Часть 1

У Хигучи глаза бездонные. Есть такие глаза, в которые посмотришь и увязнешь, утонешь, даже крикнуть не успеешь. Бесконечно тёмные, влекущие, словно проклятые воды – знаешь, что погибнешь, если прикоснёшься, что тёмный омут утопит тебя в себе, словно голодный змей в желудке – и всё равно идёшь, всё равно добровольно обрекаешь себя на верную смерть, словно повинуясь злым чарам. У Хигучи глаза именно такие. Ещё и смотрит она... странно. Акутагаве иногда кажется, что она его изучает. Она смотрит на него постоянно и практически везде. В их кабинете, в офисе, он ловит взгляд Ичиё на себе каждые десять минут. Раньше, когда она только поступила в Мафию, в такие моменты она вздрагивала, но не теперь. Сейчас она просто медленно переводит взгляд на экран монитора – и, как ни странно, это заставляет Акутагаву пугаться ещё больше. На заданиях Хигучи пялится на него открыто, из-за чего Акутагава просто вынужден посылать подчинённую в разведку – по-другому от её взгляда невозможно избавиться. Хигучи просто смотрит – и ловит момент, чтобы помочь или подставиться под пулю вместо него. Это раздражает, раздражает сильно, но ничего не поделаешь – за внимательность телохранителей наказывать нельзя, это их элементарная работа, принцип жизни – наблюдать и действовать из наблюдений. Только вот Акутагаве с этого всё равно тошно. Иногда Рюноске кажется, что Хигучи смотрит на него даже за пределами работы. Он чувствует её взгляд – знакомый до дрожи, туманный, тёплый от бесконечной заботы – практически везде. Он ловит этот взгляд в людской толпе на улице – и сразу теряет его, не может найти повторно, сколько бы не оглядывался. Рюноске чувствует его, когда заходит в торговый центр – и снова теряет, не в силах понять, правда ли в абсолютно другом конце города Хигучи посмотрела на него, или же это была просто похожая на неё женщина. Он ощущает взгляд телохранительницы даже дома, уже в постели, маясь от бессоницы и усмехается нервно – ну тут-то она как до него добралась, не через окно же на восьмой этаж залезла! Хотя, у неё есть ключи – как и у всех приблежённых эсперов мафии, чтобы спрятаться от погони, если что. Акутагава даже встаёт и медленно обшаривает квартиру – нет, Ичиё здесь нет, это абсолютно точно. Тогда ответа два – паранойя или шизофрения. Почему-то Рюноске эти два фактора успокаивают, ибо настоящая слежка со стороны Хигучи нервирует гораздо больше, нежели психическое расстройство. Раньше Рюноске был уверен, что если ему когда-нибудь удастся избавиться от взгляда подчинённой, то он будет этому бесконечно рад и сможет наконец вздохнуть спокойно. Вот только почему-то спокойно не вздыхается, наоборот, тревога в душе нарастает с каждой чёртовой секундой. Когда Хигучи попала в аварию во время погони от какой-то мизерной организации, которая мешала мафии своими действиями, Рюноске даже не обеспокоился – ровно до того момента, когда ему сообщили, что Ичиё перевернулась на отлетевшей к обочине машине семь раз, сломала шесть рёбер, руку, раздробила шейный позвонок в хлам и получила серьёзное сотрясение головного мозга. Сердце Акутагавы сделало сальто-мортале, когда он спросил, осталась ли она в живых – и мертвой птицей ухнуло вниз, когда ему сообщили, что да, жива она, но находится в очень тяжёлом состоянии. Именно в этот момент Акутагава понял, что взгляда Хигучи, который преследовал его уже лет пять, он теперь не чувствует – как будто бы его и не было никогда. Он не чувствует взгляда подчинённой, когда сидит около её койки в госпитале мафии – она как будто бы умерла, именно так и выглядит. Вся перебинтованная, на аппарте жизнеобеспечения, исхудавшая и обцарапанная вусмерть, бледная, как труп. Веки будто бы бумажные, почти без ресниц, да и золотые волосы потускнели – их давно не мыли. А ещё взгляда нет. А ведь раньше он всегда был, даже когда Хигучи спала! Рюноске, помнится, позвонил ей как-то пол-третьего ночи, потому что проснулся от её взгляда и больше не мог уснуть. – Хигучи, ты спишь? – глупо конечно, но начинать разговор ведь надо с чего-нибудь. – Акутагава-семпай, вы чё, пьяный? – Хигучи говорила заспанно и недовольно, она явно действительно спала, не придуривалась. Но Рюноске счёл нужным спросить: – Так ты точно спишь? – Нет, танцую! – Ичиё от недосыпа даже язвить начала, ей явно надоела эта клоунада. – Танго, с русским негром, ещё и накуренным марихуаной! Естественно я сплю, что мне ещё пол-третьего ночи делать?! Я бы могла, конечно, в клуб пойти, но сегодня не пятница! Так вы по работе звоните, или мне приехать к вам, водичкой холодненькой облить, чтоб глупых вопросов не задавали?! – Всё-всё, извини Хигучи, просто нужно было, спокойной ночи! – До свидания! – ответила подчинённая раздражённо, после отключения телефон наверняка полетел на тумбочку с грохотом. Но несмотря на то, что Хигучи спала, взгляд всё равно был! Всегда был, даже если она вообще была в Токио, ездила навестить родных! Даже если она находилась в бессознательном состоянии от недосыпа и буквально хотела помереть от усталости, этот чёртов взгляд всегда был на Акутагаве! Так почему же сейчас его, чёрт возьми, нет? – Посмотри на меня! – шипит Акутагава, буравя лежащую на койке Хигучи злым, уставшим взглядом. – Открой свои чёртовы глаза! Открой, дура! Рюноске толком не спит уже недели две. Всё свободное время он просиживает в палате подчинённой, потому что без её взгляда жить стало практически невозможно. На улице, на работе, дома, в гостях у Гин он чувствует себя неуютно, ему кажется, словно он ходит голый, хотя под плащом у него два или три слоя одежды. Ему всё время зябко – словно бы на улице не лето, а промозглый ноябрь. Без взгляда Хигучи он чувствует себя брошенным и одиноким, как чувствует себя ребёнок, которого в торговом центре потеряли родители. Без взгляда Хигучи, такого тёплого и настойчивого, молчаливого и глубокого, жить стало в тягость, поэтому Акутагава пытается восполнить его хотя бы присутствием Ичиё, пусть она и напоминает сейчас хладный труп. – Посмотри, посмотри, посмотри... – Рю-нии*, тебе нужно поспать, – шепчет Гин, трогая брата за плечо. Он в ответ тихо, гортанно рычит и Гин также тихо, расстроенно отходит – Рюноске никого ни к себе, ни к Хигучи не подпускает, как верный пёс не подпускает к хозяйке странных людей. Даже когда сам Чуя-сан пришёл проведать девушку, принеся ей красные камелии и ромашки, единственное, что он успел, так это поставить цветы в вазочку на тумбочке – потом он вылетел из палаты пулей, и только его управление гравитацией спасло его от шрамов на пятой точке – Рюноске целился Рассёмоном именно туда. Акутагава устало кладёт голову на свободное место на койке и судорожно хватается за руку Хигучи – тонкую, почти прозрачную, перебинтованную и покрытую синяками и ссадинами. Так и засыпает – повторяя раз за разом лишь одно слово, как заклинание: – Посмотри, посмотри, посмотри... *** Когда Хигучи, наконец, приходит в себя, Акутагава в самую последнюю очередь думает о том, что надо бы сообщить об этом врачам – он неловко дёргается, привстаёт, чуть не падая - за три дня ноги очень сильно затекли – и хрипло, страшно вращая глазами, шепчет: – Хигучи! Ичиё! Смотри! Посмотри на меня! На меня! Телохранительница переводит взгляд на Акутагаву и вздрагивает – он страшный, честно. Бледнее чем обычно, исхудавший и осунувшийся, глаза бешеные, как у шакала, дышит прерывисто, хрипит так, словно сильно горло застудил. Но она, как и приказали, смотрит. Как раньше, тепло, внимательно и с лёгкой усталостью, как после тяжёлого рабочего дня. И в этот момент всё встаёт на свои места. – Спи, – выдыхает Акутагава рвано, с лёгким грохотом падая обратно, на просиженный стул, с которого он не вставал уже чёртову тучу времени. – Теперь спи. Отдыхай, Хигучи. И Хигучи снова слушается, прикрывая глаза – даже такая малость, как просто открыть их, заняла у неё огромное количество сил. Но взгляд... да, теперь он снова на Акутагаве, несмотря на то, что Ичиё крепко уснула. Да... теперь всё снова на своих местах