***

      Гавриил хорошо представлял себе, что будет после победы над демонами. Но совсем не знал, что будет делать без Вельзевул.       Новый мир — одинокий и неизменно слепяще-белый. Гавриил ловит себя на том, что ищет тени: под ногами людей между полуднем и закатом, — но солнце больше не прячется за другую сторону Земли; ищет их по углам и в глазах уцелевших демонов, словно Вельзевул может быть там. Демоны огрызаются, скалятся и всё норовят разорвать цепи; кто-то позже смиряется.       Дагон сидит в белоснежной ванне, свесив с бортика хвост, и дышит жабрами, не имея сил поддерживать человеческий вид для приличия. Она смотрит на мёртвую воду тусклыми глазами, поглощённая безысходностью и тоской по подруге. Гавриил думает, что Вельзевул, потеряв близкого, ни за что бы не стала сидеть просто так, жуя лапку Мухи, но бессильная грусть Дагон ему ближе, уставшему от постоянных сомнений и борьбы.       Гавриил возится с новыми регламентами, бесконечно долго выясняет права демонов — не то военнопленных, не то живого мусора — и сам для себя незаметно начинает советоваться с Дагон. Она не отвечает поначалу, злая и обиженная, но оценивает его лесть. Гавриил же говорит чистую правду: помимо Люцифера, которого пытает Михаил до раскаяния, Дагон — одна из самых старших демонов. Тёмный совет ангелы изничтожили полностью за несколько месяцев, плюнув лишь на мелких сошек. Гавриил, знакомый с Дагон лучше других из-за постоянных переговоров, знает, насколько ложно это выражение.       Новый мир похож на карикатуру счастья, нарисованную ребёнком, и вместе с Дагон, перевесившейся через край ванны, Гавриил пытается вылепить из него что-то похожее на реальность. Богине абсолютно плевать. Плевать прочим ангелам, с кем и где он проводит так много времени и чего хочет добиться; они шутят между собой, что у него фетиш. Гавриил даже не отмахивается, слишком увлечённый целью, — это не надежда, это попытка выжить. В новом мире всё до ужаса однообразно в своём забвении и благодати.       Но он действительно не замечает, что с Дагон — интересно. Обговаривая детали, они очень скоро отвлекаются на обычные темы и говорят о любимых напитках, спорят о стилях одежды разных эпох и о том, чем отличается ветер на берегу океана и реки. У Дагон тоскливое выражение лица, и она с безрадостным выдохом плещет в ванной хвостом; Гавриил ободряюще сжимает её холодную, покрытую чешуйками руку.       Много позже они улыбаются друг другу ярко, и Дагон сыплет шутливыми ругательствами, когда они наконец приходят к соглашению и заканчивают талмуд на несколько сотен страниц убористым, но витиеватым ангельским почерком — с миллионами правок и уточнений, но обещающий хоть немного исправить ошибки Армагеддона. Дагон, упираясь рукой в бортик, обнимает ставшего на колени Гавриила другой, намочив всю его одежду, но он обнимает её в ответ, сжимая слишком крепко, и жмурится от внезапного счастья.       И чуть не называет демона чужим именем.       Но стук каблуков и бесстрастный окрик Михаил останавливает от этой ошибки и заставляет отпустить Дагон, встать перед сестрой, оправляя прилипшую к телу водолазку.       — Что происходит? — спрашивает Михаил, оглядывая двоих, и задерживается стальным взглядом на Дагон, всё ещё слишком радостной, чтобы язвить или прятаться.       — Мы закончили! — выпаливает она, шлёпая хвостом по воде, и брызги разлетаются вокруг, задевая и Гавриила — снова, и документ, лежащий на столике рядом с ванной, и Михаил, отчего она морщится. И вопросительно смотрит на брата.       Он протягивает ей документ и объясняет, не теряя энтузиазма. Михаил морщится сильнее. Теперь она выглядит уставшей и такой же серой, как и её глаза. Гавриил думает, что ей нужно присесть или хотя бы облокотиться о что-нибудь, но сестра, как истинный архангел и предводитель Небесного воинство, сокрушившего Ад, держит спину идеально ровной.       — Нет, — говорит она, поселяя новое отчаяние в груди Гавриила. — Ты можешь предложить принять это на Совете, можешь отдельно поговорить с Метатроном, но сомневаюсь, что они когда-нибудь одобрят это. Тем более написанное в соавторстве с демоном. Царствие Божие пришло на Землю, так возрадуйся, брат!       Гавриил не рад. Гавриил взбешён, расстроен и в ужасе. У него отобрали всё, что он любил и что заставляло его испытывать хоть какие-то эмоции кроме пустой Веры и гнева во имя Её. Гавриил устал. Он не хочет жить в этом мире и теперь его здесь больше ничто не держит.       Когда Михаил уходит, поделившись бессмысленными новостями и передав несколько заданий от Метатрона, Гавриил сползает по стенке ванной и запрокидывает голову, чувствуя успокаивающий холод бортика и влагу на нём. Дагон погружается в воду так, что её голова оказывается на одном уровне с его, и шепчет.       — Не парься, пернатый. Может, она ошибается.       Михаил не ошибается никогда. Бессилие и чувство вины захлёстывают Гавриила волной.       — Я обещал Вельзевул, — хрипит он и закрывает глаза, отчего-то чувствуя себя неловко, говоря о ней Дагон. — Перед тем, как она Пала, я обещал ей, что Небеса станут лучшим местом. Я обещал, что уберегу её. Перед её смертью я обещал, что все её дела не будут напрасными.       Его голос затихает к концу и тонет в невыплаканных слезах. Он слишком сильно тоскует. Но с Армагеддона прошло так много времени — целая вечность, потому что больше не было ни дней, ни часов, ни секунд, и образ Вельзевул предстаёт на внутренней стороне век чёрным пятном с расплывшимися голубыми точками безучастных глаз. Внутри нечто воет, но уже ничего не теплится. И это лишь сильнее раздирает грудь, полную пустоты.       Дагон ничего не отвечает, но Гавриил чувствует на себе её тяжёлый, пронзительный взгляд — хуже, чем у Михаил и Вельзевул месте взятых, и это заставляет его встать и посмотреть ей в глаза. И он всё ещё поражается, как в них может в одно время отражаться безудержная эйфория, а в другое — такой упрёк. Гавриил понимает, что она не злится всерьёз, только до конца понять её не может. Но порывисто-острый поцелуй многое объясняет.       Она прокусывает его губы в нескольких местах сразу, не пытаясь быть осторожной, и впивается подобно пиранье, сжимая влажные волосы на его затылке. И Гавриил дёргается от резкой боли и сдавленно мычит, но отвечает не менее рьяно, потому что нуждается в этом так же сильно, потому что Дагон — единственная, кто рядом с ним и разумом, и сердцем. И теперь — телом.       Их работа действительно проваливается на первом созванном Совете архангелов, и Метатрон поначалу слышать ничего не хочет, но Гавриил не оставляет попыток. Он ходит среди людей, возвращая им память о тех, кого они любили на Земле и кто оказался недостоин блаженства даже после второго пришествия, о том, какой путь ими всеми был пройден — не ради беспамятства, — и том, что было для них по-настоящему важно. Он говорит среди ангелов, напоминая о том же, доказывая, что праздная вечность есть смерть для всех душ, больше не имеющих ценности в таком виде. Он молится Маме, вопрошая: неужели это конец?       Дагон молится вместе с ним. Она срывает голос и сдирает горло в кровь, и смеётся, заходясь в кашле, когда алые капли выступают у неё на губах. Гавриил сцеловывает их с неловкой нежностью, говоря, чтобы она прекратила: Мама всё равно глуха, особенно теперь, исполнив План. Дагон говорит, что ей просто скучно. И с огромным усилием поддерживает человеческое обличье, привлекая Гавриила к себе, чтобы урвать нагие объятия, чтобы подаваться узкими бёдрами ему навстречу, с облегчением стонать ему на ухо, не отпуская от себя. Он прихватывает её солёную кожу зубами, проводя языком вдоль острого края чешуйки, и двигается жёстче, не то забирая её тепло, не то делясь своим.       Это не любовь. Внутри них сидит что-то остервенелое и лишённое надежды, изрубленное-задушенное. Но они продолжают бороться вместе за свою правду, заполняя пустоту внутри, и больше некому осудить их. Даже Вельзевул.