Часть 1

Когда они рождаются — о, близнецы, какая радость! — Ахади рвёт глотку до асфиксии и разрыва аорты, но кричит. Уру врёт — это понятно даже по её глазам. Что так, что этак — дети не похожи на своих родителей. Абсолютно. //Ахади не собирается брать на себя отцовство за чужих отпрысков; смотрит на жену искоса, твердит, что в следующий раз выбьет из неё всю дурь, но своего чада добьётся. Ни одно алчное «ненавижу тебя» (в которое, к слову, превратилось некогда убого-виноватое «я не люблю тебя») не останавливает его//. Они близнецы, — про таких говорят, что две половинки одного целого — а ещё они мало что знают о родительской ласке. Детёныш не поймёт слово «бастард» так, как понимают взрослые, но маленький Ишара всё равно почему-то дёргается, когда Ахади называет их именно так. Никак иначе. Возможно, пугается величественного гнева короля, а, возможно, уже знаком с этим словом. Муфаса тогда считает, что им с братом надо держаться вместе. Отец Ахади никогда не зовёт их своими сыновьями, — да и прайд, впрочем, не скрывает, что королева зачала своих первенцев на стороне — а мать иногда смотрит на них так, будто разочарована. Им хочется верить, что не в них. Уру не видит в них Ахади. Уру не видит в них себя. Ни разу. Уру видит в них отражение грязной любви и лжи, которая заставила её на короткий срок оказаться счастливой. У Муфасы её глаза — маленькие и ярко-красные, но у него отцовский слишком умный взгляд и грива. У Ишары её шерсть — рыжая-рыжая, как вечернее солнце, но у него отцовские глаза и коварная хитрость. Может, потому она и редко когда посмотрит в их сторону, а если и придётся — зажмурится так крепко, что перед глазами невольно начнёт пестрить. Она ведь прекрасно понимает: клеймо «незаконнорожденных» будет висеть над ними грузными тучами, будет пожизненной тамгой и поводом для шепотливых говоров в прайде. Они не станут принцами, а их рождение отныне всегда будет глупой ошибкой, произведенной из-за нескончаемой череды абсурдных случайностей. — У них тяжелое время, — говорит как-то раз Муфаса, не в тему вовсе. //Ишара даже не спрашивает у кого, догадывается как-то. Не просто так ведь прайд уверяет, что один из бастардов Уру чересчур умен для своих лет//. — Так сказала Сараби, — зачем-то добавляет. А потом молчит. Ишара кивает — голова дергается резко и таранит чёрный пучок на макушке. Если Сараби так сказала — значит, так оно и есть. Ишара не знает, почему верит и ей, и своему брату. Это просто кредо жизни. Это кажется правильным. Это так… естественно. У него, так получается, кроме брата нет никого. Так же, как и у Муфасы нет никого, кроме Ишары. Дети, наверное, не должны переживать что-то подобное, но они в принципе не знают, каким должно быть детство, потому и жаловаться без мельчайшего понятия не могут. //Ишара этого не видит, но Муфаса, думая об этом, пытается успокоить себя, что жаловаться они не могут вовсе не потому, что некому; Муфаса не верит самому себе. Да и кто бы ему, байстрюку королевы-консорт, поверил? // *** Уру рожает раньше срока, но всё оканчивается благополучно — львёнок в её лапах барахтается и мяукает голодно, а когда его подпускают к молоку, слепо хватается за сосок со всей жадностью. Так, наверное, и рождается жизнь. Ахади смотрит на неё и своего новорожденного сына взглядом победителя, так — Уру его почти ненавидит. //Хотя почему «почти», Ахади? // Принц Рефилв рождается ранним утром, когда дотлевают последние искры пурпурного огня на небе, а пестрота убивает немые звёзды в глуши саванны, а ещё его имя просто вопит о его принадлежности. Ахади, в конце концов, не зря долго думает. Ахади, так получается, даже именем родного дитя вытесняет байстрюков Уру. Кичится в уме и смотрит с презрением, когда те осмеливаются подойти взглянуть на своего младшего брата будущего короля. Но Муфаса, так получается, всегда прост характером — ничего не замечает, радуется со всеми, пускай его, как и брата, не жалуют. Ишара же сторонится, смотрит на детёныша с опаской — так смотрит загнанная в угол раненная добыча на своего убийцу. На братьев, пусть и по матери только, так не смотрят. //Ни Муфаса, ни Ишара не знают, с какой яростью король вдалбливался в свою жену, какими грязными ругательствами её осыпал и с каким маниакальным неистовством твердил о наследнике//. Внутри худого тела всё сжимается от предчувствия. Какого именно — никто не знает. Ишара весь напрягается: ждёт, что всесильный Ахади научит дитя плохому, а их с Муфасой вскоре начнёт обзывать незаконными какой-то несмышлёныш //Однако Рефилв не похож на отца; Ишара думает об этом уверенно. Но он, как и Муфаса, о своей матери не знает ничего, не может вспомнить, чтобы она хоть раз улыбнулась — искренне, вовсе не потому, что король-муж заставляет подыграть такой пра-а-а-вильной королевской семье//. На деле, он понимает всё уже давно: Ахади всё равно не станет смотреть на них иначе, а Уру переключит всё своё внимание на младшего сына. Одно ясно — у них не получится здесь жить. Выживать. Юный Ишара любит своих братьев, — и родного, и своего лишь общей утробой и запахом матери на шерсти — но всё равно считает жизнь несправедливостью, а иногда так тихо и по-чёрному завидует Муфасе: он-то ничего не замечает (или просто делает вид, что не замечает?), потому и кажется ему более счастливым. Несправедливо. Слово вертится в голове безумно, оттесняя все остальные мысли. Несправедливо. Рефилв такой простой. Он ведь ничего не понимает, не смыслит в жизни и уверен, что мама с папой добрейшие львы на свете, а весь мир — граница чёрного и белого сплетения. Ишара горячо любит его, по-братски и по-настоящему, но не готов быть его тенью. Не готов припадать тщедушным поклоном к его лапам. Рефилв не чувствует недостатка родительского внимания, а в его положении хоть раз упрекнуть родню в подобном равносильно эгоизму (Ишара вспоминает со слов прайда их с Муфасой рождение: то, как вопил Ахади и то, как сквозь слёзы гнева кричала Уру). Рефилва почитает прайд, а вместе с тем — всегда поклоняются ровесники (Ишара вспоминает, как львицы в первое время сторонятся их с Муфасой, а ровесники окромя таких милых Сараби и Сарафины не признают их). Рефилв, отныне, настоящая радость, любовь и боль своих родителей. В самом деле — долгожданное дитя короля и наследник целого состояния. //Ишара фыркает презрительнее, чем ожидается: редко когда ребёнок получает всё только потому, что только рождается на свет//. *** Подросток Муфаса имеет очень задумчивый взгляд и смотрит на всех почти так же, как Ахади. Так, будто королём станет именно он. Ишара иногда думает, что тот всерьёз задумывается вытеснить собой младшего братца с престола, а потом хихикает про себя — не выйдет, хоть из кожи вон пусть вылезет. А иногда смотрит на него, как на единое равное ему существо. Ишара знает: никто не другой, кроме Муфасы, не станет слушать его наблюдения за происходящим, пусть даже сквозь громкие зевки, — или хотя бы профессионально притворяясь, что его слушают. Муфаса не исключение. Сараби и Сарафина кажутся им временным спасением, а Рефилв… он ребёнок, а им страшно втягивать его в эту историю. Порой Ишара думает, что кроме Муфасы у него, в общем-то, никого и нет. Брат ведь такой сильный, такой добрый, всегда защитит, поймёт и выслушает. Не то, что мать, так рано отнявшая их от своей груди и без слов отказавшаяся звать их сыновьями. Не то, что… Ишара жмурится: Ахади винить бессмысленно. Пронёсшего их сквозь омут бедствий, сделавшего их изгоями в своём доме, но всё равно бессмысленно. Бывает, он думает, что ненавидит свою мать куда больше, чем отчима. И реже, кроя себя ругательствами — младшего брата. //От своих мыслей ему страшно; Ишара давится ими по ночам, скрипит клыками, чтобы убого-обиженное «несправедливо!» не вырывалось из уст, не вертелось в голове, но гиены отчего-то ему кивают, поддакивают его мыслям и жадно облизываются: иногда и от них ему мерзко.// Когда именно гиены превращаются из жутких тварей в несчастных жертв — Ишара не помнит, но пытается вспомнить в опостылевший миг забвения. Когда именно он начинает бояться разочарованного взгляда — тоже не помнит, но в один день Муфаса смотрит на него именно так: чувствует, наверное, что от брата разит гиенами, но, к счастью, молчит среди остальных. Рефилв тоже чувствует; Ишара нервно сглатывает, но наследник смеётся и ошибочно радуется, что старший брат нашел себе самку. Он почти подросток, но его невольно хочется прозвать идиотом. Самым настоящим. Однажды Ишара почти кривится, когда смотрит на него — Рефилв со своими голубыми глазами и персиковой шерстью (о, он как закат в осенний вечер, твердит прайд!) похож на Ахади. Но его ум и взгляд — копия Уру, и оттого противно в разы. И тогда — по упоминанию гиен, конечно — Ишара вспоминает, что Рефилв ни разу не спрашивает у отца о них. Не спрашивает, почему да как, отчего его братья проживают изгоями в его землях и отчего другие львята шарахаются от них, точно от прокаженных. Когда он на полном серьёзе делится мыслями с Муфасой, винит такого идеа-а-а-ального наследника во всех их тебя, тот цепенеет, а потом желает оставить ему пощечину. — Они шарахаются только от тебя, — твердит он, взмахивая лапой перед его ликом: давай, брат, понимай! Ишара понимает. Не сразу. Но понимает он куда больше, чем всем кажется. Достаточно, чтобы понять: жизнь строится неправильно и нуждается в корректировке. — Эй ребят, а что случится с вами, когда я стану королём? Ишара слышит эту королевскую нахрапистость, когда Рефилв валится на плечо Муфасы, когда смотрит на него без тени такта и теребит того, уставшего и приунывшего. Ишара скалится про себя. Совершенно неправильно. *** Никто не захочет его с его же безобразной репутацией и болезненной худощавостью, но Сарафина оказывается неожиданно такой картинной и яркой, как проблеск солнца, а ещё он замечает на ней чересчур соблазнительные изгибы тела, когда ей кажется, что никто не видит. Ведь они такие мягкие, — но в то же время так чётко очерчиваются при свете солнца, чёрт! — а она сама похожа на сбежавшую из сказки гурию. Наверное, в сказках, которые рассказывают детям, — Ишара ни одну не слышал, но в детстве девочки, постоянно перебивая друг друга, пытались рассказать им несколько — именно так и представляется это самое светлое и прекрасное. Ишара понимает, что хочет быть с ней, когда мглистая грива уже покрывает грудь и шею. Это не капризно-детское «хочу!», даже близко. И он… ждёт. Бежит за ней в бездну, мечтает подарить самый красивый цветок, стать её мужем и отцом детей, которых она будет носить. А ещё зарываться носом в её шерсть, без стеснений вдыхать её запах, хватать клыками за светлую шерсть на холке и… Ишара жмурит глаза от этой мысли, мурчит сладко-сладко, когда на душе тягуче-приятно и тепло до бабочек в животе, что хочется очертив голову броситься в ощутимые и трепещущие душу дебри; Шэнзи, кажется, о таком что-то рассказывала, что настаёт время, когда самец отчаянно хочет самку. Он не сомневается, что хочет Сарафину. Всей душой (и телом, чего скрывать самцу). Чтобы всё у них стало так, как у его брата с красавицей Сараби — миловидно и тепло, до утробного урчания из гортани и любви, взрослой и оставляющей любящие отметины на шкуре. Он ни секунды не сомневается, что Сарафина примет его чувства. Она ведь такая добрая, она ведь всегда поддерживала их с Муфасой в трудные минуты, чего никогда не делала их мать даже из чувства долга. Потому, может, его признание и вырывается из него громом среди ясного неба — ударяет в больное. И ему, и ей. Вместе с тем ставит на всё крест. Сарафина останавливает его такой нелепый монолог о любви, прижимает лапу к его губам и смотрит так… так… так болезненно-сочувствующе. Так, что Ишара в очередной раз чувствует себя жалостливо, сиротой в огромном мире. Так получается, что он не один кладет на неё глаз. Так получается, что выросший Рефилв влюбляется в неё одновременно с ним. И Ахади, чему Ишара не удивляется, соглашается обручить своего сына. //Сарафина кивает, повинуется полностью — совсем не против. Какой же глупец окажется против быть будущей женой короля и носить его детёнышей? //. — Кретин! Идиот! Ненавижу! Кому именно он адресует эти слова — неизвестно: Рефилву, который забирает у него последнюю частичку света, или же Муфасе, который рычит на него и не позволяет навредить наследнику. В конечном итоге, у него это и не получается: Ишара находит его, довольного и влюблённого, и не раздумывает особо. Кричит в морду всё, что думает, а потом, так, не утруждая себя в раздумьях, прыгает на него. Не с намерением убить, конечно же. Ишара думает, что ему хватит и секунды. Он может достать до него. Всего один удар — ослепнет, останется без уха, или, того гляди, проживёт остаток жизнь с разорванным носом. Так, что ни одна львица не влюбится. Но Рефилв, опять же, и тут оказывается быстрее, потому что ему достаточно одного взмаха лапой — Ишара тут же чувствует, как наливается кровью левый глаз. Вместе с тем — всепоглощающую ненависть, потому что в сюре он видит, как убегает от него наследник. //Он помнит, что глаз болел очень сильно, а все вокруг вторили озабоченное «останется шрам». Муфаса смотрел на него с осуждением, но тогда Ишаре было впервые всё равно//. — Ты должен был отступить. Рефилв оказывается рядом с ним так неожиданно, что он невольно вздрагивает. Поворачивается, демонстрирует окровавленную морду и такие же — подушечки лап, размазывающие кровь по грунту. Он ухмыляется. — И отдать тебе всё? Снова? — смешок. — Я не такой слабохарактерный, как Муфаса. — Не моя проблема, что Сарафина любит меня, Ишара. Ты не тронешь ни её, ни нашего детёныша. Старший брат кривится, вертит на языке проклятия и продолжает ненавидеть. — Будь ты проклят, — цедит он, будто в бреду, но всё взаправду. Всё осознанно. //Когда к нему приходит Муфаса, зовёт по имени, то он разражается сардоническим хохотом, кричит в истерике, что слабак Ишара давно мёртв, но Шрам отомстит всем и вся.// *** Его кровь вылизывает не мать и не любимая львица. Багровые полосы слизывает гиена, оставляет на нём свой гнилостный запах и так приторно-сладостно повторяет заевшее «мой бедный принц». Шэнзи всегда знает, что говорить. Шрам же не пытается скрывать, что желает младшему братцу всего наихудшего: и гибели чёртово детёныша в утробе Сарафины, и нескончаемых засух во время его правления, и болезней, страшных-страшных, таких, чтобы он никогда не смог от них умереть — мучился до хрипоты и слёз, до громогласной мольбы разорвать ему горло и позволить душе успокоиться. Шрам желает это всё громко и вслух. Сквозь слёзы. Горькие и злые. Он не замечает того, как ухмыляется Шэнзи, а Банзай с Эдом переглядываются между собой, теряются в ощущениях и не понимают многозначительного взгляда матриарха. Шрам забывает, что мир материален — во всяком случае, в детстве он подслушал это у львиц, когда гонять лягушек становилось слишком скучно, а брат предпочитал играм дневной сон. Он случайно желает Рефилву смерти. Совершенно случайно. А потом сжимает губы клыками чуть ли не до крови, яростно мотает из стороны в сторону гривастой макушкой и исподлобья смотрит на гиен, будто это — их слова. Но мир, так выходит, его речи пагубные слышит, потому что уже через пару дней его сон прерывается совершенно неожиданно. Не потому, что Муфаса хочет с ним поговорить, или же его будит Ахади, неохотно разрешивший ему с братом присоединиться к церемонии. Он слышит крик. Крик Рефилва. Крик боли. И спешит за прайдом, пытается не задумываться над тем, что за грудью что-то щемит, что ему самому больно и страшно. Пытается не думать, что ему как никогда страшно, когда посреди поляны он видит бьющееся в судорогах тело Рефилва, протянувшего вперёд лапу, на которой зияет каплями крови мелкая рана. В метре от него, почуяв опасность, торопливо уползает кобра, оказавшаяся повинной в муках принца. В этот день Шрам готов выть страшнее, чем кто либо ещё. В эту ночь он бежит со всех лап на Кладбище Слонов, кидается на Шэнзи и прижимает к твёрдой земле, почти ломает позвоночник и в морду вопит ей клятвы убить её. Естественно, что эти клятвы сдержать ему не удаётся — Банзай и Эд моментально кидаются на него, с силой кусают по бокам и рвут шерсть на его шкуре. — Кто вас просил?! — кричит он. — Кто вас, чёрт возьми, просил?! Разве я сказал вам убивать моего брата?! Я сказал вам убивать будущего короля?! Гиены не узнают Шрама; Шрам, как ни странно, себя тоже не узнаёт. — Ты хотел этого, — говорит Шэнзи. Спокойно, пожимая плечами. — Его уже не вернёшь. Убей меня хоть, но этого ошмётка не спасти. И она, увы, оказывается права. Рафики делает всё возможное: он дает ему различные травы и соки, он читает молитвы, обращается к самим предкам и пытается заставить всех поверить, что принцу станет лучше. Рефилв держится из последних сил. Шрам не верит, что он выживет. //Но вопреки всему он не решается к нему подойти и заговорить — левый глаз всё ещё услужливо начинает печь огнём каждый раз, как хочется напоследок поговорить с братом, вспомнить о былом//. Шрам не Муфаса. Он не станет так просто прощать. Он будет волноваться, будет вместе с шаманом молиться о его жизни, но никогда не простит. Когда увидит родившееся отродье брата — и вовсе возжелает смерти и ему, и Сарафине. Но он, как ни является парадоксально, надеется. Надеется, что он достаточно силён, что он выживет и сможет идти дальше. Шрам не знает, почему хочет его жизни. Может, желает убить его своими лапами, а не с помощью гиен, или просто привык к нему. Рафики же машет посохом, стучит и бьёт им по земле, что-то говорит королю с королевой, а потом улыбается. Шрам с Муфасой подслушивают их разговор, привыкли уже подслушивать, и слышат: шансы выжить есть. Шаман уверяет, что принц идёт на поправку и вот-вот сможет вновь встать на лапы. Но так получается, что Рефилв неожиданно умирает ночью в страшных мучениях — в одиночестве, не в силах позвать кого-то на помощь, и от этой мысли Шрам извергает рык, после чего несётся — подальше от бездыханного тела брата. Подальше от всех. Ему хочется плакать, пускай слёз и не хватает. Выплакал уже все, они иссохли. И потому, скрывая все свои чувства, бредёт лишь к одной львице. — Вечер добрый, Фина. Она поворачивает к нему выплаканную мордашку. Шраму её почти жалко, но тут же он вспоминает её отказ — гнев тут же седлает его вновь подобно жеребцу. — Ты беременна от моего младшего брата, значит? — буднично спрашивает он, не упускает возможности произнести это в насмешливо-осуждающем тембре. — И кто знает об этом? — Видимо, только ты, Иш… Шрам, — она почти зовёт его старым именем, но видит, как он опасливо хмурится. — Мы хотели сделать сюрприз королю с королевой, да и всему прайду. Похоже, Рефилв случайно проболтался тебе. Ты… — Слушай сюда, — рычит Шрам, подходя так близко, что Сарафина в первый раз начинает его бояться. — Его смерть — глупая случайность, но если ты проболтаешься хоть одной душе, что родила львёнка от него, то твоя кончина окажется не стечением обстоятельств. — Но… но… — Скажи, что быстро отошла от горя и сразу же побежала зачать детёныша от другого, ясно? Шрам никогда не видел её такой испуганной. Шрам никогда не чувствовал себя одновременно мерзко и прекрасно. *** Грива Ахади успевает укрыться серебристыми росчерками, а некогда яркая шерсть Уру будто в пыли. На них больно смотреть, будто мгновение — и они падут замертво. Они уже не смогут зачать нового наследника. Не тот возраст; и тогда Уру вовсю причитает мужу, что у него нет выбора: королём станут её сыновья. Шрам в эту секунду вздрагивает: она в первый раз называет их так. Как оказывается, больший акцент она делает не на него, вновь бросает его в тень, выдвигает вперёд Муфасу и прямо заставляет Ахади выбрать его своим наследником, не оставляя ему никакого выбора. //Наследником, в общем-то, должен быть именно старший сын, вспоминают они, но Уру, которой официально не сказали, кто родился раньше, истошно вопит, что именно сильный и здоровый Муфаса её первенец//. Король Муфаса звучит гордо. Титул «король» и его имя — сочетание лучшее. Но Шрам смотрит на него не так, как остальная часть прайда. Он смотрит на него, как преданно-оскорблённая тень, как будущий слуга, и думает, что, опять-таки, несправедливо. О, если бы Шрам был королём — Муфаса бы понял. Муфасе того и не надо. — Я надеюсь, мы не встанем спиной друг к другу из-за трона, — новый король глядит на него с надеждой. В первый раз после того, как существование Рефилва стоит Ишаре и Шраму поперек горла. Шрам кивает. У него выбора другого нет. — Ты всегда можешь обратиться ко мне, если тебя что-то тревожит, — произносит Муфаса совершенно простую фразу. И, как ни странно, Шрам тоже на это надеется. //Шрам никогда не хотел убивать своего близнеца, — они ведь одно целое, и мысли одинаковые, и фразы порой заканчивают друг за друга. Но Муфаса не оставляет ему выбора, опять же. Рушит все обещания, красивые и сладкие до отвращения, оставляя Шрама в одиночестве на старой скале, где они втроем проводили свой досуг. Новый король вдыхает запах победы, желая не чувствовать пропахший ложью и провальными надеждами воздух. Это ведь Муфаса предатель, это он оставляет прайд, пытается уверять себя Шрам. И он тоже пойдет за ним однажды — в неизвестность, в чёрное ничто с чистой верой, что где-то там его найдут. Где именно «там» — Шрам не знает, но оно знаменуется чем угодно, только не звёздами, которые смотрят на него бессмысленными огнями. Но пока что он, как ему кажется, получает заслуженное: и царствование, и титул, и почет прайда, и детёнышей. Муфаса, наверное, поймёт его. Он ведь тоже, в конечном счете, проходил его путь.//