращая грозное оружие в нечто совершенно нелепое. Когда я закончила, тонфа блестели в утреннем свете, как две гигантские конфеты. Как реквизит из мультфильма. Как сама нелепость, обретшая физическую форму. Они были прекрасны. В самом ужасном, в самом издевательском смысле этого слова. Я отступила на шаг, любуясь своей работой. Мазки получились немного неровными — где-то краска легла гуще, где-то тоньше, — но в этом была своя прелесть. Своя эстетика. Я представила его лицо, когда он это увидит, и не смогла сдержать улыбки. Широкой, довольной, почти злорадной улыбки. За все синяки. За все «вставай». За всё. Я спряталась за трибунами — туда, где хранились старые маты и спортивный инвентарь. Здесь было темно и пыльно, пахло резиной и старой кожей. Я забралась в самый дальний угол, села на пол, обхватив колени руками, и стала ждать. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони стали влажными от волнения. Я знала, что он придёт — он всегда приходил на тренировку первым, за пятнадцать минут до начала. Он был пунктуален до тошноты. До скрежета зубов. И я не ошиблась. Ровно в восемь утра дверь открылась. Звук был тихим — просто щелчок ручки, просто скрип петель, — но для меня он прозвучал как удар грома. Я затаила дыхание, вжимаясь в стену. Он вошёл. Я не видела его — только слышала шаги. Размеренные. Уверенные. Те самые шаги, которые я слышала каждое утро. Он прошёл несколько метров и остановился. Тишина. Долгая. Звенящая. Я слышала только своё сердце — гулкое, быстрое, оглушительное. Почему он молчит? Почему не двигается? Я осторожно выглянула из-за трибун — ровно настолько, чтобы увидеть его спину. Он стоял перед подставкой, где лежало его оружие. Стоял неподвижно. Как статуя. Его спина была прямой, плечи напряжены, а руки безвольно висели вдоль тела. Я видела, как его пальцы — те самые пальцы, которые столько раз сжимали эти тонфа, — медленно, очень медленно сжимаются в кулаки. Я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях, как побелели костяшки. Он не говорил. Не кричал. Просто стоял и смотрел. И в этом молчании было что-то гораздо более пугающее, чем в любом крике. Что-то, отчего моя улыбка начала медленно сползать с лица. — Что, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал так, будто он не мог поверить своим глазам, будто сама реальность только что предала его, — это. Такое. Я зажала рот ладонью, пытаясь сдержать нервный смех. Его тонфа — его драгоценные, идеально отполированные тонфа — были розовыми. Ярко-розовыми. Как сладкая вата на ярмарке. Как единорожья отрыжка. Как само воплощение нелепости. Капли краски ещё не до конца высохли и блестели в утреннем свете, и от этого оружие казалось влажным, почти живым. — Хомура, — его голос стал ниже, опаснее. Он ещё не видел меня, но уже знал. Конечно, он знал. Кто ещё в этой школе мог сделать такое? Только я. — Я знаю, что ты здесь. Выходи. Я не двигалась. Затаила дыхание. Может быть, он просто догадывается? Может быть, уйдёт? Может быть, если я буду сидеть очень тихо... — Я чувствую твой запах, — произнёс он, и я мысленно выругалась. Чёртов шампунь. Чёртова карамель. Вечно меня выдаёт. — Ты за трибунами. Выходи. Сейчас же. Я медленно, очень медленно вылезла из своего укрытия. Мои ноги дрожали, а сердце колотилось так, будто я только что пробежала десять кругов по полигону. Он стоял посреди зала, держа в одной руке розовую тонфа, и смотрел на меня. И в этом взгляде — о, в этом взгляде было всё. Ярость. Неверие. Обещание мучительной и неизбежной расплаты. Его пальцы, сжимавшие оружие, побелели так, что, казалось, ещё немного — и дерево треснет. Желваки на скулах заходили ходуном. Его глаза — тёмные, глубокие, обычно такие спокойные — сейчас горели. В них был огонь. Настоящий, живой, обжигающий огонь. — Привет, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, но он предательски дрогнул на последнем слоге. — Как спалось? — Ты, — он шагнул ко мне, и я инстинктивно попятилась, чувствуя, как воздух между нами накаляется, — покрасила моё оружие. В розовый. Цвет. — Ну, технически — да, — я отступала к двери, и каждое слово давалось мне с трудом, потому что сердце колотилось где-то в горле, а адреналин пульсировал в висках. — Но посмотри на это с другой стороны! Розовый — это цвет страсти! Цвет энергии! Цвет... цвет... — Ты покрасила, — он сделал ещё шаг, и его голос стал громче, в нём зазвенела сталь, — мои тонфа. В розовый. Ты знала, что я ненавижу розовый. Ты специально это сделала. — Специально? — я уже стояла у двери, нашаривая ручку за спиной дрожащими пальцами. — Ну что ты! Это был... это был художественный эксперимент! Я хотела добавить красок в твою жизнь! Ты такой мрачный, такой серьёзный, ты никогда не улыбаешься, ты смотришь на всех так, будто они тебя раздражают — я подумала, может, яркий цвет поднимет тебе настроение? Розовый — он жизнерадостный! Он вдохновляет! Он... — Хомура, — перебил он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего у меня волосы встали дыбом, а по спине пробежал холодок, — если ты сейчас же не перестанешь болтать и не примешь свою участь, я заставлю тебя бегать круги до самой ночи. А потом — ещё. И ещё. До рассвета. — Моя участь? — я нервно хихикнула, и смех вышел каким-то сдавленным, почти истеричным. — Звучит зловеще. Очень зловеще. А можно я выберу другую участь? Более... гуманную? Более милосердную? Ту, где я остаюсь в живых? — Нельзя. — Тогда... — я рванула дверь и бросилась в коридор, — ...попробуй догони! Я бежала так, как никогда в жизни не бегала. Мои ноги несли меня по коридору, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен. Сердце колотилось в горле — гулко, быстро, оглушительно. Дыхание было рваным, прерывистым, но я не останавливалась. За моей спиной раздавался топот его шагов — тяжёлый, быстрый, безжалостный. Я слышала его дыхание — оно было яростным, но при этом пугающе ровным. Он не устал. Он не запыхался. Он был охотником, а я — его добычей. — Хомура! — его голос разнёсся по коридору как раскат грома, отражаясь от стен и настигая меня, куда бы я ни бежала. — Остановись! Это бессмысленно! Я всё равно тебя догоню! — Это не бессмысленно! — крикнула я через плечо, сворачивая за угол и едва не врезаясь в стену. — Это вопрос принципа! Ты меня мучил четыре недели! Четыре недели, Фушигуро! Ты бросал меня через плечо так, что у меня до сих пор спина болит! Ты ставил подсечки, от которых я падала лицом в мат! У меня всё тело в синяках — вот здесь, и здесь, и здесь! — я на бегу ткнула пальцем в плечо, в рёбра, в бедро. — Посмотри на меня — я ходячий синяк! Синяк с ногами! Коллекция синяков, которая научилась ходить! И ты думал, что это сойдёт тебе с рук?! — Это называется тренировка! — он уже нагонял меня, я слышала его шаги всё ближе, и от этого по спине бежали мурашки. — Это называется садизм! — я взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и хватаясь за перила, чтобы не упасть. — Ты хоть раз сказал мне что-то ободряющее?! Хоть раз похвалил?! Хоть раз посмотрел на меня не как на пустое место, а как на человека?! Нет! Ты просто смотрел этим своим ледяным взглядом и говорил «вставай»! Как будто я не человек, а боксёрская груша! Как будто моя боль ничего не значит! — Я учил тебя! — его голос был уже совсем рядом, буквально за моей спиной. — Ты меня мучил! Есть разница! Огромная разница! И ты... Я не договорила. Потому что, оглянувшись на бегу, я увидела его лицо. Оно было уже не холодным. Не отстранённым. В его глазах горел настоящий, живой, обжигающий гнев. И от этого зрелища у меня перехватило дыхание. Я добилась своего. Я пробила его броню. И теперь... теперь мне оставалось только выжить. Я рванула в боковой коридор — туда, где находились пустые классы. Мои лёгкие горели, ноги подкашивались, но я не могла остановиться. Не сейчас. Я дёрнула первую попавшуюся дверь — заперто. Вторую — заперто. Третья поддалась. Я влетела в тёмный класс, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. В классе было темно и тихо. Пахло мелом и старой бумагой. Парты стояли ровными рядами, и только тусклый утренний свет пробивался сквозь щели в задёрнутых шторах. Я замерла, прижавшись спиной к холодной двери, и пыталась отдышаться. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно на другом конце школы. Ладони были влажными, а колени дрожали. Я слышала его шаги в коридоре — они замедлились. Он знал, что я где-то здесь. Он шёл медленно, размеренно, и каждый его шаг отдавался в моей груди ударом сердца. Шаги затихли прямо перед дверью. Тишина. Глубокая. Звенящая. Я затаила дыхание, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Может быть, он не знает, в каком я классе? Может быть, пройдёт мимо? Может быть... Дверная ручка дрогнула. Моё сердце пропустило удар. Я отдёрнулась от двери и заметалась по классу, ища укрытие. Под парту? Слишком заметно. За шкаф? Не влезу. Взгляд упал на окно — большое, с широким подоконником. Я рванулась к нему. Распахнула створку, впуская в класс холодный утренний воздух, и уже занесла ногу над подоконником... Дверь распахнулась. Я замерла. Медленно, очень медленно обернулась. Он стоял в проёме. Его силуэт был тёмным на фоне светлого коридора, и я не видела его лица — только очертания плеч, только сжатые кулаки, только розовую тонфа в его правой руке. Он шагнул в класс, и дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком. Свет из коридора исчез, и мы остались в полумраке. Я стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник. Ветер трепал мои волосы, холодил разгорячённое лицо. За окном был второй этаж — высоко, но не смертельно. Я могла бы спрыгнуть. Могла бы попытаться. Но мои ноги не двигались. Потому что его глаза — его глаза приковали меня к месту. Он смотрел на меня. И в этом взгляде не было ни холода, ни отстранённости. Только гнев. Чистый, концентрированный, обжигающий гнев. Его зрачки были расширены, челюсть сжата, а пальцы, сжимавшие тонфа, побелели. Он был зол. По-настоящему зол. И от этого зрелища у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Я добилась своего. Я пробила его броню. Но сейчас, глядя в эти горящие глаза, я уже не была уверена, что это была хорошая идея. — Попалась, — произнёс он, и его голос был низким и хриплым, полным с трудом сдерживаемой ярости. Я сглотнула. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, вцепившиеся в подоконник, дрожали. Я не знала, что делать. Бежать? Он был быстрее. Драться? Он был сильнее. Просить пощады? Он не знал, что это такое. Я стояла, прижавшись к подоконнику, и смотрела на него. А он смотрел на меня. И между нами, в этом полумраке пустого класса, повисло что-то невысказанное. Что-то, что изменилось за эти четыре недели. Что-то, чему я не могла дать названия. ***************************************** Я стояла, прижавшись спиной к холодному подоконнику, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — гулко, быстро, оглушительно. За окном занимался рассвет, заливая небо розовым и золотым, но мне было не до красоты. Вся моя смелость, весь мой боевой настрой, всё моё злорадное торжество — всё исчезло в один момент, стоило ему переступить порог этого класса. Он стоял в дверях — и я видела его таким, каким никогда раньше не видела. Его чёрные волосы, обычно аккуратно спадающие на лоб, сейчас были взъерошены — то ли от бега, то ли от того, что он в ярости проводил по ним рукой, и теперь они торчали в разные стороны непослушными, влажными от пота прядями. Несколько прядей прилипли ко лбу и вискам. Его лицо раскраснелось после погони — на скулах горел румянец, а на лбу блестели капельки пота. Грудь тяжело вздымалась и опускалась под тканью формы, которая была расстёгнута на верхнюю пуговицу — он никогда не расстёгивал её, никогда, — и воротник теперь свободно свисал, открывая шею. Рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья — сильные, с проступающими венами, напряжённые. Но страшнее всего были его глаза. Тёмные, глубокие, они смотрели на меня с таким гневом, какого я никогда раньше не видела. Не холодным, не отстранённым — настоящим, обжигающим, пульсирующим. Его зрачки были расширены, брови сведены к переносице, а челюсть сжата так, что желваки ходили на скулах. Он был зол. По-настоящему зол. И от этого зрелища у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Я попятилась назад, пока моя спина не упёрлась в подоконник. Отступать было некуда. За окном — второй этаж. Впереди — он. — Фушигуро, — произнесла я, и мой голос прозвучал гораздо тише, чем мне хотелось бы, — правда, я... я просто... Ты же добрый, да? В глубине души? Где-то очень глубоко? Может, настолько глубоко, что даже ты сам не знаешь, но... — Вот ты уже делаешь пакости, — перебил он, и его голос был низким и хриплым после бега, полным с трудом сдерживаемой ярости, — серьёзно, Хомура. Сколько можно? Ты невнимательная. Не слушаешь, что тебе говорят. Всё время опаздываешь. Делаешь всё неправильно. Так ещё и эту фигню сейчас вытворяешь. — Он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила, хотя отступать было уже некуда. — Что это вообще за фигня, тебе не кажется? Тот инцидент в душе, серьёзно? А теперь это? По-моему, ты уже слишком обнаглела и ведёшь себя вальяжно. Слишком вальяжно. Я заметалась вдоль подоконника, пытаясь найти путь к отступлению. Дверь была за его спиной. Окно? Слишком высоко. Я метнулась в сторону, пытаясь обойти его по дуге, но он просто сместился, перекрывая мне путь. Я рванулась к партам — нырнула между рядами, чувствуя, как плечо задевает край столешницы, как стул с грохотом отлетает в сторону. Я оказалась по одну сторону парт, он — по другую. Между нами были эти шаткие деревянные барьеры — жалкая преграда, которая, возможно, даст мне ещё несколько секунд жизни. — Фушигуро, — выдохнула я, хватаясь за спинку стула, как за спасательный круг, — правда. Я просто хотела пошутить. Понимаешь? Шутка. Розыгрыш. Ты такой серьёзный, такой мрачный, я подумала — может, тебе нужно что-то... яркое? Что-то, что разбавит этот твой тёмный стиль? Я нашла для тебя новый цвет! Он тебе идёт! — Мне было прекрасно и в моём тёмном стиле, — процедил он, и его пальцы сжались в кулаки, — без этих ненужных лишних оттенков. — Но ты такой хмурый! — я переместилась влево, и он зеркально повторил моё движение, не давая мне обойти парты. — Ты всегда такой серьёзный! Ты никогда не смеёшься, никогда не шутишь, ты смотришь на всех так, будто мы тебя раздражаем! Я просто хотела... хотела, чтобы ты хоть раз улыбнулся! Или засмеялся! Или хотя бы перестал быть таким занудным! — Я не занудный, — отрезал он. — Ты самый занудный человек из всех, кого я знаю! — выпалила я. — И именно поэтому я... Я не договорила. Вместо этого я резко толкнула стул — он с грохотом полетел в сторону Фушигуро, заставляя его на мгновение отшатнуться, — и в ту же секунду рванула вперёд. Моё тело двигалось на чистом адреналине. Я обогнула парты, проскользнула мимо него — так близко, что почувствовала жар его тела, почувствовала движение воздуха от его руки, которая метнулась ко мне, — и его пальцы прошли буквально в миллиметре от моего плеча. Я почти вырвалась. Почти. Дверь была прямо передо мной — старая деревянная дверь с блестящей медной ручкой. Я протянула к ней руку. Мои пальцы уже коснулись холодного металла... Но открыть не успела. Его ладонь с грохотом впечаталась в дверь прямо над моей головой, захлопывая её обратно. Я вздрогнула всем телом. Вторая его рука легла на дверь с другой стороны от моего лица, и я оказалась в ловушке — между ним и стеной, между его руками, между его дыханием и собственным бешено колотящимся сердцем. Он нависал надо мной — высокий, запыхавшийся, злой. Его ладони упирались в дверь по обе стороны от моей головы, отрезая все пути к бегству. Его тело было так близко, что я чувствовала исходящий от него жар — горячий, обжигающий, заполняющий всё пространство между нами. Он тяжело дышал, и его дыхание касалось моего лица — тёплое, частое, сбивчивое. Я видела, как бьётся жилка на его шее — быстро, неровно. Видела, как вздымается и опадает его грудь под расстёгнутой формой. Видела каплю пота, что скатилась с виска, пробежала по скуле и исчезла где-то за воротником. Между нашими лицами оставалось расстояние меньше ладони. Может быть, даже меньше. Я чувствовала его запах — смесь утренней свежести, пота и чего-то ещё, чего-то, что я не могла определить, но от чего у меня кружилась голова. Его глаза — тёмные, глубокие, — смотрели прямо на меня, и в них больше не было ни холода, ни отстранённости. Только гнев. Только раздражение. И что-то ещё — что-то, отчего мои щёки начали медленно краснеть, а ладони — потеть. — Теперь, — произнёс он, и его голос был низким и хриплым, полным того самого гнева, который он больше не пытался скрыть, — ты точно попалась. Больше бежать некуда. Я смотрела на него снизу вверх, вжавшись спиной в холодную дверь, и не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Не могла ничего. Только стоять и чувствовать, как его дыхание касается моих губ — горячее, частое, почти интимное. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен его слышать. Должен чувствовать, как дрожат мои колени, как побелели пальцы, вцепившиеся в край формы. Он не прикасался ко мне. Его руки всё ещё упирались в дверь, а тело было в нескольких сантиметрах от моего. Но эта близость — эта невозможная, обжигающая близость — действовала на меня сильнее любых прикосновений. Я чувствовала его каждой клеточкой своего тела. Чувствовала жар, исходящий от его кожи. Чувствовала его гнев — всё ещё пульсирующий, но уже немного утихший, сменяющийся чем-то другим. Чем-то, чего я не могла понять, но что заставляло моё сердце биться ещё быстрее. — Ты хоть понимаешь, — произнёс он, и его голос прозвучал уже тише, но в нём всё ещё звенела та самая сталь, — что ты натворила? Ты покрасила моё оружие. Ты убегала от меня по всей школе. Ты заставила меня бегать, как идиота, за тобой по этажам. И это не первый раз, Хомура. Тот случай в душе — я ведь тогда ничего не сказал. Подумал: случайность. Но теперь я вижу — ты просто не можешь без этого. Ты специально выводишь меня из себя. Специально делаешь всё, чтобы я сорвался. — Я... — начала я, но слова застряли в горле. — Ты невнимательная, — продолжал он, и его глаза впились в мои, — ты не слушаешь, что тебе говорят. Ты всё время опаздываешь. Ты делаешь всё неправильно. А теперь ещё и это. Что это вообще за фигня, Хомура? Тебе не кажется, что ты переходишь все границы? Я молчала. Мои щёки горели, а сердце колотилось где-то в горле. Он был прав. Я действительно переходила границы. Я действительно делала всё, чтобы вывести его из себя. Но не потому, что хотела навредить. А потому что... потому что... — Я просто хотела, чтобы ты заметил меня, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он замер. Его глаза расширились — всего на мгновение, но я увидела. Увидела, как что-то дрогнуло в его взгляде. Как гнев на секунду уступил место чему-то другому. Чему-то, похожему на... удивление? Растерянность? Я не знала. — Заметил? — переспросил он, и его голос прозвучал глуше. — О чём ты? Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что я не знала, что сказать. Не знала, как объяснить ему то, что я сама не до конца понимала. Зачем я устроила этот розыгрыш? Зачем покрасила его оружие? Зачем бегала от него по всей школе, смеясь как дура? Я хотела его внимания — да. Я хотела, чтобы он заметил меня — да. Но как сказать это вслух? Как признаться в этом, не выглядя при этом полной идиоткой? Я стояла, прижатая к двери, и чувствовала себя загнанной в угол. В прямом смысле. Он нависал надо мной — высокий, запыхавшийся, с этим своим вечно непроницаемым лицом. Его ладони всё ещё упирались в дверь по обе стороны от моей головы. Его тело всё ещё было так близко, что я чувствовала жар, исходящий от него. Не просто тепло — настоящий, обжигающий жар, который проникал сквозь одежду, сквозь кожу, куда-то глубоко внутрь, заставляя моё сердце биться быстрее. Я чувствовала его грудную клетку — твёрдую, рельефную, — прижатую к моей. Чувствовала его бёдра — они почти касались моих, и от этого по моему телу бежали мурашки. Чувствовала его запах — смесь утренней свежести, пота и чего-то ещё, чего-то, что я не могла определить, но от чего у меня кружилась голова. Его лицо было в каких-то жалких сантиметрах от моего. Я видела каждую деталь: тёмные брови, чуть сведённые к переносице; длинные ресницы, на которых ещё дрожали капельки пота; острые скулы, раскрасневшиеся после бега; и глаза — эти бесконечно глубокие, тёмные глаза, которые смотрели прямо на меня. Он всё ещё был зол — я видела это по тому, как напряжена его челюсть, как ходят желваки на скулах, как его пальцы, упирающиеся в дверь, побелели от напряжения. Но в этой злости было что-то ещё. Что-то, чего я не могла понять. И вдруг — будто что-то щёлкнуло внутри меня — мой взгляд дрогнул. Всего на мгновение. На одно короткое, бесконечное мгновение. И скользнул вниз. К его губам. Я не хотела этого. Не планировала. Это вышло само собой — рефлекторно, как вдох, как удар сердца. Будто что-то внутри меня, какая-то неведомая сила, дёрнула за невидимую нить и заставила посмотреть. Его губы были чуть приоткрыты после бега — он всё ещё не восстановил дыхание. Сухие, с крошечной, едва заметной трещинкой на нижней — наверное, он прикусывал её, когда злился. Я видела их так близко, так отчётливо, что у меня перехватило дыхание. И в этот момент — в этот крошечный, ничтожный миг — в моей голове пронеслась мысль. Дикая. Незваная. Абсолютно, совершенно неуместная. Мысль о том, какие его губы на вкус. Какие они на ощупь — мягкие или жёсткие? Тёплые или горячие? Что я почувствую, если они коснутся моих? Я представила это — всего на долю секунды, — и моё сердце забилось так, будто я всё ещё бежала от него по коридорам. Представила, как он наклоняется ближе — ещё ближе, чем сейчас, — как исчезают последние сантиметры между нами, как его дыхание смешивается с моим... И тут меня будто ударило током. Что я делаю? О чём я думаю?! Это же Фушигуро! Тот самый Фушигуро, который бесит меня до скрежета зубов, который смотрит на меня как на пустое место, который говорит мне «вставай» и «ты делаешь всё неправильно», который только что сказал, что ему всё равно! Тот самый холодный, отстранённый, невозмутимый зануда, который никогда не улыбается и никогда не говорит ничего лишнего! О ком я только что подумала в таком... в таком ключе?! Я резко отогнала эту мысль, будто отдёрнула руку от раскалённой плиты. Стыд — дикий, обжигающий, невыносимый — затопил меня с головой. Мои щёки вспыхнули так, что я почувствовала жар до самых кончиков ушей, до корней волос, до шеи. Я хотела провалиться сквозь землю. Хотела исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Как я могла? Как я вообще посмела подумать о таком? О нём? О человеке, который меня бесит? Который меня раздражает? Который... Я судорожно подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Он смотрел мне прямо в глаза. Чётко. Пристально. Его тёмные, глубокие зрачки были прикованы к моим, и в них было что-то, отчего моё сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой. Он видел. Он видел, куда я только что смотрела. Видел этот глупый, рефлекторный, совершенно неконтролируемый взгляд. Видел, как мои щёки залились краской. Видел мой стыд, моё смятение, мою панику. Он всё видел. И он молчал. Просто стоял и смотрел на меня — прямо, не отводя глаз. Его лицо было всё таким же непроницаемым, но в глубине его зрачков — я могла поклясться — мелькнуло что-то. Что-то, отчего воздух между нами стал ещё гуще, ещё горячее. Я не могла понять, что это. Удивление? Любопытство? Или, может быть, что-то ещё — что-то, что он сам не хотел признавать? Я хотела закричать. Хотела вырваться. Хотела сказать что-то — хоть что-то, — чтобы разорвать эту невыносимую, обжигающую тишину. Но мои губы не слушались. Мои руки не двигались. Я просто стояла — прижатая к двери, запыхавшаяся, с бешено колотящимся сердцем, — и смотрела на него, чувствуя, как с каждой секундой проваливаюсь всё глубже в эту пучину стыда и смятения. Он был слишком близко. Его тело — твёрдое, горячее, — всё ещё прижимало меня к двери. Его дыхание всё ещё касалось моих губ. И я ненавидела его. Ненавидела за то, что он был здесь. За то, что он смотрел на меня так. За то, что он заставлял меня чувствовать то, что я не хотела чувствовать. Но больше всего я ненавидела себя — за то, что не могла отвести взгляд.