Глава 23: Крушение кумиров

Малфой-мэнор. Коридор перед подвалом. 27 декабря, вечер

Беллатриса не ушла далеко. Она замерла за углом, вжавшись в стену, и слушала. Ждала криков. Ждала зелёной вспышки. Ждала, когда Лорд выйдет и скажет: «Уберите тело». Но вместо этого, спустя час тишина, она решила зайти обратно. Грязнокровка пропала. Лорд тоже. Пустота. Беллатриса почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Мой Лорд? — окликнула она. Голос дрожал — впервые за много лет. Её пальцы сжимали палочку так, что она трещала. В груди клокотало что-то чёрное, горячее, незнакомое. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать. Уставилась в стену.       — Он хочет убить её сам, — прошептала она. — Да. Конечно. Он хочет лично… вырвать ей язык… пытать… смотреть, как она корчится… Она почти поверила в это. Но в глубине души, там, где даже Беллатриса Лестрейндж не любила копаться, пульсировал страх. А если нет? Если он… Она не закончила мысль. Закрыла лицо руками и замерла. Впервые в жизни она не знала, что делать дальше. Люциус нашёл её через час. Постучал, вошёл без приглашения. Сел напротив.       — Ты видела, — сказал он.       — Видела, — ответила Беллатриса, не поднимая головы. — Он увел её. Грязнокровку.       — Не просто грязнокровку. Аврору. Ту, чей голос слушал каждую ночь. Беллатриса подняла глаза. В них горела ненависть — не к Люциусу, к реальности.       — Зачем? Зачем он это сделал?       — Ты умная женщина, Беллатриса. Догадайся.       — Не смей. Не смей говорить, что он… что он к ней…       — Я ничего не говорю. — Люциус подался вперёд, понизил голос. — Но ты видела его взгляд. Ты слышала, как он сказал: «Я не приказывал». Не «прекратите допрос», не «доставьте её ко мне». Он сказал: «Я не приказывал». Ему было важно, чтобы она знала: это не он. Беллатриса замерла.       — Ты хочешь сказать, что Лорд… защищает её?       — Я хочу сказать, — Люциус говорил медленно, вкрадчиво, — что у нашего Лорда появилась слабость. А у тех, кто заметил эту слабость, появился выбор.       — Какой выбор?       — Служить слепо — или… думать о будущем. О том, что будет, когда он ошибётся. А он уже ошибается, Беллатриса. Он отменил облаву на Черинг-Кросс. Он отдал приказ не трогать её сектор. А теперь он увел врага. Грязнокровку. Ту, которая смеялась над ним в эфире. Беллатриса молчала. Люциус видел, как её вера — слепая, абсолютная — даёт трещину.       — Ты предлагаешь предать Лорда? — прошептала она.       — Я предлагаю подумать, — ответил Люциус, поднимаясь. — Кто сильнее: тот, у кого есть слабость, или тот, кто эту слабость заметил? Он вышел, оставив её одну.

***

Кабинет Люциуса. Ночь

Люциус сидел за столом, сжимая в руке перо. Перед ним лежал чистый пергамент. Он собирался писать план. План, о котором никто не должен узнать. Переворот. Он вывел заголовок. Потом замер.       — Если я сделаю это, — прошептал он в пустоту, — я стану самым могущественным волшебником в Британии. Малфои займут трон, который всегда был нашим по праву. Он писал долго. Осторожно. Имена, даты, ресурсы. Союзники, которых можно подкупить. Враги, которых нужно устранить. В конце он добавил одно слово: «Аврора» Она — ключ. Если Лорд действительно что-то к ней чувствует, то она — рычаг. Контроль над ней — контроль над ним. Люциус свернул пергамент, спрятал его в потайной ящик стола.       — Драко, — позвал он. Дверь открылась. Сын вошёл, бледный, с тёмными кругами под глазами.       — Ты хочешь, чтобы я следил за ней, — сказал Драко. Не спросил — утвердил.       — Ты умнее, чем кажешься, — ответил Люциус. — Узнай, куда Лорд её отвел. И доложи мне. Всё, что увидишь. Каждое слово, каждое движение.       — А если он узнает?       — Не узнает. Ты его тень. Незаметный. Всегда был таким. Драко хотел возразить, но передумал. Он кивнул и вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Он не знал, что происходит. Но знал одно: если Грейнджер умрёт, он не сможет смотреть на себя в зеркало.

***

Литтл Хэнглтон. Дом отца Волдеморта.

Он перенёс её без разрешения и ожидания ответного шага. Аппарация — резкая, унизительная для человека в её состоянии. Гермиона упала на сырой пол, застонала, но не закричала.       — Где мы? — спросила она, оглядываясь. Дом был старым, заброшенным. Стёкла выбиты, мебель сгнила. На стенах — пятна плесени. Пахло смертью и запустением.       — Дом отца, — ответил Волдеморт. — Тома Риддла-старшего.       — Ты привёл меня в своё святилище? — Гермиона усмехнулась. — Я тронута.       — Не оскорбляй. Я мог оставить тебя в подвале.       — Зачем ты привёл меня сюда? Волдеморт подошёл к окну. За стеклом занимался серый рассвет.       — Потому что Беллатриса не остановится. Она убьёт тебя. А я… я не хочу этого.       — Почему?       — Не знаю, — ответил он честно. — Но я собираюсь выяснить. Он помог ей подняться (она отшатнулась от его руки, но приняла помощь), провёл в единственную комнату, где ещё сохранилась кровать. Старую, пыльную, но чистую.       — Отдыхай. Завтра поговорим. Лекарства на тумбочке.       — А сегодня?       — Сегодня я сделаю так, чтобы тебя не искали. Он вышел и закрыл дверь.

***

Малфой-мэнор. Кабинет Волдеморта. 28 декабря, утро

Он вызвал Люциуса и продиктовал сообщение для «Ежедневного пророка».       — Печатайте: «Аврора, глава подпольного радио, схвачена и казнена. Сопротивление обезглавлено. Населению нужно сдаваться добровольно». Люциус замер.       — Мой Лорд, вы уверены? Мы же не…       — Ты сомневаешься?       — Нет, мой Лорд. Но если она жива…       — Она мертва для всех. Это приказ. Люциус поклонился и вышел. В коридоре он улыбнулся. К вечеру газеты уже лежали на улицах Лондона.

***

Лес Дин. Палатка Джинни. 28 декабря

Она увидела заголовок, когда вбежала в лагерь, запыхавшаяся, с газетой в руках. «АВРОРА КАЗНЕНА. ТЁМНЫЙ ЛОРД ЛИЧНО ПРИСУТСТВОВАЛ». Фотография — постановочная, но убедительная: фигура в чёрной мантии стоит на коленях перед эшафотом. Джинни упала на землю.       — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. Она перечитала заметку. И ещё раз. И ещё. «Подпольная пропагандистка, известная как Аврора, была захвачена Пожирателями Смерти 25 декабря и казнена сегодня утром. Тёмный Лорд лично наблюдал за приведением приговора в исполнение. Тело уничтожено. Сопротивление лишилось голоса».       — Это ложь, — сказала она вслух, но голос дрожал. Она вспомнила лицо Гермионы в подвале. Живое. Горячее. Упрямое.       — Ты не могла умереть. Ты не имела права. Джинни сжала газету, разорвала её на мелкие кусочки и разбросала по лесу.       — Я найду тебя, — сказала она в небо. — Живую или мёртвую. Я найду. Она не знала, что Гермиона действительно жива. Что она в доме Тома Риддла-старшего, пьёт воду из мутного стакана и смотрит в потолок с дырой, сквозь которую видно серое небо. Но она знала одно: пока она дышит, Аврора не замолчит. Даже если сама Аврора уже не может говорить.

***

Лондон. Разные точки

Газета лежала на каждом столе, в каждой таверне, в каждой уцелевшей кухне. Волшебники читали заголовок молча. Кто-то крестился. Кто-то плакал, пряча лицо в ладони. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, переваривая новость.       — Аврора мертва, — сказал старик в пабе «Дырявый котёл», разворачивая газету трясущимися руками. — Её казнили.       — Это ложь, — ответила женщина за соседним столиком. — Она не могла умереть. Она же голос…       — Голосам отрезают языки, — мрачно заметил бармен, протирая кружку. — Так всегда было. За соседним столиком двое мужчин спорили шёпотом.       — Если Аврора мертва, то всё кончено. Сопротивление не выживет.       — А если не мертва? Если это пропаганда?       — Тогда где её голос? Молчит уже четвёртую ночь. Никогда так долго не молчала. Они замолчали. Потому что спорить было не о чем. На окраине Лондона, в подвале, где пряталась семья беженцев из Бирмингема, мать прижимала к себе дочь и шептала:       — Они убили её. Аврору. Ту, кто говорил, что мы не одни.       — А кто теперь будет говорить? — спросила девочка.       — Никто, — ответила мать, и это было страшнее любого заклинания. В Манчестере, в заброшенной типографии, двое подпольщиков сворачивали оборудование.       — Смысл? — сказал один. — Голоса нет. Люди не пойдут за тем, кто молчит.       — Подождём, — ответил второй. — Может, кто-то другой заговорит.       — Кто? Аврора была одна. Они не знали, что она жива. Но знали, что надежда умирает последней. А иногда — вместе с надеждой умирают и люди.