Глава 4: Ритуал

Прошло восемь ночей. Восемь ночей, в течение которых Гермиона Грейнджер выходила в эфир ровно в одиннадцать, а Волдеморт, Тёмный Лорд, повелитель Британии, убийца десятков, ровно в одиннадцать садился в своё кресло и поворачивал ручку настройки. Они оба знали это время. Но ни один не признал бы этого даже под Круциатусом. Первая ночь после случайной находки была похожа на ту самую, первую затяжку. Любопытство. Непривычное ощущение, будто в груди открывается какой-то давно забытый клапан. Волдеморт поймал себя на том, что ловит каждое её слово, хотя мог бы просто заглушить частоту банальным Muffliato. Он не заглушил. На вторую ночь он сказал себе, что это разведка. Он должен знать, что говорит враг, какие сведения передаёт, кто её агенты. Тактическая необходимость. Ничего личного. Но когда она начала читать сводку, он отложил пергаменты и закрыл глаза. Ничего личного. На третью ночь он поймал себя на том, что улыбается. Нет, не улыбается — это слишком громкое слово для его искалеченного лица. Но уголки губ дрогнули, когда она сказала: «Тёмный Лорд вчера объявил о победе в Бирмингеме. На самом деле его Пожиратели бежали, увидев двух авроров и собаку. Они боятся собак. Запомните это». Он почти засмеялся. Почти.       — Остроумна, — сказал он Нагайне, которая лежала на столе, перегородив половину карты. — Для грязнокровки. Змея не ответила. Змеи редко ценят остроумие. На четвёртую ночь Волдеморт поймал себя на том, что ждёт. Ждёт не просто информации — ждёт её голоса. Тембра. Той особенной интонации на букве «р», которую она слегка растягивала, когда говорила «Аврора». Он заметил это на второй ночи. И теперь каждый раз, когда она произносила своё псевдоним, он внутренне кивал.       — Аврора, — повторил он вслух, когда динамик зашипел статикой. — Богиня утренней зари. За окном Малфой-мэнора была глубокая осенняя ночь. Никакой зари. Только луна в разрывах облаков, только холодный ветер, который завывал в трубах, как голодная тварь. На пятую ночь он начал отвечать. Не в эфир, конечно. Не словами, которые мог бы кто-то перехватить. Нет. Он отвечал мысленно. Старый солдатский приём — вести диалог в голове, чтобы не спятить в одиночестве. Только он никогда не был солдатом. И одиночество для него было не наказанием, а привычкой. Она сказала: «Использовать трансгрессию внутри защитных полей — идиотизм, если не знаешь точной конфигурации. Но Пожиратели всегда отличались храбростью глупцов». Он мысленно усмехнулся: «Глупы. Некоторые просто трусы. Боятся признаться, что не поняли.». Она сказала: «Сегодня мы потеряли трёх человек в Шеффилде. Их имена: Эндрю Томпсон, Мари Блэк, Элла Стоун. Запомните их. Они умерли не за идею — они умерли за то, чтобы вы могли завтра утром спокойно выпить чай». Он подумал: «Чаю не попьют. Имена забудут через неделю. Герой и труп? Разница — кто пишет историю.». И ему показалось на миг, что она услышала. Потому что на секунду она замолчала, а потом сказала чуть тише, чуть напряжённее:       — Кто-то сегодня очень остроумно подумал про мои методы. Не знаю, кто ты. Не знаю, где ты. Но продолжай. Мне нравится. Волдеморт замер.       — Продолжай, — повторил он эхом. — Мне тоже нравится. На шестую ночь он попытался вычислить её местоположение. Не для того, чтобы послать Пожирателей. Просто для того, чтобы знать. Для того, чтобы чувствовать, где находится этот голос, эта женщина, которая говорит с ним как с равным. Он использовал тонкую магию — прощупывание эфира, анализ магического следа, оставленного на частоте. Это было похоже на то, как опытный охотник определяет направление зверя по сломанной ветке. Слабый сигнал. Рассеянный. Зашифрованный. Но достаточно, чтобы понять: восток. Лондон, вероятно. Или пригород. Он убрал палочку.       — Восток, — произнёс он. — Держись подальше от запада, Аврора. Там завтра будет жарко. Он не отдал приказ об облаве в восточном секторе. Наоборот — он отозвал оттуда два патруля. Просто так. Просто чтобы посмотреть, заметит ли она. На седьмую ночь она заметила.       — Странно, — сказала она в эфире, и в её голосе впервые проскользнуло что-то похожее на неуверенность. — Пожиратели почему-то ослабили давление на восточных подступах. Не знаю, с чем это связано. Может быть, у них там сменилось начальство. Или просто везение. Он улыбнулся. Теперь уже точно улыбнулся — той самой, кривой, почти змеиной улыбкой, которая заставила бы любого Пожирателя упасть в обморок.       — Везение, — повторил он. — Конечно, везение. На восьмую ночь он сделал то, чего не планировал. После её эфира, когда динамик уже зашипел мёртвой статикой, Волдеморт поднял палочку и наложил на частоту простое заклинание эха. Не передачу. Не ответ. Просто отражение — слабое, почти незаметное, такое, какое может уловить только очень чувствительный артефакт. Он сконцентрировался. Представил слова. Не голос — слова. Чёткие, отточенные, как лезвие бритвы. «Забыла про контрзаклинание на пятом ходу, Аврора». И отправил их в эфир. Не импульс. Не сообщение. Просто эхо. Магическую тень, которая растворится через несколько секунд. Но если у неё есть техник, который записывает сигнал… Если она услышит… Волдеморт опустил палочку. Посмотрел на потолок. На люстру с чёрными свечами. На свою руку — длинные пальцы, бледные, как у мертвеца.       — Что я делаю? — спросил он у тишины. Тишина не ответила. Тишина давно научилась не связываться с ним. Он встал, подошёл к окну. За стеклом, в саду Малфоев, белели павлиньи фигуры — заколдованные статуи, которыми Люциус пытался добавить поместью величия. Выглядело это жалко. Всё в этом мире выглядело жалко, кроме голоса женщины, которая не боялась.       — Завтра, — сказал он Нагайне. — Завтра в одиннадцать. Змея моргнула. Она ничего не понимала. Но ей нравился тон его голоса — спокойный, почти человеческий. А в подвале книжной лавки, в Лондоне, на востоке, где пахло плесенью и озоном, Гермиона Грейнджер сняла наушники и вытерла пот со лба.       — Что-то не так, — сказала она Джинни.       — Что именно?       — Не знаю. Будто кто-то пытался пробиться через эфир.       — Кто?       Гермиона замялась.       — Без понятия, — сказала она наконец. — Кто-то будто отвечает мне с той стороны. Он сегодня послал что-то. Импульс. Я почти уверена. Джинни нахмурилась.       — Мы не фиксировали никакого импульса. Элис? Элис, сидевшая в углу с наушниками, отрицательно покачала головой.       — Шум и треск. Ничего чёткого.             — Он мог быть очень слабым, — сказала Гермиона. — Или… может, мне показалось. Она подошла к артефакту и провела пальцами по холодному корпусу.       — Ты бледная, — заметила Джинни.       — Просто устала.       — Врёшь.       — Немного, — согласилась Гермиона, но в этот раз её голос звучал иначе. В нём была не привычная усталость, а что-то другое. Возбуждение. Опасный блеск, как у игрока, который поставил всё на одну карту и теперь ждёт, выпадет ли его число.       — Завтра, — сказала она, — я попробую поймать его сигнал. Сама. Без записи. Вживую. Джинни хотела возразить, но Гермиона подняла руку.       — Не спорь. Я чувствую, что там кто-то есть. И он хочет, чтобы я его слышала. В подвале стало тихо. Старая лампочка мигнула дважды и погасла. Остались только руны — тлеющие, красные, похожие на угли.

***

Он выключил радио, но рука всё ещё лежала на ручке настройки. Приёмник остывал, тихо потрескивая. В кабинете было темно — только зелёное пламя камина отбрасывало пляшущие тени. Нагайна спала на столе, свернувшись кольцом. Волдеморт откинулся в кресле и закрыл глаза. Пятьдесят лет. Власть. Страх. Кровь. Я победил смерть. Создал крестражи. Бессмертен. И что? Он открыл глаза. Потолок. Фрески. Малфои убивают драконов. Красиво. Бессмысленно. Поднял руку. Посмотрел на пальцы. Бледные. Длинные. Когда-то — человеческие. Теперь — оружие. Все одинаковые. Даже самые верные не видят во мне человека. Для них — бог. Чудовище. Абсолют. Не собеседник. Никто не спорит. Никто не шутит. Никто не смотрит в глаза без страха. Вспомнил её голос. «Кто-то остроумно подумал про мои методы… продолжайте, мне нравится». Говорила с ним как с равным. Как с давним врагом. Которого уважаешь. Даже ненавидя. Я ответил. Впервые за пятьдесят лет. Не приказ. Не угроза. Не насмешка. Ответил как… человек. Усмехнулся. Почти. Что со мной? Просто голос. Просто женщина. Просто враг. Но когда она говорит — я перестаю быть Тёмным Лордом. Становлюсь тем, кто слушает. Опасно. Если привыкну. Если замолчит — останусь один. Привыкать заново. Он открыл глаза, посмотрел на радио. Волдеморт не знал, чем это кончится. Знал только одно: он боится потерять этот голос. И этот страх — единственное, что напоминает ему, что он ещё жив.