Глава 30. "Раздумья"

      Тюмень был горд собой. Его прошение о строительстве тюменского участка железной дороги одобрили. И пусть были некие сложности со всей этой волокитой, пусть требовали денег, но главная цель была достигнута — теперь авторитет Тюмени точно повысился. И парень мог по праву считаться одним из самых развитых городов Сибири. Если не самым, конечно.       Такой новостью нельзя было не похвастаться. Он рассказал ее Челябинску, но тот отреагировал не с должным восторгом. Справедливо решив, что сестра уж точно оценит его могущество, Тюмень поскакал к ней. Правда, то и дело сбиваясь на степенный шаг аристократа, когда вспоминал о собственной значимости.       Дом Сибири был не заперт. Ради вежливости стукнув ногой по двери и решив, что девушка предупреждена о явлении буквально Христа буквально народу, сибиряк распахнул дверь.       — Встреча-а-айте самого блистательного во всей Сибири — меня! — радостно всплеснув руками, приготовился парень встречать аплодисменты. Или летящие предметы.       — В очередь.       Пол под ногами резко покрылся льдом, в спину дунул ледяной ветер, щедро посыпая темные волосы снежной пудрой. Тюмень грубо отпихнули в сторону, совершенно не взирая на его неотразимость.       — Не спорю, что ты великолепен, но только после меня, — усмехнулась Сибирь одними губами, входя в дом под тихую мужскую матершину. В руках девушки покоилась надежно скрытая ледовой броней рукопись неизвестного пока что автора, которую следовало исправить и отнести обратно уже к следующему четвергу. А на заметённом снегом столе Брагинскую дожидались ещё три таких завала.       — Можешь не разуваться, — бросила Сибирь, пробегая ничего не выражающим взглядом по фигуре брата. — Проходи, рассказывай. Чего такой довольный и почему смеешь оспаривать мое первенство? — откровенно веселилась девушка. Однако изгиб губ в подобии улыбки смотрелся чуточку дико в сочетании с остановившимися темно-фиолетовыми глазами, будто подернутыми пленкой метели.       — Да у тебя тут скорее вторую шубу надо гостям выдавать, как тапочки, — недовольно фыркнул парень, выдыхая облачко пара. — Жила бы сразу во льдах, как чукчи, почему бы и нет…       Он прошел внутрь, проводя кончиками пальцев по льду, что покрывал стены ветвистыми узорами, соскребая тонкий иней ногтями. Взгляд его упал на стул, но заметив, что тот уже наполовину врос в сугроб, Тюмень решил преподносить новости стоя.       — Уж не знаю, как насчет Вас, мадам, ибо список Ваших достижений я не видел… — он выразительно кашлянул, снова принимая позу мыслителя и хвастуна одновременно. — Но перед Вами сейчас стоит тот, кто смог добиться своими силами и, попрошу особо оценить это, без рукоприкладства, постройки железной дороги от города до других городов! Давай, рукоплещи мне! Но не слишком громко, а то иней с потолка посыпется.       Оконное стекло со звоном рассыпалось на тысячи сверкающих кусочков, впуская уже теплеющий весенний ветер в дом. Только сейчас Тюмень заметил, что в комнате не было ни одной стеклянной или фарфоровой вещи. Лишь осколки под заиндевешими полками, почти полностью утонувшие в снежном море.       Черные глаза пробежались по бледным рукам, многочисленные мелкие раны на которых не могли скрыть даже явно вручную удлиненные рукава, по плотно сжатым губам и, наконец, встретились с тяжелым взглядом потемневших фиалковых глаз сестры.       — Я рада, что ты добился успехов, — из голоса Сибири вполне себе могла получится ледяная статуя. — Но скажи мне, сколько раз я тебя просила не упоминать при мне железную дорогу?       На лице девушки не дрогнул ни один мускул, однако всё так и кричало о гневе и ярости Брагинской. Тюменец нахмурился. Просила сестра один раз, но подкрепила свое робкое прошение не робкими тумаками. Впрочем, с ней всегда было так. А в последнее время еще чаще. Не от того ли, что вес ее слова без кулака был легче, чем перышко?..       — Звиняйте, конечно, — шаркнул он ножкой в насмешливом извинении. — Я-то к Вам с новостями пришел, а вот не подумал, что царевне нашей не по душе слышать о дороге басурманской, — Тюмень хмыкнул, скрещивая руки на груди. — А что ты мне расскажешь? Чего интересного? Ну, кроме битья стекла.       — Работаю, — сухо ответила Сибирь, отворачиваясь. Руки сами собой начинали сжиматься в кулаки, что было верным признаком нарастающей паники. Нельзя, даже при брате. Ни при ком нельзя…       …Едва в соседней комнате хлопнула дверь, Дальний Восток осторожно высунул нос из своего убежища и уставился на сестру. Саша молча стояла посреди заметённой снегом спальни, глядя остановившимися глазами в никуда.       — Простудишься же! — Олег собрался было закрыть распахнувшуюся раму, но его остановил тихий, надломленный голос.       — Оставь. Так лучше…       Парень обернулся на продолжавшую стоять девушку и сузил глаза цвета незабудки.       — Что он тебе сказал?       — Ты же слышал, — Брагинская указала кивком головы на кухню, где прятался Восток. Тот замялся.       — Ну… не всё. Только крики…       — Значит, это было то, что нужно было тебе слышать, — через силу спокойный голос ясно давал понять, что с его обладательницей не все так радужно.       — Сибирь… — начал Дальний, но та велела ему замолчать взмахом руки. Было видно, что девушке даётся непросто весь этот разговор. «Я его убью…» — мысленно уже злился Олег на Россию.       — Я хочу побыть одна. Уходи, — ровным тоном произнесла Саша, пряча глаза. Парень понимал, что Сибири сейчас необходимо переосмыслить услышанное, понять, как действовать дальше и, может быть, даже выплакаться. Но как же может брат оставить родную сестру в таком состоянии? Он не мог уйти, когда ей так нужна была хоть чья-то поддержка.       — Позволь хотя бы просто посидеть с тобой…       …Брагинская чуть скосила глаза на Тюмень, с неподдельным интересом разглядывающего ледяной покров комнаты. Он тоже считает её за пылинку на дороге? Её слова тоже ничего для него не значат?.. Да, она совершила много ошибок в своей долгой жизни, но всё это давно перетёрто, переомыслено. Нужные уроки ею были усвоены. Так почему же даже сейчас она является… никем?..       — М-м? — краем глаза парень заметил внимание к себе, отвлекаясь от готического оформления льдом угла комнаты. — Мда-а… Мн-н… Че-т я… Ха-а?.. — задумчив протянул сибиряк, пуская взгляд на пол, но глядя не под ноги, а будто внутрь себя. — Первый раз, наверное… Не знаю, что сказать… Мыслей много, но… Это взросление, да? Когда хочется подумать прежде, чем сказать?.. Странное чувство…       Тюмень скривился, а потом легкомысленно пнул сугроб на полу. Тот разлетелся искристым веером, мелкой снежной пылью попадая парню в лицо. Тот зафырчал, вытирая мокрое лицо рукавом и зло косясь на сугроб, обещая ему взглядом все муки Преисподней.       — Хочешь, помолчим? Вместе. Говорят, уютно… Я сам не пробовал, конечно. Мне не с кем. Да и ты, я думаю, тоже… Больше в одиночестве молчишь.       Сибирь тихо вздохнула и уставилась в пол, находившийся где-то глубоко под снегом. В последнее время она с головой уходила в работу, стараясь забыть собственное бессилие, запрятать поглубже ненужные и, как оказалось, мешающие эмоции. Молчать в одиночестве или за работой пошло на пользу — теперь девушка сто раз думала, прежде чем сказать, умела сдерживать порой рвущиеся наружу чувства. «Лучше б их совсем не было… » — как-то думала Брагинская, пересматривая очередную статью, кричащую о тщательной редакции. Однако любовь к своей сибирской семье продолжала жить в замерзающем сердце.       По-прежнему ничего не говоря, Саша приобняла брата и уселась с ним в сугроб. Тюмень обнял ее за плечи, грея своим почти человеческим теплом и вздыхая. Он молчал, что было странно для его вечно куда-то движущейся, кричащей и шумящей натуры. Просто сидеть, молчать, смотреть на ледяную стену, откровенно не интересную. Думать о своем. Если, конечно, было о чем.       Тюмень не думал ни о чем. В голове была словно снежная пустыня, по которой даже не скачут зайцы и не шныряют лемминги. Бело, пусто и снежно — как давным-давно было практически везде.       Темно-фиолетовые глаза без особого участия проводили облачко пара, что вырывался при каждом выдохе брата. «Взрослые дети» — так называла людей средних лет Сибирь — были полной противоположностью им. Они любили часами говорить ни о чём, собираясь и откровенно просиживая штаны в компаниях «друзей». Эти «дети» были донельзя скучны: остановившиеся в своем духовном развитии, они все силы бросали на быт, окружающий их ненаглядную персону. Они учились и работали, стараясь создать себе всяческие удобства, говорили о политике и образовании, ничего конкретно в этом не смысля. Но репутация была куда важнее настоящего. Чин и количество крепостных лишь подливали масло в огонь. Впрочем, это же люди. Когда на земле тебе отмерено сорок лет, есть ли смысл полностью погружаться в великолепие жизни, в ее текучесть, искристость в каждом мгновении? Наверное, нет. Интересно, каково это — жить так мало?.. Рождаться, но потом непременно умирать. Знать, что все в мире может пройти мимо тебя, ведь ты все равно умрешь, а значит смысла в участии в чем-либо просто нет. Все рано или поздно умрут. Кроме Сибири. И таких же, как она. А что там, по ту сторону жизни? Зачем же тогда люди пришли на землю, если они все равно вернутся в мир иной?.. Может быть, для того, чтоб оставить после что-то, что поможет другим, следующим поколениям развиваться, достичь совершенства, хоть говорят, идеальных людей нет?.. Может быть, для того, чтоб раскрыть некоторые из многих тайн вселенной? Продолжить дело прадедов и передать своим правнукам?..       «Но зачем же существую я?»…