Глава 6: Аппер-Флагли

10 октября.

Аппер-Флагли была маленькой деревней, которую не наносили на большие карты. Два десятка домов, церковь, школа, ферма. Место, где все знали всех, где почтальон здоровался за руку, а дети бегали босиком до первых заморозков. В то утро, 10 октября, деревня пахла яблоками. Осень выдалась урожайной, и яблони в садах гнулись под тяжестью плодов. Лилиан Брук, которой только что исполнилось восемь, проснулась от того, что мама пекла пирог.       — Лили, вставай, — позвала мать из кухни. — Поможешь мне с тестом. Лилиан сползла с кровати, натянула старое платье, которое стало ей коротковато, и побежала вниз. По дороге она задела кота, который сидел на перилах, кот обиженно мяукнул и спрыгнул.       — Мам, а папа придёт сегодня? Отец был в лесу — он охотился, чтобы прокормить семью. Война добралась и сюда, до тихой деревушки, где магия была скорее слухом, чем реальностью. Но отец был волшебником — не сильным, но достаточно, чтобы скрывать дом от чужих глаз.       — Придёт, — ответила мать, мешая тесто. — К вечеру. Лилиан взяла скалку и начала раскатывать тесто, помогая маме. На кухне пахло мукой, корицей, теплом. Кот тёрся о ноги. За окном чирикали птицы. Никто не знал, что через четыре часа здесь не останется ничего.

***

Волдеморт сидел в Малфой-мэноре и смотрел на карту.       — Аппер-Флагли, — прочитал он название. — Что там? Люциус, стоявший рядом, сверился со свитком.       — Убежище, мой Лорд. По нашим данным, там прячутся семьи беженцев. Четыре волшебные семьи, две магловские. Детей — семь. Возможно, есть связь с Орденом.       — Возможно, — повторил Волдеморт. — Этого достаточно. Он поднялся, взял палочку. Пожиратели, стоявшие вдоль стен, выпрямились, как свора, почуявшая запах крови.              — Я пойду сам, — сказал Волдеморт. — Хочу посмотреть.

***

Первые заклинания ударили в церковь. Лилиан услышала грохот, когда мама как раз вынимала пирог из печи. Кот зашипел и выскочил в окно. Стёкла задрожали, а потом разлетелись вдребезги.       — Мама? — испуганно спросила Лилиан. Мать побледнела, схватила дочь за руку, потащила в подвал. Но они не успели. Дверь вылетела с петель, и в дом ворвался холодный воздух, пахнущий озоном и гарью. В дверях стояла фигура в чёрной мантии. Лилиан не разглядела лица — только красный свет из-за спины.       — Incendio, — произнёс голос, и дом вспыхнул. Мать упала, прикрывая Лилиан собой. Пламя было везде — оно текло по стенам, по полу, по потолку. Жар стал невыносимым.       — Беги, Лили, беги! — закричала мать, толкая дочь к разбитому окну. Лилиан побежала. Она не чувствовала боли от осколков, не слышала криков — только собственное дыхание и стук сердца, которое казалось громче, чем пожар. Она выскочила на улицу. И остановилась. Деревни больше не было. Вместо неё — ад. Дома горели, земля дымилась, люди лежали на дороге, и не все из них были живы.       — Папа! — закричала Лилиан. — Папа! Но отец не ответил. Он лежал у колодца, и его глаза смотрели в небо — серое, холодное, равнодушное. Лилиан побежала к яблоне — старой, корявой, которая росла на краю деревни. Она вскарабкалась на ствол, как учил её папа, и спряталась среди ветвей. Снизу доносились крики. Потом они смолкли. Потом раздались шаги.       — Здесь была девчонка, — сказал чей-то голос. — Ищите. Лилиан зажала рот руками. Она смотрела, как чёрные фигуры ходят между домами, как они переворачивают трупы, как смеются. Она смотрела и не могла отвести взгляд, когда один из них пнул кота — её кота, который выскочил в окно минутами раньше. Кот дёрнулся и затих. Лилиан не плакала. Плакать было страшно — если заплачешь, услышат. Их было пятеро. И один — выше других, страшнее других, с лицом, которое не было лицом, а было маской из плоти и красных глаз.       — Здесь нет никого, — сказал этот страшный человек. — Мы закончили. Забирайте тела. Пусть другие видят и боятся. Они ушли так же быстро, как и появились. Лилиан сидела на яблоне, вцепившись в ветки, и смотрела, как догорает её дом. Пирог сгорел. Мама сгорела. Папа не вставал.

***

Через час пришли другие люди — в обычной одежде, с палочками наготове. Они ходили по деревне, переворачивали тела, искали выживших.       — Здесь ребёнок, — сказал кто-то, глядя на яблоню. — Девочка. Лилиан не сопротивлялась, когда её сняли с дерева. Она смотрела перед собой пустыми глазами и молчала. Она не плакала. Она не могла.       — Лилиан, — прочитал кто-то её имя с браслета. — Лилиан Брук. Восемь лет. Родители…       — Родители мертвы, — закончил другой голос. — Все мертвы. Они укрыли её одеялом и повели к машине. По дороге она оглянулась. Деревни больше не было. Только пепел, обгоревшие стены и яблоня, которая уцелела каким-то чудом. Яблоки на ней были чёрными от копоти.

***

Малфой-мэнор. Вечер

      — Аппер-Флагли уничтожена, — доложил Люциус. — Все цели достигнуты, мой Лорд. Выживших нет. Волдеморт кивнул. Он стоял у окна и смотрел на павлинов, которые белыми пятнами выделялись в сумерках.       — Одна девчонка, — сказал он тихо. Люциус замер.       — Мой Лорд?       — Я видел её. На дереве. Она смотрела на меня. И не кричала.       — Она могла спрятаться…       — Она могла умереть, — перебил Волдеморт. — Я не убил её. Я оставил. Потому что хотел посмотреть, что будет. Он повернулся к Люциусу, и в его красных глазах не было ни гнева, ни сожаления. Только холодное любопытство.       — Иногда страх, который пережил ребёнок, становится сильнее, чем смерть, — сказал он. — Она расскажет другим. Она станет живым напоминанием о том, что случается с теми, кто прячет грязнокровок.       — Как прикажете, мой Лорд. Волдеморт отвернулся к окну.

***

Лес Дин. Ночь

Лилиан сидела в палатке, укутанная в чужой свитер, и смотрела на огонь. Она не плакала. Она не говорила. Она просто сидела и ждала. Гермиона вошла в палатку через час после того, как привезли девочку.       — Лилиан, — сказала она тихо, садясь рядом. — Меня зовут Гермиона. Я здесь, чтобы помочь. Лилиан подняла на неё глаза — чёрные от сажи, красные от дыма.       — Мама пекла пирог, — сказала она. — Яблочный. Я помогала тесто раскатывать.       — Я знаю, — ответила Гермиона, чувствуя, как что-то сжимается внутри. — Ты помнишь, какой был пирог?       — Вкусный, — прошептала Лилиан. — Он сгорел. Всё сгорело. Она наконец заплакала. Тихо, без звука, только слёзы текли по щекам, оставляя светлые дорожки на грязной коже. Гермиона обняла её, прижала к себе, и они сидели так долго, пока за окном палатки не начало светать. Утром Лилиан заболела. Не магией — обыкновенной простудой, которая подхватилась в дымном воздухе. Температура поднялась под сорок, она бредила, звала маму. Через три дня она умерла. Гермиона держала её за руку, когда сердце девочки остановилось. Она не плакала — слёзы кончились за эти дни, выплакались все, без остатка. Она накрыла Лилиан одеялом с единорогами и вышла из палатки. В лесу было холодно, как в склепе. Она села на бревно и посмотрела на небо.       — Почему? — спросила она у того, кто её не слышал. — За что? Никто не ответил. Но через два дня, когда она выйдет в эфир и расскажет о девочке, которая рисовала радуги и хотела стать ветеринаром, её услышит тот, кто сжёг деревню. Услышит и ответит. Только это уже ее не спасет.

***

Гермиона в тот день не сказала больше ни слова. Всю дорогу обратно до подвала она смотрела в окно на поля, которые горели там, дальше, на горизонте. Война продолжалась. Война всегда продолжалась. В подвал она вернулась за два часа до эфира. Сняла куртку, повесила её на гвоздь. Вымыла руки — под холодной водой, с мылом, которое пахло дёгтем. Съела половину бутерброда, запила чаем. Всё механически, всё правильно, всё как обычно. Элис проверила артефакт.       — Частота чистая, — сказала она. — Помех нет. Можно выходить.       — Выйду, — ответила Гермиона. Джинни смотрела на неё так, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Она видела выражение глаз Гермионы и знала: сейчас что-то будет. Не истерика. Истерики случались раньше, на втором месяце войны, когда Гермиона впервые увидела погибшего ребёнка и рыдала в ванной целый час. Сейчас было не то. Сейчас её глаза стали похожи на два куска льда. Не мёртвые — нет, там всё ещё горел огонь. Но огонь был холодным. Огонь, который не греет, который вымораживает всё вокруг.       — Уходите, — сказала Гермиона. — Обе. Я выйду в эфир одна.       — Но…       — Уходите. Это не обсуждается. Джинни переглянулась с Элис. Потом они обе поднялись по лестнице, не проронив ни слова. Дверь наверх закрылась с тихим щелчком. Гермиона осталась одна. Она посмотрела на часы. 22:57. До эфира три минуты. Она надела наушники, тяжелые, с потёртым дерматином, пахнущие потом и старыми сигаретами (предыдущий владелец, вероятно, курил как паровоз). Сделала глубокий вдох. Выдох.       — Ты там, — сказала она в пустоту. — Я знаю, что ты слушаешь. Может быть, не сегодня. Может быть, не каждый день. Но ты слушаешь. И ты ответишь. Рано или поздно. Вы все отвечаете, когда вас называют по имени. Она не включила микрофон. Стрелка часов ползла к одиннадцати. 22:59. Красный индикатор загорелся. Гермиона щёлкнула тумблером.       — Доброй ночи, Британия. Она говорила сводки автоматически — голос ровный, интонации отрепетированные, факты сухие и точные. Погибшие в Шотландии. Перемещение Пожирателей к южному побережью. Пропажа запасов зелья в Норфолке. Десять минут. Пятнадцать. А потом она замолчала. Динамик зашипел статикой. Слушатели, тысячи невидимых ушей по всей Британии, ждали. Они знали, что Аврора иногда делает паузы — для драматического эффекта, для того, чтобы слова легли глубже. Но это была не драма. Это был срыв.       — Я знаю, — сказала Гермиона, и голос её вдруг стал тихим, почти шёпотом. — Я знаю, что ты, возможно, слушаешь, Тень. Я так тебя называю. Тень. Потому что ты всегда рядом, но тебя не видно. Ты там, в темноте. И мне всё равно. Слышишь? Мне всё равно, кто ты. Потому что сегодня я держала за руку девочку, у которой Пожиратели убили родителей. А после оставила её остывать, её уже мертвое тело накрытое одеялом с единорогами. Ей было восемь лет. Восемь, Тень. Она хотела стать ветеринаром. Она рисовала радуги. Голос задрожал.       — Она спросила бы «почему», если бы могла. Почему? За что? На каком языке бога, на каком языке истории, на каком языке твоего безумного величия ей объяснять, что её убили потому, что её мать прятала беженцев? Что она умерла за то, чтобы кто-то другой выжил? Гермиона замолчала. Пальцы, лежавшие на столе, дрожали. Она не плакала — слёзы кончились.       — Ты, с твоей манией величия, — продолжила она. — Ты можешь мне объяснить? Какова антропологическая причина начинать войну? Скука? Страх смерти? Неспособность любить? Или просто желание смотреть, как горят кости? Она подняла голову к потолку. Над ней, за слоями земли и бетона, был Лондон. Миллионы людей, которые сейчас, возможно, слушали её, затаив дыхание.       — Я ненавижу эту войну, — сказала она. — Я ненавижу её так, что иногда хочу просто взять и сдаться. Лечь на пол этого подвала и закрыть глаза. Пусть приходят. Пусть делают что хотят. Потому что я устала. Я устала быть голосом надежды, когда сама не знаю, где взять эту надежду. Она сняла наушники. Положила их на стол. Микрофон всё ещё работал.       — Мои друзья ломаются, Тень. Они ломаются, а я должна их собирать. Джинни плачет по ночам, когда думает, что я не слышу. Элис перестала есть, потому что у неё болит голова от твоих частот. А я… я стала той, кто передает информацию. Я веду людей, и они идут, потому что верят моему голосу. А в итоге их встречает Смерть. Она помолчала.       — Что, если я ошибаюсь? Что, если всё, что я делаю, — это просто оттягивание неизбежного? Что, если правда в том, что ты победишь? Что, если вся эта борьба — только для того, чтобы умереть с чувством собственного достоинства? Она надела наушники обратно. Медленно, будто они весили тонну.       — Ты не ответишь, — сказала она в микрофон. — Ты никогда не отвечаешь, когда это по-настоящему важно. Но на всякий случай… если ты слушаешь, Тень, знай: я не сдамся. Я не умею сдаваться. Но сегодня… сегодня я просто хочу, чтобы кто-то услышал. Она нажала кнопку отключения. Красный индикатор погас. В подвале стало тихо. Только шипение артефакта, только капли воды, падающие с трубы где-то в стене. Гермиона сидела, глядя в одну точку, и не двигалась. Прошло три минуты. Пять. Десять. Артефакт щёлкнул. Она не сразу поняла, что это значит. Посмотрела на прибор — зелёная линия на осциллографе дёрнулась. Запись. Импульс. Слабый, почти незаметный, но чёткий. Гермиона нажала воспроизведение. Сначала шипение. Потом — голос. Не её. Другой. Холодный, ровный, без интонаций, которые можно было бы назвать человеческими. Но в нём было что-то. Что-то, от чего мурашки побежали по спине. «Страх смерти. И не умею любить. Не стыдно.». Короткая пауза. Потом ещё несколько слов, уже тише, почти шёпотом, будто он говорил сам с собой, забыв, что его слышат: «Ты говоришь мне то, что не сказала бы живому. Почему?» Запись оборвалась. Гермиона перемотала. Прослушала снова. И снова. — Почему? — повторила она вслух и не нашла ответа. Она выключила артефакт и откинулась на спинку стула. На лестнице послышались шаги. Джинни спускалась, не скрываясь.       — Я слышала, — сказала она, остановившись на последней ступеньке. — Не всё, но достаточно.       — Что именно?       — Ты назвала его Тень. Ты говорила с ним? С Тёмным Лордом? Гермиона не отрицала.       — Ты сошла с ума, — тихо сказала Джинни. — Он убил сотни людей. Он убил ту девочку. И ты говоришь с ним?       — Я говорю с ним, как с врагом, — ответила Гермиона, не открывая глаз. — И он ответил. Первый раз ответил на чувства, а не на тактику.       — И что он сказал? Гермиона открыла глаза и посмотрела на Джинни. В её взгляде была усталость, но была и странная, почти опасная ясность.       — Он сказал, что боится смерти. И не умеет любить. Удивительно, но такое могла бы сказать и я о себе. Джинни хотела возразить, но передумала. Вместо этого она села рядом, обняла Гермиону за плечи, и они долго сидели так, в тишине, под звук капающей воды и далёкие взрывы где-то на востоке. А над ними, в старом кресле Малфой-мэнора, Волдеморт закончил посылать импульс и откинулся на спинку.       — Почему? — спросил он себя. Нагайна молчала. Война продолжалась.