Часть 4

Я внимательно разглядываю композицию, развернувшуюся на поле боя. Сопернице приходится несладко: печальный король, лишившийся большей части своей белой свиты, практически загнан в угол. Но шансы пока есть, и я не тороплюсь засчитывать очередную победу себе. Посмотрим. По сравнению с предыдущими попытками мы всё-таки здорово продвинулись. Ещё на балу Кира упомянула о том, что не раз начинала осваивать шахматы, но у преподавательницы, довольно легко обучившей её старшую сестру, с ней самой ничего не вышло. Едва речь заходила о теории, Кире становилось скучно, и каждая партия превращалась в вынужденное сидение за доской, как за столом с нелюбимым блюдом. В конце концов, к общему облегчению, её оставили в покое. «Меня, наверное, невозможно этому научить», — подытожила она, забавно морщась после глотка шампанского. Будь мы знакомы чуть дольше, Кира не совершила бы такого промаха. Именно после этих слов я решила, что ей непременно следует оценить шахматы по достоинству. — Не понимаю… Если ферзь может использовать ходы других фигур, почему сейчас он не может пойти как конь? — она смотрит на меня с таким возмущением, будто я лишь из вредности не позволяю сделать недопустимый ход. Её природная нелюбовь к правилам, наверняка повергавшая всех учителей и наставников в ужас, меня почти умиляет. — Потому что ферзь — это не конь, а конь — не ферзь, — рассудительным тоном замечает Феликс, после чего, будто спохватившись, принимает свой облик. Кира, не подозревавшая о том, что он наблюдал за нами последние минут пять, вздрагивает и свирепо косится влево. Вот и поиграли спокойно. Я прикусываю губу, стараясь не рассмеяться — не хочу, чтобы моё веселье сейчас выглядело как издёвка. Кому придёт в голову, что я просто очень рада видеть Феликса? Последние несколько дней — четыре, вообще-то — нам почти не выпадает возможности нормально поговорить. Агнесса сочла хорошей идеей отправлять Киру на задания или в паре со мной, или вдвоём с ним, и если моя неприязнь к новой напарнице — лишь игра, то Феликса мне не хватает вполне реально. Без него я способна справляться с искушением и уничтожением смертных, но не с самой жизнью. Без него меня бы давно здесь не было. Судьба распорядилась так, что все, с кем я когда-либо враждовала, остаются моими врагами и по сей день, если не лежат в земле. Феликс — единственное исключение. В земле он оказаться не может, а времена, когда мы воевали — по настоящему воевали друг против друга, — стали частью прошлого, воспоминания о котором до сих пор оживляют в моей груди пронизывающий холод. Только я и Агнесса. Пятьдесят лет. На сколько ещё меня бы хватило? Многие дни, месяцы, даже годы после перехода во тьму представляются мне окутанными плотным серым туманом: память хранит их где-то глубоко, и — вероятно, ради выживания — редко выпускает наружу. Но тот день, когда моя жизнь в очередной раз сделала крутой поворот, я могу воспроизвести по минутам, с никому не нужной ужасающей точностью.

1886 1763 г.

— Они провалились под лёд, — торжественно возвестила Агнесса, сверкнув взглядом в мою сторону. — Все. Я сидела в гостиной одного из тех домов, хозяевам которых не посчастливилось повстречаться с нашей маленькой «семьёй», и пропадала в своих мыслях. На моих коленях лежала какая-то книга, но вместо чтения я вновь и вновь прокручивала в голове услышанное от Яна тем же утром. Пыталась понять, к чему относились его слова, потому что говорил он так, будто мне должно быть ясно, о чём речь. Я чувствовала, что разгадка близка, но тогда, до этой фразы про лёд, даже не представляла, насколько. — Кто провалился? — машинально переспросила я, с трудом переключая внимание. По довольному лицу Агнессы пробежала тень. — Ты меня не слушаешь! — злобно прогремела она. Возразить на это мне было нечего, однако её гнев на удивление быстро улетучился сам собой. Губы вновь скривились в ехидной улыбке. — Родные Феликса. Сначала дети, а вслед за ними их дура-мамаша. Невероятное везение, правда? Я медленно вникала в смысл сказанного. «Вчерашний несчастный случай»… Так вот что означали те слова Яна… Я, как обычно, не скупилась на насмешки в адрес сил добра, и он вполне мог решить, что мне уже обо всём известно. «Но не надейся, — напоследок твёрдо добавил Ян, — он и шага не сделает в вашу сторону». Агнесса, очевидно, была иного мнения, потому что с наслаждением в голосе продолжила: — У него больше никого не осталось. Он совсем скоро будет здесь. — Феликс думает, это дело наших рук? — озадаченно уточнила я. Мне всё ещё не верилось в то, что подобное могло произойти. Но у Агнессы не было привычки шутить — впрочем, как и у моего бывшего наставника. — Напротив, — усмехнулась она, подперев рукой подбородок. — Он знает, что мы ни при чём. Феликс собирался на озеро вместе с ними и был бы там, если бы… — Агнесса испустила притворно-сожалеющий вздох, — если бы не новая миссия. Пустячок, на самом-то деле. Но не для бедных малышей. Я попыталась вспомнить имена его племянников — такие же вычурные, как и всё в их роду. Альберт и Констанция?.. У Феликса действительно больше никого не было, и именно поэтому ликование Агнессы казалось мне преждевременным. Потеря последних близких людей делала его неуязвимым для всех возможных ловушек. Разве она этого не понимала? Однако портить благодушное настроение повелительницы было не в моих интересах, и я удержала своё мнение при себе. — Так что принарядись, — добавила она тем временем, окинув меня оценивающим взглядом. — Ты должна выглядеть ослепительно, когда Феликс наконец окажется в твоей спальне. Это могло сойти за неудавшуюся шутку, но таковой отнюдь не являлось. Агнесса не просто пребывала в уверенности, что он придёт — она уже мысленно уложила его в мою постель. К сожалению, подобные выводы, не имеющие ничего общего со здравым смыслом, исходили от неё с завидной регулярностью. Она не была глупа, но порой словно бы не замечала очевидных вещей. Феликс очень любил семью. Наши бесчисленные попытки навредить его единственной сестре, а позже и её детям, неизменно оборачивались крахом — слишком хорошо он их защищал. Формально ему пришлось оставить родных, но на деле он всегда находился поблизости, искусно сочетая эту земную жизнь с исполнением миссий. До вчерашнего дня. О том, чтобы через сутки после их гибели заманить его ко мне в спальню, не стоило и думать. Грандиозные планы Агнессы обещали обернуться для меня новой головной болью, но все свои аргументы я решила отложить на потом — в конце концов, повод выглядеть ослепительно у меня действительно был. Этот самонадеянный щёголь, приносивший мне столько неприятностей, наконец-то получил по заслугам. Да, то, что я была способна понять скорбь Феликса, вовсе не означало, что я собиралась её уважать. Не то чтобы я питала лютую ненависть ко всем ангелам — до большинства тех, кто появился на свет позже меня, мне не было особого дела. Но Феликса игнорировать я не могла. Интуиция, острый ум и изобретательность, больше присущие нам, чем им, развились у него не с погружением во тьму — Феликс был таким всегда, сколько я его помнила. Иметь его в качестве врага означало терпеть одно непредвиденное поражение за другим и — учитывая, кому я подчинялась — регулярно сталкиваться с известными последствиями этих неудач. Он с поразительной лёгкостью разгадывал наши намерения, срывал казавшиеся надёжными планы, а Агнесса, не желая замечать недостатки собственных стратегий, вымещала досаду и злобу на своей единственной неубиваемой пешке. На мне. Конечно, изредка и Феликсу случалось проигрывать, но не думаю, что в такие дни высшие ангелы таскали его за волосы, избивали и швыряли с лестницы. Как же много бессмысленной боли я могла бы избежать, если бы не он! Эти воспоминания калейдоскопом проносились перед глазами, порождая жгучую, опьяняющую злость, и меня не слишком волновало, придёт Феликс к нам или нет. Он страдал, и этого было довольно, а если этого знания оказалось бы недостаточно, я бы навестила его самолично — с удовольствием, мне было совсем не сложно. Воочию увидеть его боль, сполна насладиться ею казалось меньшим, чего я заслуживала после всех собственных мук. Говоря по правде, в моменты проблесков, когда сквозь обуревавшую меня жажду мести просачивалось что-то разумное, я была склонна согласиться с Яном. Его спокойная уверенность выглядела гораздо убедительнее торжества Агнессы, ведь наши прошлые старания обратить Феликса во зло так и остались бесполезной тратой сил. Он всегда точно знал, чего хочет, и внушить ему что-то иное было невозможно. Чего он может хотеть от нас теперь? Воскресить мёртвых не в нашей власти — даже в обмен на его бесценную душу. Желает расстаться с жизнью сам? Подобное могло бы прийти в голову мне, кому-то похожему на меня, но Феликсу?.. Кажется, это было последним, о чём я думала, прежде чем все мои инстинкты вдруг разом обострились, буквально крича об опасности, и я застыла перед зеркалом с незастёгнутым колье в руках. «Знает, что мы ни при чём… Скоро будет здесь». Агнесса оказалась права — и всё-таки ошиблась. Я почувствовала приближение Феликса так же отчётливо, как холод бриллиантов на своей коже, и почти мгновенно осознала, что причиной его прихода может быть только одно. Месть. Конечно! Он не верит, что мы к этому непричастны — да и кто бы поверил? Я сама решила бы, что без Агнессы там не обошлось, если б не слова «несчастный случай» из уст Яна, который никогда не упускал возможности обвинить нас — меня — во всём имеющем хотя бы малейшее отношение к силам тьмы. Но это была не его семья. Феликсу необходимо кого-то винить, иначе можно просто свихнуться — потому он и идёт сюда. Чтобы напасть. От этого открытия кровь ещё сильнее закипела у меня в жилах; я бросила колье обратно на столик и, запрокинув голову, исступлённо расхохоталась. Мысль о предстоящей битве воодушевляла едва ли не больше, чем страдания врага. Битва, в которой я не проиграю… Феликс вполне мог убить меня и, возможно, Агнессу тоже, но то была исключительно забота Агнессы. Меня устроила бы смерть любого из нас троих. И если я не хотела эту смерть пропустить, пора было повернуться к ней лицом. Мне потребовались немалые старания, чтобы сойти по лестнице медленной, величественной походкой, когда всё внутри клокотало и побуждало нестись со всех ног. Но я должна была выглядеть не безумной, а безупречной. Мне казалось, что должна. В действительности всё, что я тогда делала, всё, о чём думала и к чему готовилась, не имело смысла. Хватило одного-единственного взгляда, чтобы это понять. Позже от меня не укрылась ироничность того, что мы с Яном допустили одну и ту же глупую ошибку, вообразив на месте Феликса самих себя. Я бы искала виновных и мстила, Ян никогда не оставил бы свет, Агнесса же видела то, что хотела видеть — и неожиданно оказалась ближе всех к истине. Это, конечно, не означает, что она хорошо знала Феликса. Никто из нас троих по-настоящему его не знал. Неизвестно, что задержало Агнессу на те несколько секунд, но я заметила его первой. Заметила и ещё больше замедлила шаг, потому что влекущее меня вперёд желание добить поверженного врага в одно мгновение схлынуло, заставив едва не покачнуться от внезапной лёгкости в теле. Нет, он не собирался нападать. Но если я нуждалась в том, чтобы посмеяться над чужой болью и слабостью, то мне следовало поискать всё это в другом месте. Феликс не выглядел ни сломленным, ни даже раненым — от него по-прежнему исходила непоколебимая уверенность, и моему взгляду, ищущему хотя бы один намёк на отчаяние, было не за что зацепиться. Я смотрела в лицо своего давнего врага и видела лишь спокойствие. Не маску безразличия, надетую специально для меня, не болезненную отрешённость, которая наступает, когда теряешь последние силы, а невозмутимость того, чьи чувства принадлежат только ему самому. Я по-прежнему ненавидела Феликса, но не могла отрицать: он не повержен. И, вероятно, не будет повержен никогда. Не знаю, куда подевались бесчисленные колкие фразы, крутившиеся у меня на языке всего минуту назад, но вместо них я произнесла лишь четыре слова. Которые готова повторить и сейчас, потому что это чистая правда. — Они тебя не заслуживали. Да, его появление у нас не имело никаких скрытых причин — это я тоже поняла сразу. Феликс всегда точно знал, чего хочет. И свет его потерял. Если я скажу, что именно они, те четыре слова положили начало нынешним отношениям между мной и Феликсом, это будет сентиментальная чушь, нас двоих совершенно не достойная. Всё было иначе. Мы не торопились доверять друг другу. Принять Феликса как нового напарника оказалось несложно: в пояснениях он почти не нуждался, свою часть работы с самого начала выполнял безукоризненно и проблем не приносил, но, как только совместное задание заканчивалось, мы расходились в разные стороны, как далёкие галактики. Он проводил немало времени с Агнессой, и я получила возможность хоть изредка от неё отдыхать. В те же редкие минуты, когда мы оставались вдвоём, вне зоркого взгляда повелительницы и вдали от людей, исполнявших в наших спектаклях временные роли, общение между нами сводилось к прохладной, но спокойной вежливости. Для меня, долгие годы довольствовавшейся обществом Агнессы и необходимыми, но оттого не менее болезненными встречами с Яном, это уже было сродни чуду. Ровное отношение без давления и издёвок, без пренебрежения и уничижительной жалости поначалу казалось подозрительным, потом просто необычным, а потом я против воли начала привыкать к тому, что кто-то считается с моим мнением и проявляет если не уважение, то нечто весьма к нему близкое. А потом, как обычно и происходило со всем хоть сколько-то нормальным в моей жизни, это исчезло. Сам Феликс, конечно, никуда делся, но вдруг стал вести себя со мной отвратительно, и я не могла понять, почему. Он, в отличие от Агнессы, никогда не притворялся моим другом, мы с ним ничем не были друг другу обязаны, мне вообще не должно было быть до всего этого никакого дела, и чувствовать обиду было не то что глупо, а нелепо и даже жалко, но именно её я и испытывала, слыша от него очередную гадкую шутку в свой адрес. Обиду и злость. Агнесса не выносила, когда ей перечили, что, в общем, позволяло временами просто не вслушиваться в её бесконечные оскорбления — Феликс же не унимался до тех пор, пока не выведет меня из себя. Здравый смысл просил не поддаваться на провокации, интуиция шептала, что тут что-то не так, но ярость заглушала и то, и другое, оставляя каждую первую победу за тем, кого я стала ненавидеть сильнее прежнего. Мне всё чаще приходилось мысленно повторять себе причины, по которым я не должна пытаться прикончить Феликса. Причин было немного, но они были достаточно вескими. Во-первых, у меня могло не получиться. Во-вторых, могло получиться, и, если бы я действительно убила его — теперь, когда спустя столько лет он стал одним из нас, — все предшествующие десятилетия с Агнессой показались бы настоящим раем в сравнении с тем, во что она превратила бы мою жизнь. Да, мне определённо не стоило убивать Феликса. Но мириться с его существованием было тяжело, особенно в моменты, когда он вновь начинал напоминать того, кого я, изголодавшись по приличной компании, видела в нём первое время. Наедине мы больше не оставались: меня оскорбляло само его присутствие, и я сразу уходила в любое другое место — несмотря на то, что это был вроде как мой, чёрт побери, дом. Неизвестно, на сколько хватило бы моего далеко не бесконечного терпения, если бы не бал в конце апреля. Первый из сотен балов, на которых нам ещё предстояло побывать. В тот день меня раздражало абсолютно всё. И долгие сборы, и замечания Феликса относительно моего наряда, вызвавшие у Агнессы небывалое количество ехидных ухмылок, и карета, в которой мы тряслись больше часа, не проронив за всю дорогу ни одного слова, и излишне радушное приветствие хозяина дома, и приторные улыбки его супруги с её маленькой свитой подружек, и даже будущая жертва, которую я ещё и в глаза не видела. При первой возможности я отделилась от Феликса, оставив его в обществе горстки аристократов, с которыми он спустя пару минут знакомства уже болтал как со старыми приятелями. Я стояла поодаль и наблюдала за дверями в противоположном конце залы, откуда должна была появиться моя цель. Юноша, разносивший напитки, с некоторым удивлением поглядывал, как я, едва прикончив очередной бокал, моментально тянусь за следующим. Мне хотелось прикончить и его тоже. Увлечённая обзором, я не заметила, в какой момент заиграла музыка и по зале закружились первые вальсирующие пары, поэтому любезное приглашение Феликса застало меня врасплох. Времени придумать благовидный предлог для отказа не было, вокруг находились люди, и я не успела опомниться, как он взял мою руку в свою, а его правая ладонь оказалась у меня на спине. Я даже не нашла в себе сил изобразить улыбочку — лишь одарила его холодным взглядом, мысленно пообещав, что он за это ответит. Возможно, мне было бы чуть проще, окажись он посредственным танцором, но, к моей досаде, танцевал Феликс великолепно. Ему нисколько не мешало то, что после выпитого шампанского у меня слегка заплетались ноги — его шаги были такими уверенными и точными, что я при всём желании не смогла бы сбиться с ритма. Я пустым взглядом смотрела поверх его плеча в ожидании новых гадостей, но Феликс не произносил ни слова, очевидно, приберегая всё лучшее на конец вечера. Когда мы в очередной раз закружились на месте, я невольно взглянула на него, и спокойное, почти кроткое выражение его лица окончательно переполнило чашу моей злости. Едва дождавшись, пока соседняя пара окажется на почтительном расстоянии, я подалась вперёд и негромко, но отчётливо процедила: — Какого дьявола тебе от меня нужно? Разумеется, я имела в виду не танец. Разумеется, Феликс это понял. И, хотя на лице его не дрогнул ни один мускул, в глазах я успела заметить нечто вроде лёгкого удовлетворения — словно он ожидал подобного вопроса и даже был намерен дать нормальный ответ. Разумеется, этого он не сделал. Вместо этого Феликс сделал нечто, чего совсем не ожидала я: разомкнув наши руки в очередном повороте, он легко дотронулся до моих волос, будто снимая с них невидимую пылинку, и тихо, почти заговорщически произнёс: — Раскрой глаза пошире. Затем шагнул назад и кивнул на дверь за моей спиной: — Вон он. Моя жертва. Мы с Феликсом церемонно поклонились друг другу, и я покинула ряды танцующих, чтобы помешать вернувшемуся со службы офицеру воссоединиться с любимой невестой. Вальс был окончен. А мои попытки понять, что, чёрт возьми, происходит, только начинались. На следующий день я проспала завтрак. Обычно подобное мне не дозволялось, но задание было выполнено с блеском, Агнесса уже не первую неделю пребывала в довольно благостном — относительно себя — настроении, и я не напрасно понадеялась, что меня не станут беспокоить с самого утра. Можно было бы провести время за книгой или даже улизнуть из дома, чтобы прогуляться, однако одинокие прогулки я никогда не жаловала, а для чтения была слишком поглощена мыслями о том, что случилось вчера. «Раскрой глаза пошире». Эта фраза не давала мне покоя. А если совсем честно, я сама ухватилась за неё, потому что мне действительно был нужен ответ. Мне не хотелось верить в то, что Феликсу просто доставляют удовольствие эти примитивные издёвки, или того хуже — что, унижая меня, он пытается выслужиться перед Агнессой. Я не могла так сильно обмануться ещё в одном… в ком-то ещё. Должно было быть иное объяснение, причина, которую, как мне намекнули, я попросту упускала из виду. Ради того, чтобы разглядеть её, я готова была сделать даже то, что делать ненавидела. Снова оглянуться назад. Между отрезком времени, когда я ловила себя на мысли, что общество Феликса делает реальность чуть менее отвратительной, и моментом, когда он превратился в ещё одного любителя поупражняться в остроумии за мой счёт, не было никакого прогала — об этом я задумывалась и раньше. Перемена в его поведении была слишком резкой и специфической, чтобы объяснить её неизбежным влиянием тьмы. Значит, дело во мне? Нас объединяла только совместная работа, а она складывалась более чем успешно: до сих пор мы не провалили ни одного задания. Феликс был и оставался отличным напарником. Но разве я хоть раз подвела его? Нет. Со дня его перехода я сама получила наказание лишь однажды, и тот случай не имел к Феликсу никакого отношения. Задание было моё, и я его даже не провалила, а всего-навсего допустила заминку. Агнессе просто нужен был повод подвергнуть меня пыткам: она слишком давно этого не делала. От последнего воспоминания у меня заныло в висках. Ничего необычного тогда не произошло: пара минут дикой головной боли, несколько ударов и очередной бросок через всю комнату, после которого я угодила лицом в остатки разлетевшейся вазы — один из осколков едва не вонзился мне в глаз. Вряд ли, конечно, Агнесса рассчитывала траекторию моего падения именно так. Та ваза ей вроде бы нравилась. По счастью, Феликса не было дома, и моего унижения он не видел. К моменту его прихода я успела привести в надлежащий вид себя и обстановку, и внешне о моих «приключениях» свидетельствовал только затравленный взгляд из зеркала, куда я смотрела, внимательно проверяя, не осталось ли на лице порезов. Раны всегда исчезали бесследно, но какая-то часть меня всякий раз ожидала, что этого может не произойти. Мы с ним столкнулись в дверях — мне нужно было выйти подышать, а ему, очевидно, попасть домой. Привычно кивнули друг другу, и я, кажется, даже улыбнулась. Он — нет. Вот оно? Поток воспоминаний настороженно застыл на том моменте. Обычно Феликс отвечал мне пусть дежурной, но улыбкой. Тогда он, наоборот, как-то странно нахмурился и… Ваза. Осколки. Прикосновение, такое же мимолётное — о котором я почти сразу забыла, потому что думала лишь о том, как однажды Агнесса заплатит за мои мучения… «Раскрой глаза пошире». Я резко села в кровати, приказав себе не спешить с выводами, но мысли мне уже не подчинялись. Что, если у меня в волосах затерялся осколок, и Феликс его заметил? Вряд ли он пребывал в неведении насчёт того, какие методы воздействия использует это маленькое исчадие ада, но одно дело догадываться, другое — получить подтверждение. Об мою голову разбивают вазы. Выходит, я не такая уж сильная, какой пытаюсь казаться. И уважать меня совершенно незачем — можно спокойно сыпать насмешками прямо в присутствии повелительницы. Особенно в её присутствии. Только в её присутствии… А ведь Агнесса явно была довольна появлением в доме ещё одного охотника задеть меня за живое. Так довольна, что отчасти уступила Феликсу эту роль. Зачем тратить свои силы, если теперь есть кому портить мне жизнь. И к чему избивать меня, когда я куда более остро реагирую на словесные нападки… Не потому ли она перестала меня трогать? Я усмехнулась и покачала головой — вчерашнее шампанское не пошло на пользу. Додуматься до такого… Даже если отбросить то, что Феликс был уже не служителем света, а беспощадным демоном, как он мог предугадать подобное развитие событий? «Так же, как предвосхищал все ваши действия, будучи ангелом», — ехидно отозвался внутренний голос. Мне стало не по себе. Феликс и вправду изменился как раз после того случая — я вспомнила. Но стоило ли искать в том, что он делал, именно такой смысл? Могла ли я всё это время быть участницей спектакля, цели которого не понимала? Мой взгляд надолго застыл на низеньком столике, где лежало собрание сочинений Шекспира. Я почти раскаивалась, что начала утро не с него. Попытки признать себя безумной, а своё предположение бредом сумасшедшего, конечно же, были обречены на провал. Я не могла просто забыть всё, о чём думала. Пусть даже теперь, когда число возможных ответов сократилось до двух — права или ошибаюсь? — меня по-своему пугал каждый из них. Когда все звуки, доносившиеся с нижнего этажа, стихли, я оделась и покинула комнату: её стены уже начинали на меня давить. Сперва мне показалось, что дома никого нет, но, спускаясь по лестнице, я заметила расположившегося на диване Феликса. Перед ним красовался бокал с насыщенно бордовой жидкостью, а рядом стояла бутылка, которой я прежде не видела. Вероятно, он позаимствовал вино со вчерашнего вечера — мы ведь возвращались домой порознь. На большом столе не было ничего, кроме вазы с цветами. Похоже, сегодня никто нормально не завтракал. Трудно представить, сколько часов, дней, лет я провела вот так, сидя в одиночестве с бокалом вина и стараясь не замечать тоскливого воя собственных мыслей. Отсутствие рядом Агнессы всегда было лучше её присутствия, но, положа руку на сердце, так ли сильно я любила тишину? Порой она била куда больнее. Я спокойно прошла через гостиную и опустилась в кресло напротив. Казалось, Феликс был настолько погружён в свои мысли, что даже не заметил моего появления, но, когда я материализовала и поставила на столик второй бокал, он взял бутылку и неторопливо наполнил его, как и я, не произнося ни слова. Как же понять его? Я не была готова к откровенности, но и от фарса безмерно устала. Если существовал хоть один шанс, что Феликс, тот Феликс, в ком я уже почти нуждалась — не плод моего воображения, мне было необходимо его увидеть. Поэтому я решилась задать вопрос, который не задала тогда, тремя месяцами ранее. Не о своих догадках и не о себе. — Почему ты решил уйти? Феликс наконец отвлёкся от созерцания своего бокала и посмотрел на меня. Его ироничная улыбка и лёгкое удивление во взгляде выглядели вполне правдоподобно — и всё же я не поверила им ни на йоту. — Просто захотел, — беспечно произнёс он, пожимая плечами. Странно, но этот бестолковый ответ меня совсем не разозлил. Напротив, я испытывала какое-то необъяснимое умиротворение с той самой секунды, как вошла в гостиную. — Тридцать три года служил силам добра, — проговорила я медленно, вдумчиво, придавая вес каждому слову. — «Просто захотел». Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, будто намеревались выяснить, кто первым не выдержит и отведёт взгляд. Думаю, Феликс понял меня. Понял, что так легко я не уйду. Он преспокойно подлил себе вина, затем откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, делая глоток. Пауза затягивалась, но меня это не смущало. Я просто ждала. — Тридцать три года… — протянул он в конце концов, небрежно покачивая бокал в руке. Его взгляд устремился куда-то вдаль, и в нём больше не было ничего ироничного и лёгкого. Я не сомневалась: он ещё ни с кем об этом не говорил. — Всё было как всегда, Марго, — продолжил Феликс, удивив меня и обращением, и — гораздо больше — этим странным, спокойно-усталым тоном. — Будто ничего не произошло. Стелла. Стелла. Разумеется, Стелла. Я ощутила облегчение от того, что мне не пришлось самой произносить её имя. Но сестра Феликса не была ни для кого тайной — как и её смерть. — В книге появились знаки для следующей миссии. Возможно, появились в те самые секунды… вполне возможно, кто знает… — голос Феликса оставался ровным, но я прекрасно понимала, о каких секундах речь. Когда тела его близких сковал холод, а вода сомкнулась у них над головами. Когда им не хватало воздуха. Когда некому было помочь. — Я не забыл про книгу, — он покачал головой, будто удивляясь этому факту. — Но и не бросился к ней тотчас, ты понимаешь. Поэтому меня навестили и сказали, чтобы поторопился, ведь души ждать не будут. Очень мило с их стороны, не правда ли? — Феликс неожиданно посмотрел мне в глаза, и смысл его слов болезненно полоснул по сердцу. Не правда ли? Я не могла не задуматься — пусть на секунду — о том, что было бы, если бы тогда, перед первой из сотен потерянных душ кто-то напомнил мне, полностью растворившейся в чувствах к Яну, о моём долге… Могло ли всё сложиться иначе? Но секунда прошла, и тщетность этой мысли стала ясна и прозрачна, как лёд в глазах сидящего передо мной Феликса. Свет всё равно остался бы светом. И он был не для нас. — Они не поняли, почему я так на них смотрю, — вновь заговорил мой напарник, и тон его мог бы показаться шутливым — если не вникать в суть рассказа да не видеть этот ледяной взгляд. — Сначала. Но потом всё-таки сообразили, и даже нашли слова утешения. — Знаю, подумала я с неожиданным ужасом, понимая, что это за слова и что сейчас они прозвучат. О, как я не хотела их слышать! Слова, которые так часто слышала в прошлом. Которые когда-то говорила сама. Не произноси это, Феликс. Но он всё равно сказал — и я мысленно повторила с ним в унисон: — На всё воля Божья.

1886 г.

Я беру с доски светлую фигурку и небрежно кидаю к остальным павшим соратникам. Кира отвлекла меня, и я совсем не против — а вот она явно недовольна: сверкает глазами почти так же сердито, как недавно в сторону Феликса. Ещё бы — добрых четверть часа размышлять над ходом только ради того, чтобы лишиться второй ладьи. Я невинно приподнимаю брови и улыбаюсь, думая, что вот сейчас она втянет воздух через стиснутые зубы, потом с досадой стукнет кулаком по диванной подушке и наконец вновь опустит взгляд на доску. В точности так она и поступает. Вот почему мы пока ничего ей не говорим. Не потому что она плохая актриса — об этом всё-таки судить рано. Но сейчас неведение её лучший советчик. Пусть злится, обижается, боится, сходит с ума — главное, пусть делает это искренне. Иной раз чем меньше тебе понятно, тем больше шансов выйти из лабиринта и уцелеть. Мы тому подтверждение. Предложи мне Феликс прямо что-то хоть отдалённо похожее на защиту, я бы решила, что он втирается в доверие или хочет чего-то взамен, и между нами пролегла бы пропасть. К тому же мне едва ли удалось бы так натурально ненавидеть его в нужные моменты, если бы я с самого начала знала, что именно этого от меня и ждут. Тогда, после сказанной им фразы, в гостиной надолго воцарилась тишина. Испытывала ли я сочувствие? Кажется, в те минуты мне просто было плохо. Холодно, гадко, тоскливо — от всего. От услышанного, от собственных воспоминаний. От того, что всё вот так, а не по-другому. Мои лучшие годы оказались сладкой иллюзией, а найденный выход — новым тупиком. Необходимость выбирать между добром и злом была не чем иным, как отсутствием выбора. А потом я подумала: что, если Феликсу нужно именно это — выбор? Возможность не принимать навязанные кем-то правила, а вести свою игру. Брать от тьмы всё, что она способна предложить в обмен на проданную ей душу. Всё, чего никогда не дал бы свет. Это я могла понять. Это и было моим ответом. Задолго до этого разговора, всего через пару дней после того, как Феликс принял сторону тьмы, мы снова виделись с Яном. Он пришёл ко мне сам и — чего я тем более не ожидала — был откровенно зол. Конечно, не нужно было быть наставником или другом Феликса, чтобы понимать: потеря такого сильного ангела не сулит свету ничего хорошего. Однако разочарование Яна, как всегда, обратилось на меня. Из его упрёков, большинство которых я знала наперечёт, мне стало ясно, что представление о моих отношениях с новоприбывшим у него превратное. На тот момент нас и союзниками-то назвать было трудно: в первые недели мы едва обменялись друг с другом десятком фраз. Но от Яна я узнала, что Феликс успел стать моим во всех смыслах, чего мне самой, оказывается, очень давно хотелось. Истерический хохот, которым я залилась после этих его слов, вовсе не означал веселья. Когда в человека стреляют, в самое первое мгновение он чувствует лишь резкий удар; боль от разорванных внутренностей приходит позже. Так и я сперва не испытала ничего, кроме искреннего недоумения. Вспомнила разговор с Агнессой в тот день и удивлённо подумала: неужели Ян может быть так же слеп? Выходит, Феликс для него ничем не отличается от череды тех ничтожеств, что после моего поцелуя готовы были мать родную продать. Выходит, я спала и видела, как бы поскорее соблазнить его ради собственного удовольствия. Выходит, единственный верный путь во тьму лежит через мою постель. И вот тогда сердце пронзила боль. Конечно, я могла сказать правду. Феликс стал демоном, спровоцировав кровопролитие, и мы с ним никогда не были вместе. Только зачем? У меня было пятьдесят лет и сотни подобных разговоров, чтобы перестать лгать самой себе, но именно в ту секунду я чётко осознала: ничего не изменится. Ян не изменится. Не станет относиться ко мне иначе. Я давно перестала идеализировать тьму, как когда-то и свет — он же будто застыл на месте, в той самой точке, где служение добру оказалось для него важнее, чем мы. Чем я. Даже если завтра все ангелы падут, а мир переоденется в чёрное, разочарованный взгляд Яна будет направлен в мою сторону. Я всегда буду для него плохой. За желание услышать его голос мне всегда придётся платить унижением и болью. А мы ведь так любили друг друга… Любили ли? Возможно, всё это время я заблуждалась, думая, что потеряла его любовь. Возможно, её у меня никогда не было. «Это вы толкнули его к нам», — сказала я тогда, ещё не представляя, насколько близка к истине. Я знала лишь, что Феликс пришёл к нам по собственной воле, но в том и заключался смысл моих слов. Его никак нельзя было назвать искушённой, сбившейся с пути душой. Он просто решил, что отдал свету достаточно — и кто был вправе его судить?! Я сама не поняла, в какой момент боль внутри меня сменилась оглушительной, почти животной яростью. Я уже не слышала, что говорит Ян: так громко стучала в ушах моя собственная кровь. Мне отчаянно хотелось сделать ему больно, так же больно, как сделал мне он, но у меня для этого не было ничего… ничего, кроме победы, ошибочно присуждённой им же. И я заставила себя растянуть губы в улыбке, и резко шагнула к нему, в мгновение ока оказываясь рядом. Ян попытался отпрянуть, но мои пальцы стальной хваткой сжали его плечи. «Вы теряете лучших, — прошептала я прямо ему в ухо, зная, как сложно было бы оспорить эти слова теперь. Он вновь дёрнулся назад, и я вновь удержала его, вынуждая дослушать. — Это не с нами, Ян… Это с тобой что-то не так!» Потом убрала руки, развернулась и ушла, больше не желая его видеть. Тогда я и представить не могла, как долго ещё мне не придётся видеть Яна. После этой встречи он исчез на многие месяцы. Перестал появляться в привычных местах, а все попытки найти его самой заканчивались неудачей: чутьё пускало меня по ложному пути. Временами я будто бы чувствовала, что он где-то рядом, совсем близко, но стоило прислушаться к этим ощущениям — и они тут же пропадали без следа. Возможно, рассудок просто играл со мной, выдавая желаемое за действительное. Ведь Ян был нужен мне, несмотря ни на что. Каждую секунду каждого дня. Все последующие годы мои мысли продолжали возвращаться к этому разговору. Я анализировала наши слова, интонации, жесты, снова чувствовала невыносимую боль, но не могла прекратить. Сначала из-за той странной притягательности, которой обладают болезненные воспоминания, заставляя вновь и вновь воскрешать в памяти то, чего хотелось бы не испытать никогда. А потом, много позже — из-за Кристины. Нам не так часто выпадала возможность просто побыть вместе, не ожидая, что в любую минуту домой вернётся Агнесса и мы будем вынуждены остановиться на полуслове и сделать вид, что в одной комнате оказались по чистой случайности. У Кристины такие вещи выходили гораздо лучше, чем у меня. Она отлично умела притворяться, будто ей нет дела ни до кого и ни до чего, кроме, быть может, удачно завершённых заданий. На самом же деле в ней было бесконечно много тепла, и я до сих пор не знаю, как вышло, что из всего мира она предпочла делиться им именно со мной. Кристина, как и Феликс, осознанно выбрала тьму, вот только ангелом она побыть не успела. Семнадцатилетней девочке, которой сообщили о её великой миссии, оказалось недостаточно врученной книги и желания помогать другим. Она хотела знать больше, чем ей открыли, хотела изучить всю историю ангелов и света. И изучала. Ей удалось выяснить не так много, но этого хватило, чтобы вежливо отказаться от чести быть посланником и уйти, громко хлопнув дверью. Её наставник был убеждён, что она передумает. Кристина не передумала. Мы очень быстро привязались друг к другу. Для меня это было удивительно, но она потянулась ко мне — а я не смогла оттолкнуть. Или не захотела. Невозможно отказаться от чувства, что тебя — именно тебя — любят всем сердцем. И понимают. Стараются понять даже тогда, когда это нелегко. В тот вечер мы вдвоём сидели у камина за бутылкой вина и её любимыми фиалками в сахаре — я давно оставила попытки убедить Кристину, что это несусветная гадость. Не помню, как от разговора о театре и её детских мечтах стать актрисой мы перешли к моим воспоминаниям, но я незаметно для себя заговорила о той самой встрече, после которой мы с Яном не виделись почти год. Я жаловалась притихшей Кристине, как мне было больно и плохо, и вдруг заметила, что её лицо приобрело странное выражение: словно на середине рассказа она перестала понимать, о чём речь. Мы озадаченно посмотрели друг на друга, и на секунду мне пришла в голову ужаснейшая мысль — что она сейчас примется защищать Яна. Вообще-то Кристина всегда была на моей стороне, но в то же время избегала говорить о нём плохо, даже когда мне это было нужно. «Я не хочу считать его совсем безнадёжным, — сказала она однажды. — Всё же он — тот, кого ты полюбила». И что я могла на это возразить? В этот раз она, будто бы не найдя в моём лице ответа на свой немой вопрос, спокойно уточнила: — Ты сказала, что Ян был не похож на себя. — Ну да, — неуверенно кивнула я, не очень понимая, что это меняет. Кристина ещё раз внимательно посмотрела на меня, потом опустила взгляд и осторожно, почти с опаской заговорила: — А ты не думаешь, что… ну… — она слегка замялась, подбирая слова. — В общем, не могло ли быть так, что Ян просто… приревновал тебя к Феликсу? Как к мужчине, — смущённо пояснила Кристина. Я нахмурилась. Это не звучало как попытка защитить кого-то, это звучало как… бессмыслица? По крайней мере, мне такое в голову не приходило. В наших отношениях с Яном никогда не было ревности. У него не было ни единого повода думать, что мне может понадобиться кто-то другой. Я всегда принадлежала только ему — до последней секунды, пока он сам этого хотел. Пока всё не перевернулось. Но сейчас, когда Кристина это сказала… Ян и вправду чересчур сильно разозлился из-за проблем, грозящих свету. Или… не только из-за них? Я и Феликс — вместе? Эта мысль всегда казалась абсурдной: сначала я слишком ненавидела его, чтобы думать о подобном, а потом он стал слишком важной частью моей жизни, чтобы рисковать неоправданным сближением. Но, может, со стороны всё выглядит иначе? Со стороны… говоря по правде, Феликс — как раз тот мужчина, к которому приревнуешь любую женщину. И, если вспомнить ощущения, казавшиеся мне проявлением безумия от тоски по Яну, в те моменты он почти всегда находился рядом. Один раз я едва не спросила его, не чувствует ли он, что в комнате есть кто-то ещё, но вовремя себя удержала. У Феликса и без того было достаточно поводов подозревать, что я не в своём уме. Хотя здесь он наверняка сказал бы: «всё сходится». Всё действительно сходилось — кроме одного. Я покачала головой и тихо возразила: — Нет, Кристи. Чтобы ревновать, нужно любить. Моя подруга чуть наклонила голову и вздохнула — но не горестно, а как-то задумчиво-мягко. — Любовь ведь не всегда лежит на поверхности, Марго. Иногда она может томиться на самом дне. Вот такой она была, Кристина. То, что само по себе могло казаться наивным и глупым, из её уст звучало как что-то, во что хотелось верить. Как надежда. — Шах и мат! Улыбка всё ещё играет на моих губах, когда я слышу довольный голос Киры. У меня нечасто получается так: думать о ней без вины и боли, ощущая только чистую, светлую печаль. Я с сожалением провожаю упорхнувшее воспоминание и возвращаюсь к настоящему моменту. «Шах и мат»?.. В лёгком недоумении опускаю взгляд на доску и спустя секунду невольно улыбаюсь опять. — Это ещё не мат. — Просиявшая было Кира хмурит брови. — Посмотри. Я могу защититься вот так, — показываю возможный шаг и ставлю фигуру обратно. — Или отступить на клетку вправо. Но ход хороший, — искренне одобряю я и ищу глазами Феликса, с опозданием удивляясь тому, что он никак не прокомментировал этот «мат». Странно… Когда наши взгляды встречаются, усмехаюсь я одна — он почему-то серьёзен. Настороженно смотрю на него, и Феликс коротко качает головой, затем незаметно кивает в сторону выхода. Понятно. Не Агнесса, но надо поговорить. Не при Кире. Скорее всего, именно о ней. И, судя по выражению его лица, новость мне вряд ли понравится. Я поднимаюсь, отгоняя первые дурные мысли и стараясь не смотреть на девчонку. — Выучи название и ходы каждой фигуры, — бросаю я ей ледяным, лишённым всякой мягкости тоном. — Такие мелочи не должны отвлекать от игры. Мне стоит большого труда не пуститься бегом, обгоняя идущего ровным шагом Феликса. Я хочу поскорее добраться до беседки. А ещё я очень боюсь момента, когда мы с ним окажемся там.