37 глава:"Тепло его пальцев "

❗от лица автора❗ Она не поняла, как здесь оказалась. Только что — секунду назад — она стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу старого дуба, и ледяной палец Махито зависал в миллиметре от её виска. Она зажмурилась, ожидая касания, которое перекроит душу, как кусок глины. А потом что-то рвануло её изнутри — не физически, глубже. Словно кто-то схватил её за саму суть и выдернул из реальности, как рыбу из воды. Воздух вылетел из лёгких. Вкус дыма и старой крови ударил в горло. Перед глазами вспыхнула тьма — плотная, удушливая, не та, что бывает, когда закрываешь глаза, а другая: древняя, голодная, живая. Она чувствовала, как чужая, обжигающе-холодная энергия проносится сквозь неё, протаскивая сквозь пространство. А потом тьма расступилась, и Асая рухнула на колени на пол — твёрдый, холодный, как надгробный камень. Первое, что ударило в сознание — запах. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Запах старой крови и древних костей, пропитавший каждый дюйм этого места. Он проникал в ноздри, оседал на языке, забирался в горло, и Асаю замутило. Желудок сжался в спазме, горло перехватило, и ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы подавить рвотный позыв. Дышать приходилось через раз — мелкими, поверхностными вдохами. Под ладонями, упёртыми в пол, было что-то гладкое и холодное. Она опустила взгляд — и увидела, что опирается на человеческий череп. Его пустые глазницы смотрели прямо на неё, челюсть застыла в вечном беззвучном крике. Асая отдёрнула руку так резко, что пошатнулась, едва не рухнув лицом в груду костей. Медленно, превозмогая дрожь в коленях, она поднялась. Каждое движение отдавалось болью в израненных мышцах, но она заставила себя выпрямиться. И осмотрелась. Огромный зал, уходящий вверх и теряющийся в клубящейся тьме. Своды настолько высоки, что их не видно — только алые всполохи выхватывают из мрака очертания костяных арок. Стены, сложенные из костей. Огромных, древних, пожелтевших от тысячелетий. Рёбра неведомых существ, каждое размером с вековое дерево, изгибались над головой, переплетаясь, как своды чудовищного собора. Позвоночники, толстые как стволы, подпирали эти арки, и на каждом позвонке виднелись следы клыков — кто-то обгладывал их, когда плоть ещё держалась на костях. Черепа — десятки, сотни, тысячи — смотрели пустыми глазницами со стен, с пола, с потолка. Некоторые человеческие — маленькие, хрупкие, с раскрытыми в беззвучном вопле ртами. Некоторые — нет: огромные, рогатые, клыкастые, с очертаниями, не принадлежавшими ни одному существу, известному ей. Один череп нависал прямо над ней — такой огромный, что она могла бы поместиться в его глазнице целиком. Его пустые глазницы, казалось, следили за ней. Асая физически чувствовала этот взгляд — холодный, безразличный, мёртвый. Всё здесь было пропитано алым светом. Он исходил отовсюду и ниоткуда одновременно, пульсировал, как сердцебиение — медленное, ритмичное, завораживающее. Он отбрасывал на костяные стены длинные дрожащие тени, которые двигались, даже когда она стояла неподвижно. Сами кости жили своей жизнью. Храм был не просто местом — он был существом. Частью его. Частью Сукуны. И это существо смотрело на неё тысячами пустых глазниц, дышало в затылок, следило за каждым её движением, за каждой дрожью. Асая чувствовала это кожей — чужое присутствие, плотное, как вода, давящее со всех сторон. Воздух здесь был тяжёлым, вязким, он застревал в горле и не хотел проходить в лёгкие. Она сделала шаг назад — и под пяткой с хрустом треснула чья-то фаланга. В мёртвой тишине зала этот звук разнёсся гулким эхом, ударился о стены и вернулся обратно, многократно усиленный. Асая замерла. Сердце пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что она услышала его стук в висках — гулкий, быстрый, оглушительный. И тогда с возвышения донёсся смех. Низкий, раскатистый, полный превосходства. Она резко обернулась. В центре зала, на возвышении из черепов, на троне, сложенном из берцовых костей и перевитых сухожилиями рёбер, сидел он. Сукуна. Его поза была расслабленной до предела — он полулежал, откинувшись на спинку трона, закинув ногу на ногу, и одна рука небрежно свисала с подлокотника. Пальцы лениво постукивали по человеческому черепу, который служил навершием. Тук… тук… тук… — этот звук проникал Асае прямо в грудь, заставляя сердце сбиваться, подстраиваться под его ритм. Четыре алых глаза горели в полумраке, как раскалённые угли. Они смотрели на неё сверху вниз с выражением, от которого у неё перехватило дыхание. Так смотрят на вещь, которая принадлежит тебе по праву. Так смотрят на игрушку, которую ты ещё не решил — сломать или пока оставить. Вокруг трона, на ступенях, громоздились кости. Свежие. С остатками плоти, с запёкшейся кровью, ещё не успевшей почернеть. Человеческие черепа с застывшим ужасом в пустых глазницах, с раскрытыми в беззвучном крике ртами. Их владельцы умерли здесь, у подножия этого трона, и их останки так и остались лежать — просто декорации, просто напоминание о том, кто здесь хозяин. На нём была форма Юджи — та самая, в которой он сражался на турнире. Сейчас она висела лохмотьями. Ткань на груди была разорвана, открывая широкую полосу обнажённого торса, покрытого чёрными линиями татуировок, которые пульсировали в такт алым всполохам на стенах. Рукав болтался на нескольких нитках, обнажая сильное плечо и предплечье, на котором вздувались вены. На спине зияли три параллельные прорехи от когтей — сквозь них виднелась кожа и те же пульсирующие метки. Розовые волосы были взъерошены, и он небрежным движением отбросил их назад, открывая все четыре глаза, горящие в полумраке. Асая замерла. В голове билась одна мысль: «Как я здесь оказалась? Что это за место? Это его измерение? Его душа? Но как он выдернул меня сюда? Почему? И где Махито? Он ушёл? Или Сукуна что-то сделал с ним?» Она не понимала ничего. Только чувствовала, как страх — липкий, холодный, всепоглощающий — растекается по венам. Чувствовала, как дрожат колени, как потеют ладони, как сердце колотится где-то в горле. Чувствовала, как чужое присутствие давит на плечи, мешает дышать, заполняет собой всё пространство, заставляя каждую клеточку кричать: «Беги!» Но бежать было некуда. И вместе со страхом внутри поднималось что-то ещё. Злость. Глухая, жгучая, знакомая. Та самая, что всегда появлялась, когда он был рядом. Которая заставляла её стоять, а не падать на колени. Сукуна улыбнулся — широко, обнажая клыки. Оскал хищника, который знает, что добыча уже в ловушке. — О, — протянул он, и его голос был низким, мурлыкающим, пропитанным той древней самоуверенностью, что была его сутью. — Наконец-то. Я уж думал, ты никогда не окажешься здесь. Он поднялся с трона — медленно, с грацией хищника, который только что проснулся и ещё не решил, хочет он есть или поиграть. Босые ноги бесшумно ступили на костяные ступени. Кости хрустели под его пятками — сухо, отрывисто, — и он явно наслаждался каждым шагом, каждым звуком. — А ты, оказывается, умеешь удивлять. Хотя я рассчитывал на более бурную реакцию. Крики, слёзы, «где я, что это за место». Ты же любишь покричать, насколько я помню. — Он склонил голову набок, и его взгляд медленно, оценивающе скользнул по её телу — от спутанных волос до босых ступней, испачканных землёй и кровью. — А тут — тишина. Просто стоишь и смотришь. Это… неожиданно. Даже немного разочаровывает. Я уже настроился на истерику. Ты так мило кричишь, когда тебе страшно. Такой звонкий голосок. Мне нравится. — Что это за место? — её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. — Как я здесь оказалась? И где Махито? — Мой храм, — произнёс он, спускаясь на ровный пол. — Моё логово. Моя территория. Место, где я — бог. Единственный. Абсолютный. Здесь нет никого, кроме меня и тех, кого я решил оставить. Он обвёл рукой зал, и его жест был полон собственнической гордости. Хозяин показывает гостю свои владения. — Нравится? Столько веков работы. Каждая кость, каждый череп — это чья-то жизнь. Чья-то боль. Чьё-то отчаяние. Они все здесь. Навсегда. Со мной. Он остановился в нескольких метрах от неё и скрестил руки на груди. Мышцы на его предплечьях напряглись, татуировки пульсировали в такт алым всполохам. — А что касается Махито… — он лениво повёл плечом. — Ушёл. Поджал хвост и сбежал, как побитая собака. Я убедил его, что трогать тебя — плохая идея. Очень плохая. Достаточно было пары слов. И одного взгляда. — Он посмотрел на неё в упор, и в его алых глазах мелькнуло что-то тёмное. — Знаешь, он возомнил, что может перекроить твою душу. Коснуться того, что принадлежит мне. Пришлось напомнить ему, кто здесь настоящий хозяин. — Я тебе не принадлежу, — процедила Асая. Сукуна усмехнулся. Он сделал шаг к ней — и она инстинктивно отступила. Шаг. Ещё шаг. Пятка наткнулась на что-то твёрдое — берцовую кость, — и Асая покачнулась, едва удержав равновесие. Сукуна заметил. Его улыбка стала шире. — О, конечно, принадлежишь. Просто ты ещё этого не поняла. Но ничего. Поймёшь. Рано или поздно. Он двинулся в сторону — медленно, вальяжно, — и начал обходить её по кругу. Асая поворачивалась вместе с ним, не давая ему зайти за спину. Каждое движение отдавалось напряжением в мышцах. Она не позволит ему оказаться там, где она его не видит. Не даст ему этого преимущества. — Зачем я здесь? — спросила она. — Что тебе от меня нужно? — Хочу поговорить, — ответил он, и его голос стал ниже, интимнее. — Наедине. Без твоих друзей. Без того нудного парня, который смотрит на тебя своими щенячьими глазками. Так трогательно и жалко. Асая замерла. Он говорил о Мегуми. Её сердце сжалось, а внутри поднялась горячая волна злости. — Знаешь, о ком я, — продолжил Сукуна, наслаждаясь её реакцией. — Этот хмурый, вечно недовольный мальчишка. Он смотрит на тебя так, будто ты — его. Будто ты нужна ему. Но при этом он такой трус, что даже не может нормально с тобой поговорить. — Он выделил последнее слово, и в его голосе прозвучало столько презрения, что Асаю передёрнуло. — Ходит кругами. Вздыхает. Краснеет, как девчонка, стоит тебе оказаться рядом. А сказать ничего не может. Даже в глаза тебе смотреть боится. И ты сохнешь по этому жалкому трусу? По этому мальчишке, который не в состоянии признаться даже самому себе, чего он хочет? — Заткнись, — процедила Асая, и её голос дрожал от злости. — Закрой рот. Ты не имеешь права говорить о нём. Ты вообще не имеешь права даже произносить его имя. Сукуна расхохотался — низко, раскатисто. Его смех эхом отразился от костяных стен, вернулся обратно, окружил их. — О, я задел тебя за живое! — воскликнул он с наигранным восторгом. — Посмотри на себя! Ты дрожишь! Только что ты стояла, прятала свой страх, пыталась казаться сильной, а теперь — теперь ты готова броситься на меня с голыми кулаками. И всё из-за чего? Из-за одного упоминания этого несчастного мальчишки. — Он склонил голову набок, разглядывая её с хищным любопытством. — Значит, он тебе дорог. Очень дорог. Даже больше, чем я думал. — Я сказала — закрой рот, — повторила Асая, и её голос стал ниже, опаснее. Она чувствовала, как внутри закипает ярость — горячая, обжигающая, — и где-то глубоко в груди снова начинал разгораться огонь. Тот самый, что погас после битвы с Ханами. Сейчас он снова давал о себе знать. Слабо, едва заметно, но Сукуна это почувствовал. Его ноздри раздулись, втягивая воздух. — О-о-о, — протянул он. — Твой огонь. Он снова здесь. Я чувствую его. Он разгорается прямо сейчас. — Он втянул воздух ещё раз, и его глаза прикрылись от удовольствия. — Такой горячий. Такой… вкусный. Ты злишься. Очень злишься. И всё из-за того, что я сказал правду о твоём ненаглядном трусе. — Ты ничего о нём не знаешь, — процедила Асая. — Ты понятия не имеешь, через что он прошёл. Какой он на самом деле. Ты — монстр. Ты видишь в людях только слабости, потому что сам боишься. Боишься, что кто-то окажется сильнее тебя. Что кто-то не сломается. Лицо Сукуны на мгновение изменилось. Улыбка стала жёстче, а в глазах мелькнуло что-то острое, опасное. Она попала в цель — и он это понял. Но уже через секунду он снова сиял. — Какая дерзость, — произнёс он почти нежно. — Какая… самоубийственная дерзость. Ты стоишь здесь, в моём мире, полностью в моей власти, и смеешь меня оскорблять. — Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию до минимума. — Я мог бы свернуть тебе шею одним пальцем. Прямо сейчас. Хруст — и всё. Но я этого не делаю. Знаешь, почему? Она молчала. — Потому что ты забавная, — ответил он сам. — Ты — моё развлечение. Пока не надоешь и не станет скучно. И я не люблю, когда мои игрушки ломают раньше времени. Особенно такие… пикантные. Он обошёл её — на этот раз быстрее, — и остановился у неё за спиной. Асая напряглась. Каждый мускул её тела застыл. Она не видела его, но чувствовала — каждой клеточкой. Чувствовала жар, исходящий от его тела. Чувствовала его дыхание на своём затылке — горячее, медленное. Волосы на шее встали дыбом. Ей хотелось обернуться, но она заставила себя стоять неподвижно. Она не доставит ему удовольствия видеть её страх. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — прошептал он ей на ухо, и его голос был низким, интимным, обжигающим. — Ты такая… напряжённая. Такая… трепещущая. Как птичка в клетке. Стоишь здесь, не двигаешься, думаешь, что я не вижу, как ты дрожишь. Но я вижу. Я чувствую. Твоё сердце колотится так громко, что я слышу его отсюда. — Он чуть наклонился ближе, и его дыхание коснулось её уха. — И это… заводит. — Ты мерзкий, — выдохнула она. Он тихо рассмеялся — прямо над её ухом, и от этого смеха по её спине пробежала дрожь, которую она не смогла скрыть. — О, я знаю. Это часть моего обаяния. Но давай вернёмся к твоему ненаглядному.К тому, что лежит сейчас там, с растением в груди. Ты о нём подумала? Пока ты здесь, со мной, в моей душе, в моём мире, — он там. Один. Беспомощный. С этой штукой, которая пожирает его изнутри. И с каждой минутой, что ты проводишь здесь, он, возможно, умирает. А ты… — он провёл пальцем в миллиметре от её шеи, не касаясь, но так близко, что она почувствовала жар его кожи, — …ты здесь. Со мной. И кто знает, сколько времени пройдёт в твоём мире, пока ты вернёшься. Здесь время течёт иначе, мышка. Совсем иначе. Асая резко развернулась, вырываясь из его близости. Её глаза горели — уже не страхом, а чистой, незамутнённой яростью. — Он в порядке! Я знаю.. Я знаю что.. Сукуна посмотрел на неё с выражением, которое она не могла до конца понять. Удивление? Восхищение? Или что-то более тёмное, более голодное? — А ты смелая, — произнёс он задумчиво. — Очень смелая. Даже слишком. Это тебя когда-нибудь погубит. Но пока… пока это меня забавляет. Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд оставался прикованным к ней — изучающий, собственнический. — Но ты права. Я говорил о нём. И ты взбесилась. Значит, он тебе важен. Очень важен. Возможно, даже больше, чем ты сама думаешь. И это интересно. Очень интересно. Он развернулся и направился обратно к трону. Его шаги были лёгкими, почти танцующими — он явно был в прекрасном расположении духа. — Располагайся, — бросил он через плечо, взмахивая рукой. — Чувствуй себя как дома. Мы только начали. И поверь, мышка, у меня ещё много вопросов. Например… — он обернулся, и его алые глаза блеснули в полумраке, — …почему ты дрожишь, когда я рядом? Почему твой огонь разгорается, когда я тебя злю? И почему ты не хочешь признать, что тебе нравится быть здесь? В моём мире. В моей душе. Где нет никого, кроме нас. — Я не… — Не отвечай, — перебил он с ухмылкой. — Я и так всё знаю. Я вижу тебя насквозь.Каждую твою мысль. Каждый твой страх. Каждое твоё желание. И это… восхитительно. Он опустился на трон, закинул ногу на ногу и откинулся на спинку. Его пальцы снова забарабанили по черепу-навершию — тук… тук… тук… — и этот звук эхом разносился по залу, проникая Асае в самое сердце. Она стояла посреди костяного зала, чувствуя, как внутри клокочет ярость, смешанная со страхом, и понимала: он прав. Она в его мире. В его душе. И она не знает, как отсюда выбраться. Не знает, сколько времени прошло там, снаружи. Не знает, жив ли ещё Мегуми. ******************************************** Тишина Храма была не просто отсутствием звуков — она была живой. Она дышала, пульсировала, обволакивала, как толща воды на глубине. Асая слышала собственное дыхание — слишком громкое, слишком рваное, — и каждый выдох эхом отдавался от костяных стен, возвращался обратно, искажённый и чужой. Её сердце колотилось о рёбра изнутри, и этот ритм — быстрый, гулкий, оглушительный — казался единственным доказательством того, что она ещё жива. Сукуна сидел на своём троне. Он не двигался — только пальцы лениво постукивали по черепу-навершию, и этот звук, размеренный, как метроном, проникал Асае прямо в грудь, заставляя сердце сбиваться, подстраиваться под чужой ритм. Его четыре глаза смотрели на неё с выражением сытого превосходства. — Ну, мышка? — его голос разорвал тишину, низкий, тягучий, как патока. — Ты так и будешь стоять столбом? У тебя был такой боевой настрой минуту назад. Такая страсть в глазах. А теперь — тишина. Сдулась? Она не ответила. Она бросилась вперёд. Это не было осознанным решением — скорее инстинктом, разрядом накопившегося напряжения. Тело среагировало быстрее разума. Босые ноги толкнулись от костяного пола, мышцы взорвались движением, и расстояние между ними схлопнулось за долю секунды. Она выбросила кулак — резко, хлёстко, целясь в эту вечную, невыносимую ухмылку, которая, казалось, была высечена на его лице, как татуировки на коже. Её кулак рассёк воздух там, где только что была его голова. Сукуна ушёл в сторону — не отпрыгнул, не отшатнулся, а просто перетёк, как вода, как дым, как тень, скользнувшая по стене. Она не заметила момента движения. Только что он сидел перед ней — и вот уже стоит в двух шагах левее, даже не поменяв позы: руки скрещены на груди, голова чуть наклонена, улыбка никуда не делась. — О, — выдохнул он с наигранным удивлением. — Началось. Я уж думал, ты уснула. А ты, оказывается, просто разогревалась. Похвально. Очень похвально. Но знаешь… — он поднёс палец к подбородку, изображая глубокую задумчивость, — …если ты собираешься меня ударить, тебе стоит быть чуть-чуть быстрее. Совсем чуть-чуть. Раз в сто. Может, тогда у тебя что-то получится. Теоретически. Она развернулась на пятке. Кости хрустнули под босой ступнёй — чужая фаланга треснула и рассыпалась в пыль. Асая даже не заметила. Она снова рванулась к нему. На этот раз она ударила ногой — размашисто, целясь туда, где у нормального человека должны быть рёбра. Приём, который она отрабатывала на тренировках сотни раз. Годжо хвалил её за этот удар — говорил, что у него хорошая траектория. Сукуна отклонился назад, ровно настолько, чтобы её ступня прошла в волоске от его живота. Он не блокировал — он просто не позволил ей коснуться. Как будто воздух вокруг него был гуще, чем везде, и её удары замедлялись, не долетая до цели. — Неплохо, — прокомментировал он. — Хороший замах. Мощный. Чувствуется, что тебя тренировали. Наверное, тот, с белыми волосами? Любитель опоздать и делать умное лицо? — Он на мгновение скопировал выражение Годжо — преувеличенно серьёзное, с поджатыми губами, — и тут же вернул свою ухмылку. — Он многому тебя научил. Кроме одного: как попадать в цель. — Заткнись, — процедила она и атаковала снова. Теперь она била серией. Удар левой в челюсть — он увёл голову вправо. Удар правой в солнечное сплетение — он перехватил её запястье, и на секунду его пальцы сжались вокруг её руки. Горячие. Твёрдые. Она почувствовала, как под его ладонью пульсирует её собственная кровь, запертая, как птица в клетке. Он не сделал ей больно — просто подержал, давая прочувствовать разницу в силе, и отпустил. Почти нежно. — У тебя руки дрожат, — заметил он. — Уже. А мы ведь только начали. Она вырвала руку и снова бросилась вперёд. Удар коленом — он отступил на полшага. Удар локтем — он пригнулся, легко, как танцор, уклоняющийся от неуклюжего партнёра на балу. Она била и била — кулаками, локтями, коленями, ногами, — вкладывая в каждый удар всю свою злость, весь страх, всю ту ярость, что копилась в ней с первой встречи с ним. Она била так, будто от этого зависела её жизнь. Ни один удар не достиг цели. Сукуна двигался с пугающей, неестественной грацией. Он не напрягался. Не ускорялся. Даже дыхание его оставалось ровным. Он просто уходил — за долю секунды до того, как её кулак или ступня должны были коснуться его. И с каждым промахом он комментировал: — Мимо. — Почти. — О, этот был лучше. Я даже видел, как он летит. Красиво. — А вот этот — слабее. Устаёшь? Она действительно уставала. Дыхание стало рваным и хриплым, лёгкие горели, как после долгого бега. Пот заливал глаза, щипал ссадины на лице. Мышцы наливались свинцом, каждое новое движение давалось всё труднее, как будто сам воздух здесь был гуще, плотнее, тяжелее, чем снаружи. Но дело было не только в воздухе. Она начала понимать это где-то на грани сознания — смутно, как догадку, которую не хочешь признавать. Это место забирало её силы. Не просто усталость от боя, не просто последствия ранений — что-то иное. Что-то, что тянуло из неё энергию медленно, незаметно, как пиявка, присосавшаяся к вене. С каждым ударом сердца, с каждым вдохом, с каждой секундой, проведённой здесь, она становилась чуть слабее. Она снова бросилась на него — и в этот раз он не стал уклоняться. Он поймал её за оба запястья — легко, как ловят падающий лист. Его пальцы сомкнулись вокруг её рук, твёрдые и горячие, и она замерла, будто налетев на стену. Попыталась вырваться — бесполезно. Он держал её, не прилагая усилий, и смотрел сверху вниз. Их лица были так близко, что она видела каждую чёрную линию на его татуировках, каждую искру в четырёх алых глазах. — Хватит, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было насмешки. Только спокойная, непоколебимая власть. — Ты уже никуда не годишься. Посмотри на себя: колени дрожат, дыхание сбито, руки трясутся, как у старухи. Ещё немного — и ты просто рухнешь. А я даже не вспотел. Он отпустил её — и она отшатнулась, едва удержавшись на ногах. Перед глазами плыли тёмные круги. Грудь вздымалась и опускалась в бешеном ритме. Она чувствовала, как внутри что-то угасает — тот самый огонь, который всегда был с ней, который поддерживал её даже в самые тёмные моменты, — сейчас он был едва тёплым, как угли, залитые водой. Сукуна смотрел на неё и улыбался — но не так, как раньше. Теперь в его улыбке было что-то новое. Предвкушение. Словно он ждал момента, когда она поймёт. — Ты, наверное, думаешь, что это просто усталость? — спросил он задумчиво, обходя её по кругу. Его босые ноги ступали по костям бесшумно, но она чувствовала его присутствие каждой клеточкой — жар, исходящий от его тела, давление его энергии, которая заполняла это пространство, как вода заполняет океан. — Думаешь, ты просто выдохлась после боя? После той деревянной твари? После Махито? Нет, мышка. Дело не в этом. Он остановился за её спиной. Она не стала оборачиваться — не было сил. Просто стояла, чувствуя его дыхание на своём затылке, и смотрела прямо перед собой на стену из черепов, которые, казалось, ухмылялись ей тысячами пустых ртов. — Это место, — продолжил он, и его голос стал ниже, интимнее, — забирает твои силы. Медленно. По чуть-чуть. С каждым твоим вдохом. С каждым ударом сердца. Ты ведь уже заметила, правда? Только не хотела признавать. Твой огонь гаснет. Твои мышцы слабеют. Твоя энергия — та самая, что течёт в тебе, — уходит. Куда? — Он обошёл её и встал перед ней, заглядывая в лицо. — В меня. В эти стены. В каждый череп, что смотрит на тебя. Ты — в моей душе, Асая. А моя душа… она голодна. Всегда была голодна. Она подняла на него глаза. Злость всё ещё клокотала внутри, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — холодное, липкое, ползучее. Осознание. Он говорил правду. Она чувствовала это — не только усталость, но и странную, неестественную пустоту, которая разрасталась где-то в центре груди, там, где всегда жил её огонь. — Что это значит? — выдохнула она. — Твоя душа… что это значит? Сукуна улыбнулся — широко, обнажая клыки, и в этой улыбке было столько древней, первобытной гордости, что Асае стало не по себе. — Ты хочешь знать? — переспросил он с наигранным удивлением. — Правда хочешь? Ну, хорошо. Я расскажу. Ты заслужила. Он развёл руки в стороны, обводя зал широким, театральным жестом. Его голос загремел под сводами, отражаясь от костяных стен, возвращаясь обратно, многократно усиленный, как голос самого дьявола. — Это не просто другое место, мышка. Не параллельный мир. Не карманное измерение. Это — я. Всё, что ты видишь, — это моя сущность. Каждая кость, каждый череп, каждая капля крови, пропитавшая эти стены, — это всё я. Когда я убиваю, я не просто отнимаю жизнь. Я забираю жертву сюда. В свою душу. И здесь… — он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, — …здесь я делаю с ней то, что хочу. Долго. Очень долго. Он подошёл к ближайшей стене и провёл пальцами по одному из черепов — маленькому, человеческому, с треснувшей теменной костью. Его прикосновение было почти ласковым. — Вот этот, например, — произнёс он задумчиво. — Знаешь, кем он был? Воин. Сильный. Очень сильный для своего времени. Он думал, что сможет убить меня — Короля Проклятий. Вызвал меня на бой. Кричал что-то про честь, про справедливость, про то, что я ответил за свои злодеяния. — Он усмехнулся. — Я убил его за три секунды. Но это было бы скучно — просто убить. Я забрал его сюда. И здесь он провёл… сколько же? Годы. Десятки лет. Может, больше. Время здесь течёт иначе. Я ломал его медленно — по косточке, по мысли, по воспоминанию. Я вытягивал из него всё: его страх, его боль, его надежду, его любовь, его веру. Всё, что делало его человеком, — я забрал. И когда от него не осталось ничего, кроме оболочки, которая даже не помнила своего имени, — вот тогда я позволил ему умереть. По-настоящему. Он повернулся к ней. Его глаза горели. — И знаешь, что я чувствовал, пока он кричал? Пока он умолял меня остановиться? Пока он забывал, кто он такой? — Он облизнул губы. — Удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие. Его боль текла в меня, как вино. Его отчаяние делало меня сильнее. Каждая слеза, каждый крик, каждая секунда его страдания — это была моя сила. Моя мощь. Моя душа питалась им. И с каждым новым человеком, с каждой новой жертвой я становился… больше. Сильнее. Совершеннее. Он медленно пошёл к ней, и с каждым его шагом воздух вокруг становился тяжелее. Асая не двигалась — не потому что не хотела, а потому что не могла. Ноги будто приросли к костяному полу. Она смотрела на него и чувствовала, как холод расползается откуда-то изнутри — не физический, а тот, что рождается, когда слышишь правду и понимаешь: она страшнее любой лжи. — Сотни, — произнёс он, останавливаясь в шаге от неё. — Сотни людей, демонов, проклятий, магов, воинов, королей, крестьян, святых и грешников. Все они прошли через это. Все они корчились здесь, на этом полу, пока я разбирал их на части. Их боль пропитала каждый камень. Их крики впечатались в эти стены. Ты не слышишь их, но они здесь. Они всегда здесь. Они — часть меня. Он наклонился к ней — близко, слишком близко. Его дыхание обожгло её щёку. — А теперь здесь ты, — прошептал он. — Живая. Тёплая. С этим дерзким огоньком в глазах, который я так хочу погасить. И моя душа… она уже тянется к тебе. Чувствуешь? Этот холод внутри — это она. Она пьёт твою силу. Медленно. Чтобы продлить удовольствие. Потому что я не люблю спешить. Он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. Его улыбка стала шире. — Ты будешь гореть здесь очень, очень долго, мышка. Обещаю. В зале повисла тишина — тяжёлая, вязкая, пропитанная ужасом. Асая стояла посреди этого костяного собора, чувствуя, как холод проникает всё глубже, как её собственный огонь, тот самый, что всегда был её защитой, её сутью, — угасает, поглощаемый этим местом. Она смотрела на Сукуну — на его ухмылку, на его четыре горящих глаза, на татуировки, пульсирующие в такт алым всполохам на стенах, — и понимала: он не лжёт. Это его душа. И она — пленница внутри неё. Но даже сейчас, даже чувствуя, как силы покидают её, она не опустила голову. Она сжала кулаки — ногти впились в ладони почти до крови, и эта маленькая, острая боль напомнила ей, что она ещё жива. Ещё борется. Ещё дышит. — Ты закончил? — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Или будешь ещё хвастаться тем, как мучаешь беззащитных? Сукуна моргнул всеми четырьмя глазами разом. А потом расхохотался — громко, раскатисто, и его смех эхом разнёсся под костяными сводами, заметался между стен, вернулся обратно, окружил их. Он направился обратно к трону, ступая по костям с лёгкостью хозяина, обходящего свои владения. У трона он остановился, положил руку на череп-навершие и оглянулся через плечо. ******************************************* Колени подогнулись сами — беззвучно, предательски, унося остатки сил куда-то в ледяной пол. Асая рухнула вниз, и удар о костяную поверхность отозвался глухой, вязкой болью во всём теле. Она не стала подставлять руки — просто позволила себе упасть, потому что бороться с гравитацией больше не было сил. Коленные чашечки врезались в чьи-то выбеленные временем фаланги. Острая, режущая боль прошила ноги, но даже она показалась ей сейчас почти приятной — хоть что-то, кроме этого бесконечного, пожирающего холода. Холод был не снаружи — он давно проник внутрь. Он свил гнездо где-то под сердцем, в самой сердцевине её существа, и теперь растекался по венам ледяной рекой — густой, тяжёлой, неумолимой. Асая чувствовала, как с каждым ударом сердца эта река продвигается всё дальше: по бёдрам, по животу, по позвоночнику, добираясь до самых кончиков пальцев. Мысли вязли, как в киселе. «Я не чувствую пальцев на ногах. Я не чувствую пальцев на ногах, и это, наверное, неправильно. Надо встать. Нет, не надо. Надо просто… просто немного посидеть. Совсем чуть-чуть. Пару секунд. Только отдышаться». Сознание то проваливалось в серую муть, то возвращалось резкими, паническими толчками. «Не спать. Только не спать. Если я усну, то уже не проснусь. Я знаю это. Знаю. Мама говорила, что замёрзшие просто засыпают. Им становится тепло, и они засыпают. Но мне не тепло. Мне очень, очень холодно. Значит, я ещё жива. Значит, ещё есть время. Держись. Держись, Асая. Не смей засыпать. Не смей». Она оперлась дрожащей рукой о стену и поползла назад, подальше от центра зала, подальше от него. Ладони скользили по гладким костям, не находя опоры, ногти царапали древние позвонки, оставляя на них тонкие белые полосы. Спина упёрлась в стену, сложенную из рёбер и позвонков, — и холод проник сквозь разорванную форму мгновенно. Острый. Пронзительный. Высасывающий. Асая тихо, сквозь зубы всхлипнула и прижалась к стене плотнее, будто надеялась врасти в неё, стать её частью, перестать чувствовать. Но стена не принимала её. Она была ледяной и чужой, как всё в этом проклятом месте. Черепа на стене над ней, казалось, склонились ниже, заглядывая в лицо. Их пустые глазницы смотрели оценивающе, с жадным, терпеливым любопытством. «Скоро будешь нашей, — чудилось ей в их безмолвном внимании. — Совсем скоро. Мы ждали тебя. Мы ждали кого-то вроде тебя. Огненную. Тёплую. Живую. Твоё пламя будет гореть в этих стенах вечно». — Заткнитесь, — прошептала она одними губами, не поднимая головы. — Вы просто кости. Мёртвые кости. Вы не можете говорить. Но ей всё равно казалось, что они шепчут. Что весь этот Храм шепчет ей что-то — тихо, неразборчиво, как шум далёкого прибоя. Голоса тех, кто умер здесь до неё. Тех, кого он мучал. Тех, кто не выдержал. Она подтянула колени к груди. Медленно — каждое движение отдавалось глухой, вязкой болью в замёрзших мышцах, которые будто превратились в лёд и теперь трескались при каждом усилии. Обхватила колени руками. Пальцы, дрожащие и почти негнущиеся, сомкнулись на предплечьях в жалкое подобие замка. Она прижала колени к себе так сильно, как только могла, и опустила на них голову. Лоб уткнулся в коленные чашечки. Спутанные, грязные волосы рассыпались по ногам, закрывая лицо. Она свернулась в самый маленький комочек, какой был возможен для человеческого тела, — так сворачиваются бездомные котята в снежную бурю, так сворачиваются замёрзшие птицы на проводах, так сворачивается всё живое, когда тепло уходит, а смерти не хочется. Каждый выдох выходил из лёгких облачком пара — крошечным, жалким, дрожащим, — и тут же исчезал, растворённый ледяным воздухом. Она смотрела на эти облачка и считала их. «Раз. Два. Три. Сколько ещё? Сколько выдохов у меня осталось? Сто? Пятьдесят? Десять? Я должна растягивать их. Должна дышать медленнее. Тогда у меня будет больше времени. Тогда, может быть, что-то случится. Может быть, кто-то придёт. Может быть…» На ней были кроссовки — те самые, в которых она выбежала из школы, казалось, целую вечность назад. Сейчас они были едва живы. Подошва стёрлась почти до дыр — она чувствовала каждую неровность костяного пола, каждый выступ, каждый острый край чьей-то фаланги, впивающийся в ступню. Ткань на носках протёрлась насквозь, обнажая пальцы, и холодный воздух Храма касался их так, будто она была босой. Она пошевелила пальцами — просто чтобы понять, живут ли они ещё, — и почувствовала, как замёрзшая кожа натягивается, грозя треснуть, как старая резина на морозе. Дырочки в кроссовках — маленькие, незаметные раньше — теперь казались воротами для ледяного ветра, который задувал в них и уносил остатки тепла, как сквозняк уносит тепло из открытого дома. Она попыталась согреть руки. Растереть предплечья, подышать в сложенные лодочкой ладони — те самые простые движения, которым учат в детстве, когда приходишь с мороза. Но её дыхание было слишком слабым, слишком холодным, чтобы хоть что-то изменить. Оно даже не согревало ладони — просто выходило из лёгких едва тёплым паром и тут же исчезало, растворённое ледяным воздухом, как будто его и не было вовсе. Она тёрла плечи, но пальцы не чувствовали ткани — они не чувствовали почти ничего. Кончики онемели и стали бледно-фиолетовыми, как лепестки какого-то больного, умирающего цветка. Она сжимала и разжимала кулаки, пытаясь разогнать кровь, но кровь, казалось, текла всё медленнее, густея от холода, как застывающий воск. Каждое движение давалось с трудом, каждое усилие отзывалось глухой, вязкой усталостью. И самое страшное — её огонь. Её собственный огонь, который всегда был с ней, который согревал её в самые тёмные моменты, который делал её ею, — он не работал. Она пыталась призвать его — слабо, отчаянно, — но чувствовала только пустоту. Храм не просто вытягивал тепло — он блокировал его. Душил. Не давал пламени разгореться. Как будто на сам источник её силы набросили ледяное одеяло. Как будто её огонь был не её собственной силой, а чужой, запертой в клетку, и клетка эта становилась всё теснее с каждой секундой. «Я — огонь. Я всегда была огнём. Почему я не могу согреться? Почему моё пламя не слушается меня? Это место… оно не просто забирает тепло. Оно не даёт мне его создавать. Оно душит меня. Душит мой огонь. Превращает мою силу в ничто. Я никто без него. Просто замёрзшая девчонка в дырявых кроссовках. Просто… никто». Стены давили. Холод становился всё гуще, всё плотнее, как будто сам воздух превращался в лёд. Асая чувствовала, как силы покидают её — не просто уходят, а высасываются, вытягиваются из неё, как вода из колодца. Каждый вдох давался с трудом. Каждое движение требовало невероятных усилий. Она чувствовала, как жизнь уходит из неё — по капле, по искре, — впитываясь в эти костяные стены. И всё это время он смотрел на неё. Сукуна сидел на троне, в своей вечной вальяжной позе — нога закинута на ногу, подбородок покоится на ладони. Пальцы другой руки лениво постукивали по черепу-навершию. Тук… тук… тук… Четыре алых глаза, горящие в полумраке, были прикованы к ней — к этой дрожащей, замёрзшей, свернувшейся в комочек фигуре у стены. Он наблюдал с тем же холодным, отстранённым любопытством, с каким змея наблюдает за мышью, попавшей в террариум: не спеша, зная, что добыча никуда не денется. И это зрелище ему нравилось. Он видел, как она рухнула на колени — тяжело, неловко, не в силах больше держаться на ногах. Видел, как она ползла к стене, как прижималась к ней спиной, будто искала защиты у мёртвых костей. Видел, как она свернулась в комочек, как подтянула колени к груди, как обхватила себя руками. Видел её дырявые кроссовки, её синие пальцы, её дрожащие губы. Видел, как она дышит в ладони, пытаясь согреться, — жалкий, бесполезный жест, который здесь не работал. Видел, как она пытается призвать свой огонь — и не может. Видел, как пустота разрастается внутри неё. И это зрелище наполняло его тёмным, глубоким удовлетворением. Потому что так и должно быть. Его Храм делал то, для чего был создан: выпивал силу, поглощал душу, превращал живое в мёртвое. Эта девчонка, которая столько раз бросала ему вызов, которая кричала на него и пыталась ударить, — сейчас она сидела, свернувшись в жалкий дрожащий комочек, и даже не могла поднять голову. Это было правильно. Это было… приятно. «Вот так, — думал он с тёмным, глубоким удовлетворением. — Вот так и должно быть. Ты столько раз смотрела на меня с вызовом. Столько раз открывала свой дерзкий рот. А теперь ты просто жалкий, дрожащий комочек. Твой огонь гаснет. Твои силы уходят. Ты замерзаешь в моей душе, и я могу просто сидеть и смотреть. Это… прекрасно». Но что-то ещё шевелилось в нём — где-то глубоко, под слоями удовлетворения и холодного любопытства. Что-то, чему он не мог дать названия. «Она не просит. Даже сейчас. Даже умирая. Она просто сидит, дрожит и пытается согреть себя руками. Почему она не просит? Почему не умоляет? Любой другой на её месте уже ползал бы у моих ног и целовал их. А она — нет. Она просто терпит. И это… раздражает». Он поднялся с трона. Медленно — с ленивой грацией хищника, который никуда не спешит. Но внутри у него всё кипело. «Куда я иду? Зачем? Я должен остаться здесь. Должен смотреть, как она умирает. Это будет весело. Это будет правильно». Но его ноги уже несли его вниз, и он ничего не мог с этим поделать. Что-то тянуло его к ней — что-то, чего он сам не понимал и от этого злился ещё больше. Его босые ноги бесшумно ступили на костяные ступени. Кости хрустели под его пятками — сухо, отрывисто, — и этот звук проникал Асае прямо в сердце. Она не подняла головы, но почувствовала его приближение каждой клеточкой. Воздух вокруг сгустился, стал тяжелее, и холод на мгновение отступил, вытесненный жаром, исходящим от его тела. Этот жар был как удар — резкий, контрастный, почти обжигающий по сравнению с ледяным воздухом Храма. Она вздрогнула, но не подняла глаз. Он спустился на ровный пол. Подошёл ближе. Остановился в паре шагов от неё, скрестил руки на груди и замер — просто стоял и смотрел. Его тень накрыла её, и в этом теневом пространстве холод стал чуть менее острым. Просто потому, что он был рядом. Просто потому, что его присутствие вытесняло сам воздух, заполняя пространство собой. Он смотрел на неё сверху вниз. На то, как дрожат её плечи — мелко, непрерывно, как в лихорадке. На то, как побелели костяшки пальцев, сжимающих предплечья. На то, как спутанные, грязные волосы прилипли к влажному лбу. На то, как её губы — искусанные, разбитые, посиневшие — дрожат при каждом выдохе. На то, как её кожа, обычно тёплая, сияющая внутренним огнём, стала бледной, почти прозрачной, как у покойника. На то, как она пытается дышать в ладони, но даже это не помогает. — Ну и зрелище, — произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым, почти ленивым. — Сидишь, свернувшись в клубок. Дрожишь, как брошенный щенок под ледяным дождём. Пытаешься согреть себя руками, а они у тебя уже синие. Ты вообще в чём выбежала из школы? В этом тряпье? Неудивительно, что ты замёрзла. Она не ответила. Даже не пошевелилась. Её плечи продолжали дрожать, и она сильнее вжалась лицом в колени. — Обычно моя душа сжигает людей заживо, — продолжил он задумчиво, обводя взглядом костяные стены. — Ты видишь эти чёрные подпалины на черепах? Это следы пламени. Моего пламени. Каждый, кто попадал сюда, горел. Долго. Мучительно. Кожа пузырилась, мясо плавилось, кости обугливались. Я слышал их крики — они были прекрасны. Но ты… Он перевёл взгляд на неё, и в его глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие. — Ты сама — огонь. И поэтому ты не горишь. Ты просто… гаснешь. Мой Храм не может сжечь тебя, потому что ты — пламя. Но он может забрать твоё пламя. Выпить его. Оставить тебя пустой. Ледяной. Это даже забавнее, чем сжигать. Потому что ты чувствуешь, как твоя собственная сила исчезает. Как твой собственный огонь умирает. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты пыталась призвать его только что, да? Я видел. Ничего не вышло, правда? Здесь твой огонь не работает. Здесь он — корм для стен. Она снова не ответила. Но её плечи дрогнули — он заметил. Он опустился на корточки перед ней — одним плавным, текучим движением. Теперь их лица были на одном уровне. — Посмотри на меня. Она не двигалась. «Не хочу. Не могу. Если я подниму голову, я увижу его глаза. А если я увижу его глаза, я… я не знаю. — Я сказал — посмотри на меня. В его голосе зазвенела сталь. И она подчинилась — не потому что хотела, а потому что спорить не было сил. Медленно, очень медленно она приподняла голову. Спутанные волосы упали на лицо, но она смотрела на него сквозь них. Их взгляды столкнулись. Её глаза — янтарно-розовые, воспалённые, покрасневшие, но всё ещё живые. И его — четыре алых угля, горящих в полумраке. В этот миг между ними повисло что-то осязаемое, плотное, как натянутая до предела тетива. Даже воздух, казалось, замер. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то дрогнуло. «Почему ты так смотришь? — пронеслось у него в голове. — Почему в твоих глазах нет мольбы? Ты должна умолять. Должна плакать. Должна просить пощады. Но ты просто смотришь. И в этом взгляде… что это? Вызов? Нет. Что-то другое. Что-то, чего я не понимаю». Он поднял руку. Медленно, давая ей время отдёрнуться. Его пальцы потянулись к её лицу. Асая дёрнулась — резко, инстинктивно, как от удара, — и вжалась затылком в костяную стену. Её глаза расширились. Дыхание перехватило. — Не трогай меня, чёрт возьми, — выдохнула она. Её голос был слабым, но слова упали как удар хлыста. — Я серьёзно. Не смей. Его рука замерла в воздухе — в сантиметре от её щеки. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то острое. Не ярость. Скорее — интерес. — Не дёргайся, — произнёс он. И в его голосе не было угрозы. Только тихая, непонятная ему самому настойчивость. Она замерла. Не потому что доверяла ему, а потому что холод сковал мышцы, превратил их в лёд. Она просто не могла пошевелиться. Его пальцы коснулись её лица. От места прикосновения по всему телу разлилось тепло. Мягкое. Глубокое. Живое. Оно растеклось по щеке, по виску, по шее, проникая под кожу и прогоняя холод из каждой клеточки. Асая почувствовала, как дрожь становится чуть менее сильной. Как сердце начинает биться быстрее. Как возвращается чувствительность в онемевшие кончики пальцев. Она закрыла глаза — всего на секунду, — и по телу прокатилась волна облегчения, почти болезненная в своей интенсивности. «Тепло. Я уже забыла, какое оно. Забыла, что так бывает. Что можно не дрожать. Что можно просто… дышать». Сукуна смотрел на неё. Его пальцы лежали на её скуле, и он чувствовал, как под его ладонью бьётся её пульс — частый, неровный, живой. Чувствовал, как её кожа, только что ледяная, медленно согревается. «Я делаю это. Я даю ей тепло. Зачем? Я не знаю. Я просто… не хочу, чтобы она умирала. Прямо сейчас. Не так. Не от холода». — Вот так, — произнёс он тихо. — Лучше? Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была ненависть — глубокая, чистая, незамутнённая. Но была и благодарность. И эта благодарность бесила её больше всего. — Я тебя ненавижу, — прошептала она. — Знаю, — ответил он. Он провёл большим пальцем по её скуле — медленно, почти ласково, — стирая грязь и засохшую кровь. Асая не шевелилась. Она просто смотрела на него и чувствовала, как его тепло заполняет пустоту внутри неё. — Почему? — спросила она вдруг. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Почему ты не убил меня? У тебя было столько возможностей. Тогда, в первую встречу. В тюрьме. В лесу. У тебя была ещё пара возможностей после этого. Почему я всё ещё жива? Он замер. Его пальцы остановились на её скуле. Ухмылка исчезла — почти полностью. — А я не знаю, — сказал он наконец. Его голос был тихим, но в нём слышалось раздражение на самого себя. — Честно. Я безумно хочу убить тебя. Ты даже не представляешь, как сильно. Каждый раз, когда ты открываешь рот, когда ты бросаешься на меня, когда смотришь этим своим дерзким взглядом, — я представляю, как сворачиваю тебе шею. Вот так. — Он сделал жест рукой, будто сворачивал что-то. — Хруст — и всё. Я жалею, что не сделал этого раньше. Серьёзно. Надо было прикончить тебя ещё тогда, на школьном дворе. Но я не сделал. И теперь… Он замолчал, глядя куда-то сквозь неё. — …теперь уже поздно. Ты здесь. В моей душе. В моей голове. Ты как заноза, которая сидит слишком глубоко. И убить тебя сейчас было бы… расточительно. Хотя кто его знает. Мне кажется, это ещё в будущем. Когда ты перестанешь быть забавной. Когда станешь слишком доставучей. Вот тогда — тогда я это сделаю. И получу удовольствие. Обещаю. Он провёл пальцем по её губам — едва коснувшись, — стирая кровь с треснувшей нижней губы. Асая вздрогнула, но не отдёрнулась. ******************************************* Тепло всё ещё текло от его ладони к её щеке — ровное, глубокое, живое. Оно пульсировало в такт её сердцу, прогоняло холод из закоченевших мышц, заставляло кровь бежать быстрее. Асая ненавидела это тепло. Ненавидела то, что нуждалась в нём. Но сейчас — в это единственное, бесконечное мгновение — она не могла заставить себя отстраниться. Её тело, измученное холодом, тянулось к его ладони, как растение тянется к солнцу. И от этого она ненавидела себя ещё больше. Но было кое-что ещё. Что-то, чего она не могла понять, как ни старалась. Холод этого проклятого Храма — вездесущий, пронизывающий, высасывающий саму жизнь, — он отступал не только тогда, когда Сукуна касался её. Он отступал от самого его присутствия. Стоило ему оказаться рядом — и воздух вокруг неё менялся. Наполнялся чем-то густым, горячим, осязаемым. Как будто сама его сущность была костром, и этот костёр согревал её, даже когда он не прикасался к ней. Даже когда просто сидел напротив и смотрел. Это пугало её. Потому что это было неправильно. Потому что он был её врагом. Монстром, который хотел её смерти. Но её тело не знало этого. Её тело просто чувствовало тепло — и тянулось к нему, как к единственному спасению в этом ледяном аду. Сукуна сидел напротив неё на корточках — всё так же близко, всё так же невыносимо. Его пальцы лежали на её скуле, горячие и твёрдые, и большой палец медленно, почти рассеянно вычерчивал крошечные круги на её коже. Он смотрел на неё — четыре алых глаза, горящих в полумраке, — и в его взгляде было что-то неуловимое. Какая-то искра, какой-то огонёк, который она не могла расшифровать. Он смотрел на неё так, как смотрят на редкую, драгоценную вещь — с вожделением, но не только. С расчётом. С интересом. С ожиданием. А потом он улыбнулся. Но это была не та улыбка, которую она привыкла видеть — не насмешливая, не хищная. Она была другой. Загадочной. Игривой. Как у кота, который знает то, чего не знает мышь, и наслаждается этим знанием. — Знаешь, — произнёс он наконец, и его голос был низким, вкрадчивым, обволакивающим, как тёплый дым от костра, — у меня есть к тебе предложение. Довольно-таки выгодное. Очень выгодное, я бы сказал. Асая моргнула. Её мысли, только что вязкие и заторможенные, вдруг прояснились, как будто кто-то плеснул ледяной воды в лицо — странный контраст с теплом, которое всё ещё текло от его ладони. Предложение? От него? После всего, что он сделал? После всего, что он сказал? — Что? — её голос прозвучал хрипло, но в нём уже зазвенела та самая сталь. Он склонил голову набок, разглядывая её с откровенным, почти детским любопытством. Его большой палец продолжал вычерчивать круги на её скуле — медленно, ритмично, почти гипнотически. В этом жесте было что-то собственническое, что-то, от чего у неё по спине бежали мурашки. Но вместе с мурашками приходило и тепло — разливалось от его пальцев по щеке, по виску, по шее, проникало глубже, туда, где холод свил своё гнездо. — Видишь ли, мышка, — начал он, и его голос был мягким, почти мурлыкающим, — у меня есть одна проблема. Довольно-таки досадная. Этот мальчишка, Юджи, — он держит меня внутри, как пса на цепи. И каждый раз, когда я пытаюсь вырваться, это стоит мне колоссальных усилий. Я могу взять контроль — но ненадолго. Его воля слишком сильна, а моя сила пока что… ограничена. Мне нужен кто-то, кто поможет мне. Кто-то, кто сможет быть моими руками и ногами в настоящем мире. Кто-то, кто будет рядом с Юджи и в нужный момент… ослабит его контроль. Даст мне выйти. Не навсегда — всего на несколько минут, когда это будет необходимо. Он сделал паузу и посмотрел на неё с таким выражением, будто они были старыми друзьями и он просто делился с ней своими маленькими трудностями. В его глазах плясали искры — весёлые, хитрые, полные какого-то тайного, скрытого знания. — И этот кто-то — ты, — закончил он. — Ты всегда рядом с ним. Ты — часть его команды. Он доверяет тебе. Ты можешь быть рядом, когда мне нужно будет выйти. Ты можешь помочь мне. Он чуть приблизил своё лицо к её — теперь их глаза были в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Она чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, пахнущее дымом и чем-то древним. Чувствовала жар, исходящий от его кожи, — он окутывал её, как кокон, прогонял холод, заставлял сердце биться быстрее. — А ещё, — продолжил он, и его голос стал тише, загадочнее, — есть кое-какие артефакты, которые мне нужно найти. В настоящем мире. Древние вещицы, разбросанные по разным углам. Ничего особенного — просто старые безделушки. Но они важны для меня. Очень важны. Он провёл большим пальцем по её скуле — медленно, почти ласково. — И есть места, в которые мне нужно попасть. Не здесь. Не в этом Храме. В твоём мире. Старые места. Очень старые. Заброшенные святилища, забытые храмы, могилы, которые никто не посещал веками. Они разбросаны по всей стране — и за её пределами. Некоторые из них даже не отмечены на картах. Но они существуют. И в них есть то, что мне нужно. Он чуть наклонил голову набок, разглядывая её реакцию. — И ещё, — добавил он задумчиво, — есть кого нужно навестить. Старые знакомые. Очень старые. Те, кто помнит меня с тех времён, когда я ещё ходил по земле своими собственными ногами. Они прячутся. Скрываются. Но я знаю, где их искать. И ты поможешь мне их найти. Асая слушала, и с каждым его словом внутри неё нарастало чувство тревоги. Он говорил о каких-то загадочных местах, о старых знакомых, об артефактах — и всё это звучало как части какого-то тёмного, непонятного пазла, который она не могла сложить. А потом его ладонь медленно, очень медленно поползла вверх. Его пальцы скользнули от скулы к виску — легко, как дуновение ветра, но она чувствовала каждый миллиметр этого движения. Они прошлись по линии её скулы, задержались на виске, а потом двинулись дальше — вверх, к волосам. Кончики его пальцев коснулись её спутанных прядей, и Асая вздрогнула. Это прикосновение было другим — не грубым, не собственническим. Нежным. Почти… ласковым. Он пропустил прядь её волос между пальцами — медленно, как будто перебирал драгоценный шёлк, — и убрал её с лица, заправляя за ухо. — Вот так, — прошептал он, и его голос был низким, обволакивающим, как тёплый дым. — Так лучше. Я хочу видеть твои глаза, когда говорю с тобой. Его ладонь вернулась к её щеке, но теперь легла иначе — шире, теплее, охватывая почти половину лица. Тепло от его руки растекалось по коже, проникало глубже, прогоняло холод из каждой клеточки. Асая чувствовала, как дрожь в теле становится тише. Как пальцы, только что онемевшие и синие, снова обретают чувствительность. Как сердце начинает биться ровнее. Это было так приятно. Так хорошо. Так неправильно. Она закрыла глаза — всего на секунду, — и по телу прокатилась волна облегчения, почти болезненная в своей интенсивности. «Тепло. Настоящее тепло. Оно везде — в щеке, в виске, в волосах, где только что были его пальцы. Холод отступает. Совсем. Как будто его никогда и не было. Как будто этот Храм — не ледяная тюрьма, а… что-то другое. Что-то, где можно просто дышать. Не дрожать. Не бороться. Просто быть». Она ненавидела себя за эти мысли. Но ничего не могла с ними поделать. Сукуна смотрел на неё. Его ладонь всё ещё лежала на её щеке, и он чувствовал, как под его пальцами бьётся её пульс — частый, неровный, живой. Чувствовал, как её кожа, только что ледяная, медленно согревается. Видел, как она закрыла глаза — всего на мгновение, — и как её губы, искусанные и посиневшие, чуть приоткрылись, впуская воздух. — Кого навестить? — её голос разрезал тишину, как лезвие. Асая подалась вперёд, и её глаза — воспалённые, покрасневшие, но всё ещё горящие — впились в него с такой силой, что любой другой на его месте отшатнулся бы. — Что за места? Что за дела? Что тебе нужно, Сукуна? Хватит играть со мной. Говори прямо. Сейчас. Она чувствовала, как внутри закипает ярость — горячая, обжигающая, — и эта ярость была сильнее холода. Её кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы следов на коже. Но она даже не заметила этой боли. Всё её внимание было приковано к нему. Улыбка стала шире, в ней появилась какая-то новая, хитрая искра — как у шахматиста, который только что увидел комбинацию на десять ходов вперёд. Он чуть отклонился назад — всего на пару сантиметров, — и воздух между ними, только что накалённый до предела, слегка остыл. Асая почувствовала, как холод пытается просочиться в образовавшуюся брешь, и её тело инстинктивно дёрнулось вперёд — дёрнулось к нему, к его теплу, — прежде чем она успела остановить себя. Она замерла на полпути, разрываясь между желанием отстраниться и желанием прижаться ближе. Он заметил. Его глаза блеснули. — Вот она, — прошептал он, и его голос был полон странного, тёмного удовлетворения. — Та самая искра. Тот самый огонь, который я почувствовал ещё тогда, в первую нашу встречу. Он никуда не делся, да? Он всё ещё горит. Даже здесь. Даже сейчас. Когда ты замёрзла. Он снова подался вперёд — резко, без предупреждения, — и расстояние между ними схлопнулось. Кончик его носа почти касался её носа. Его дыхание — горячее, пахнущее дымом и чем-то древним, пряным, неуловимым — касалось её губ, и Асая почувствовала, как по телу пробегает дрожь. Не от холода. От чего-то совсем другого. — Что тебе нужно? — повторила она, но на этот раз её голос прозвучал тише. Слабее. Она ненавидела себя за это. Он улыбнулся — загадочно, уклончиво, — и отклонился назад. На этот раз дальше. Его пальцы соскользнули с её щеки, и холод тут же лизнул её кожу — острый, пронзительный, как удар хлыста. Асая вздрогнула всем телом. Контраст был настолько резким, что у неё перехватило дыхание. Как будто её только что выдернули из тёплой комнаты и бросили в ледяную прорубь. — Это личное, — ответил он наконец, растягивая слова, словно смакуя дорогое вино. — Тебе не кажется, что грубо лезть в личные дела? Мы, конечно, близки — в каком-то смысле, — но даже у меня есть границы. Даже у меня есть секреты, которые я не готов выкладывать первой встречной, пусть даже у неё такие красивые глаза и такой дерзкий язык. Он снова качнулся вперёд — на этот раз медленнее, плавнее, — и его рука поднялась к её лицу. Его пальцы — горячие, твёрдые, с лёгкими когтями на концах — коснулись её щеки, и тепло хлынуло мгновенно. Глубокое. Ровное. Живое. Асая почувствовала, как холод отступает, как дрожь в теле становится тише, как сердце начинает биться ровнее. И она ненавидела это. Ненавидела то, как её тело предавало её — как оно тянулось к его руке, как оно впитывало это тепло, как оно хотело большего. Его палец замер на её губе — в самом уголке, там, где кожа была разбита и всё ещё саднила, — и на одно бесконечное мгновение он просто держал его там. Не двигаясь. Не надавливая. Просто… касаясь. Асая чувствовала, как тепло от его пальца проникает сквозь треснувшую кожу, как оно разливается по губам, по подбородку, по шее. Это было так… приятно. Так хорошо. Так неправильно. Она резко дёрнула головой в сторону, вырываясь из его прикосновения. Холод тут же ударил в щёку — резкий, пронзительный, — и она всхлипнула от этого контраста. Но не отступила. Её глаза горели. — А ты думаешь, я такая идиотка? — её голос зазвенел, отражаясь от костяных стен. Черепа на стенах, казалось, прислушивались. — Думаешь, я не знаю, чего ты хочешь на самом деле? Ты хочешь выбраться из Юджи. Покорить мир. Всё завоевать. Всё уничтожить. Превратить каждый город в руины, каждую жизнь — в пепел. Ты хочешь полностью подчинить себе всё и всех. Это так банально, Сукуна! Так предсказуемо! Она подалась вперёд, и теперь их лица были в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Она чувствовала его дыхание на своих губах и не отводила взгляда. — Ты — древнее зло, Король Проклятий, существо, которое пережило тысячелетия, — а твои цели как у третьесортного злодея из дешёвой книжки! Тысячу лет — и ничего нового ты не придумал? Тысячу лет — и всё, на что ты способен, это мечтать о том, как будешь топтать людей сапогами? Это жалко, Сукуна. Жалко и банально! Она тяжело дышала. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Она ждала гнева. Ждала ярости. Ждала удара. Но вместо этого Сукуна расхохотался. Низко. Раскатисто. Он откинулся назад, запрокинув голову, и его смех эхом заметался между костяных стен, отразился от тысячи черепов, от тысячи пустых глазниц, вернулся обратно — многократно усиленный, как будто сам Храм смеялся вместе с ним. Он смеялся так, будто она рассказала самую смешную шутку в его жизни. Так смеются не над угрозой — так смеются над абсурдом. Асая замерла. Её ярость наткнулась на что-то, чего она не понимала. Когда он отсмеялся, он вытер воображаемую слезу и покачал головой. А потом — резко, одним хищным движением — подался вперёд и схватил её за плечи. Его пальцы сжались, фиксируя её на месте. Не грубо, но властно. — Господи, — выдохнул он, и его лицо было так близко, что она чувствовала каждое его слово кожей. — Какая же ты дура. Серьёзно. Ты только что назвала меня — меня— третьесортным злодеем. Он чуть встряхнул её — легко, но достаточно, чтобы она почувствовала его силу. — А теперь послушай меня. Вот так, внимательно. Что ты видишь? Она молчала, сверля его взглядом. — Я — подросток, Асая. Я выгляжу как какой-то чёртов школьник. Посмотри на это лицо — это лицо Итадори Юджи. Посмотри на эти руки — это его руки. Я заперт в теле розоволосого идиота, у которого даже мысли идиотские. Он отпустил одно её плечо и провёл рукой по своему лицу — по чужим чертам, — и в этом жесте было столько брезгливости, что Асая вздрогнула. — Ты знаешь, о чём он думает? Постоянно. День и ночь. О своих друзьях. О том, как защитить кого-то там. О том, что сказала ему Нобара. О том, почему Фушигуро такой хмурый. О том, что он съел на завтрак. Это бесконечный, приторный, тошнотворный поток! Я слышу его всегда — каждую секунду, каждый час, каждый день! Я не могу заткнуть его! Он закатил глаза — все четыре разом, — и в этом жесте было столько мученического страдания, что это выглядело бы комично, если бы не было так… по-настоящему. — Я не хочу сидеть в этом жалком теле! Я не хочу видеть его сны! Я не хочу чувствовать его эмоции — эту бесконечную, приторную доброту! Мне плевать на порабощение мира. Мне плевать на этого чёртового розоволосого идиота. Неужели это так трудно понять?! Он замолчал, тяжело дыша. Его пальцы на её плечах дрожали — от напряжения, от злости, от чего-то, что она не могла понять. А потом он отпустил её. Резко. Как будто обжёгся. Откинулся назад, увеличивая дистанцию. Его дыхание всё ещё было рваным, но он уже взял себя в руки. Его улыбка вернулась — но теперь она была другой. Усталой. Почти… человеческой. — Мне нужно найти артефакты, — сказал он уже спокойнее. — Мне нужно навестить кое-кого. Мне нужно попасть в места, которые были забыты веками. Не для того, чтобы уничтожить мир. Для того, чтобы выбраться из этой клетки. Вот и всё. Никакого апокалипсиса. Асая смотрела на него. Её сердце колотилось, мысли метались. Она всё ещё не верила ему. Всё ещё чувствовала ложь. — Ты врёшь, — прошептала она. Он посмотрел на неё долгим взглядом. А потом его губы изогнулись в лёгкой, загадочной усмешке. — Может быть, — ответил он тихо. — А может, и нет. Он снова качнулся вперёд — медленно, как змея, гипнотизирующая добычу, — и его пальцы коснулись её подбородка. Приподняли его — не грубо, но властно, заставляя смотреть прямо в его четыре горящих глаза. Она чувствовала, как его большой палец скользит по её коже — от подбородка к нижней губе, — и каждое движение было медленным, тягучим, почти ленивым. Как будто у него было всё время мира. Как будто она была единственным, что имело значение. Его большой палец скользнул по её нижней губе — слева направо, медленно, с нажимом. Она почувствовала, как её губа поддаётся под его прикосновением, как кожа натягивается, как трещинка в уголке рта — там, где она кусала губы от холода, — отзывается тупой, почти приятной болью. Асая замерла. Её дыхание перехватило. Она хотела отдёрнуться, хотела ударить его, хотела закричать — но тело не слушалось. Оно застыло, как кролик перед удавом, и она ничего не могла с этим поделать. Он провёл пальцем по губе снова — теперь справа налево, — и на этот раз задержался в центре, прямо на припухшей, искусанной коже. Его подушечка была горячей и твёрдой, и она чувствовала каждую крошечную линию на его пальце, каждую неровность. Тепло от его прикосновения разливалось по губам, по подбородку, по шее, проникало глубже — туда, где холод свил своё гнездо, — и прогоняло его, вытесняло, заменяло чем-то другим. Чем-то горячим. Чем-то, от чего у неё кружилась голова. А потом он надавил. Совсем чуть-чуть. Самую малость. Но этого хватило, чтобы её губы — помимо её воли, помимо её сознания, помимо всего, что она считала своим контролем, — приоткрылись. Всего на миллиметр. Всего на одно короткое, бесконечное мгновение. Но он вошёл. Его палец скользнул внутрь — не глубоко, нет, всего на несколько миллиметров, — и коснулся внутренней стороны её нижней губы. Влажной. Тёплой. Беззащитной. Он провёл подушечкой по этой влажной, нежной коже — медленно, почти изучающе, — и Асая почувствовала, как мир вокруг неё исчезает. Не было ни Храма, ни костяных стен, ни черепов, ни холода. Был только его палец у неё во рту. Только это прикосновение — горячее, влажное, невозможное. Её губы дрогнули и сомкнулись вокруг его пальца — рефлекторно, неосознанно, — и она почувствовала солёный привкус его кожи. Почувствовала тепло, которое текло от его пальца прямо в её рот, прямо в горло, прямо в самую душу. Её язык, помимо воли, почти коснулся его подушечки — и она замерла, потрясённая собственной реакцией. Сукуна замер тоже. Его палец всё ещё был внутри — на одно короткое, бесконечное мгновение, — и он смотрел на неё. Его глаза — все четыре — горели. Не просто алым. Чем-то более глубоким. Чем-то более тёмным. Чем-то, что она никогда раньше не видела и не могла назвать. Его зрачки расширились, дыхание стало чуть более рваным. Он смотрел на неё — на её приоткрытые губы, на её расширенные глаза, на свой палец у неё во рту, — и в его взгляде было столько всего сразу: голод, удивление, удовлетворение, предвкушение. Как будто он только что обнаружил что-то, чего не ожидал. Как будто она только что дала ему ключ к чему-то, о чём он даже не подозревал. — Вот так, — прошептал он, и его голос был хриплым, низким, пропитанным чем-то, от чего у неё по спине пробежала дрожь. Он медленно, очень медленно вытащил палец из её рта. Она почувствовала, как его кожа скользит по внутренней стороне её губы — влажно, горячо, — и это ощущение отозвалось где-то глубоко в животе, там, где она не хотела его чувствовать. Его палец вышел полностью, но остался на её губе — мокрый, блестящий в алом свете Храма. Он провёл им по её нижней губе, размазывая влагу, а потом убрал руку. Асая выдохнула — резко, рвано, — и только сейчас поняла, что всё это время не дышала. Её сердце колотилось где-то в горле, а щёки горели — не от холода, а от чего-то совсем другого. От стыда. От ярости. От чего-то, чему она не могла дать названия. Он поднялся на ноги — одним плавным, текучим движением, — и его тень накрыла её. Огромная. Тёмная. Заполняющая собой полмира. Она смотрела на него снизу вверх и чувствовала себя крошечной. Песчинкой. Пылью у подножия трона. Но даже сейчас — даже чувствуя себя пылью, — она не отвела взгляда. Сукуна посмотрел на неё сверху вниз. Его лицо было в полумраке — алые всполохи стен играли на его скулах, на татуировках, на губах, — и в этом свете он казался не человеком, не монстром, а чем-то совершенно иным. Чем-то, что существовало до людей, до монстров, до самого понятия добра и зла. Древним. Абсолютным. Непостижимым. А потом он улыбнулся. И эта улыбка была другой. Не насмешливой. Не хищной. Почти… мечтательной. — А взамен, — произнёс он, и его голос был низким, обволакивающим, пропитанным чем-то, от чего у неё по спине пробежала дрожь, — я могу дать тебе всё, что ты захочешь. Всё. Абсолютно всё. Что бы ты ни пожелала. Только скажи. Она молчала. Её сердце колотилось где-то в горле. Он сделал шаг назад — всего один, — и развёл руками, как будто предлагал ей целый мир. Его ладони были раскрыты, а глаза горели. — Власть, — произнёс он, и это слово упало тяжело, как камень в воду. — Настоящую власть. Не ту жалкую игру, в которую играют твои учителя, не эти дурацкие турниры и звания. Власть над теми, кто смотрел на тебя свысока. Власть над теми, кто смел причинять тебе боль. Власть над теми, кто думал, что ты — никто. Ты будешь стоять на вершине, мышка, и смотреть, как они ползают у твоих ног. Это ли не прекрасно? Асая смотрела на него. На его улыбку. На его горящие глаза. На его раскрытые ладони, которые предлагали ей всё. — Силу, — продолжил он, и его голос стал мягче, вкрадчивее, как шёлк, которым оборачивают острое лезвие. — Такую силу, о какой ты и мечтать не могла. Твой огонь — он красивый. Очень красивый. Но слабый. Неразвитый. Как ребёнок, который только учится ходить. А я могу сделать его взрослым. Могу сделать его пламенем, которое будет сжигать целые города. Или, если хочешь, — он чуть склонил голову набок, — могу сделать его тёплым. Защищающим. Таким, каким ты захочешь его видеть. Всё, что ты пожелаешь. Он сделал ещё шаг назад, но его голос не стал тише. Он звучал в каждой клеточке её тела. — Знания, — сказал он, и это слово прозвучало почти интимно. — Древние знания. Тайны, которые были утеряны веками. Вещи, о которых твои учителя даже не подозревают. Я могу открыть тебе их. Все. До единой. Ты будешь знать то, чего не знает никто. Ты будешь видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Без иллюзий. Без лжи. Без этих дурацких сказок о добре и зле. Он остановился. Опустил руки. И посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Или, может быть, — произнёс он, и его голос стал ниже, глубже, проникающим прямо под кожу, — ты хочешь что-то более… личное? Хочешь узнать кое-что о своём драгоценном Фушигуро? Что-то, чего ты о нём не знаешь? Что-то, что он прячет от тебя?