Глава 40. "Власть Советов. Смена полюсов"

      — Знаешь, я люблю гулять по городу. Тут хорошо, красиво… Каждый день что-то строят, — Россия втянул носом холодный зимний аромат Москвы. Пахло табаком, дымом и хлебом, от пекарни, мимо которой шли. Спину ощутимо холодило — Сибирь брела на полшага сзади и смотрела вниз, будто асфальт интересовал ее больше всего.       — У вас там, наверное, все помедленнее, да? Размеренно, степенно, не то что тут… — Иван попытался гостеприимно улыбнуться, оборачиваясь, но улыбка ушла в молоко. Он вздохнул и пустил уголки губ.       — Да, — коротко ответила Сибирь, нахохливаясь сильнее и зарываясь носом в воротник одежды.       Даже в Казани было тише. Не так давно начавший возвращать свое былое могущество и восточную красоту город рос, но делал это постепенно. Как волны, накатывающие на берег, имеющие свой плавный такт и особый размер. Все было подчиненно своим, особым правилам. Даже люди были другими, не такими… Мимолетными. Сибирь снова вздохнула.       Солнце щедро раздаривало свои золотые искры укутавшему город снегу. Тот принимал богатые дары своего недруга и сиял еще ярче, будто назло всему теплу. Сибирь остановилась, прислушиваясь к быстрому скрипу под ногами спешащих куда-то людей. Сейчас столичная суета её будто обходила, позволяя окунуться в вечность. Этот снег выпадал поздней осенью, рос, укутывал посевы, сверкал и украшал собой деревья, мосты — всё. Он доходил до своей особой, снежной кульминации к февралю, и в этом был какой-то его, снежный смысл. Но снегу когда-нибудь приходил конец. Когда-нибудь солнце его изжаривало до того, что он уходил в землю, оставляя после себя влажные следы. Даже у снега есть смысл быть. А какой смысл существовать ей, воплощению малой частички жизни, обреченному на вечное бытие?..       — …ирь! Сибирь! Саша! — раздался рядом громкий голос. Брагинская с присвистом вдохнула и отпрянула. Россия во все глаза смотрел на нее, будто видел в первый раз.       — Да что с тобой творится?! С тобой нельзя на улицу нормально выйти! Всех заморозить решила?! Посмотри: вся улица пустая!       Иван раздраженно повел рукой, показывая как-то разом опустевший тротуар. Сибирь молча обвела потухшими глазами пространство, заполненное отчаянно завывавшей метелью. Темные тяжелые тучи закрыли собой весь голубой шелк неба, запечатали золото солнца. Больше не сверкал обездоленный снег, позволяя ветру с какой-то злостью поднимать себя и швырять в лицо попавшемуся и не успевшему скрыться бедняге.       — Прости…       Усталое и слишком много для себя весящее слово стало знаком. Где-то в глубине души Иван чувствовал, что с вечно колючим комочком льда и язвительности что-то непоправимо случилось. То, что заставило — нет, не погасить — спрятать тот жизненный огонь, последнее пламя которого Брагинской узрел еще сорок лет назад. Руки сами собой обхватили девичьи плечи, горящие аметистовые глаза поймали ледяные фиалковые. Пустота. Он ничего не смог прочитать в темно-фиолетовой бездне.       — Прошу… не волнуйся так… — голос предательски дрожал от страха ли, от холода. Россия не находил слов. Душа рвалась помочь, выяснить, но натыкалась на толстую стену изо льда. Даже без привычных шипов и ловушек. Гладкая, отполированная, покрытая инеем ледяная поверхность. А за ней…       — Я спокойна.       — Это неправда. Почему ты мне врешь?       — А почему я должна все тебе говорить?       Бесполезно. Теперь Иван окончательно заплутал в холодном лабиринте. Либо Сибирь действительно не хотела его вмешательства, его помощи, либо просто… боялась? Но… чего?       — Я… — слова всё также шли с трудом. Вдобавок ко всему ветер больно царапал лицо снежными коготками. — Я хочу тебе помочь.       — Разве я тебя об этом просила?       Это уже больше похоже на нее. Но почему стало так больно?..       Пальцы медленно разжали плечи, как внезапно были схвачены другими, мертвенно-холодными.       — Впрочем, я, наверно, долго держать в себе этого не смогу, — метель разом улеглась, оставляя снежинки падать на произвол судьбы. Иван аккуратно сжал холодные ладошки и потянул Сибирь за собой.       — Давай согреемся…

***

      В теплом ресторане было не многолюдно. Небольшие бра, разбросанные по углам помещения, создавали приглушенно-бордовую атмосферу. Тихая ненавязчивая музыка, едва слышные разговоры сегодня редких посетителей, уютно накрытые столы и стулья из темного дерева, такой же паркет — все это приводило в какое-то блаженное спокойствие.       Сибирь в каком-то волнении уселась за столик у окна, завешенного плотными бордовыми шторами. В этом углу, кроме них, больше никого не было. Отличное место для разговора по душам.       — Чай. Горячий. Кипяток, — опередила Саша вопрос подошедшего официанта.       — Мне то же самое, — бросил Ваня. Официант коротко кивнул и удалился. Россия внимательно уставился на Сибирь, всем видом выражая желание слушать.       — Когда я смотрела на снег… — черт, даже сейчас так трудно говорить. Так трудно выразить то, что служит водой для твоего огня. — Я подумала, что даже снегу есть смысл существовать. И у него есть свой конец. Он всегда тает. А… я… моя жизнь вечна, но какой смысл в этой вечности, если ты ничем не можешь помочь своему народу?..       Большие, немного узковатые фиалковые глаза с такой горечью посмотрели на него, что Иван на миг забыл все, что хотел сказать. Резкое осознание того, что его частичка может так убиваться, а он так старательно не обращал на это внимания, сбило его с толку.       — Ты… ты неправа, — мягко начал он, внутренне молясь, чтобы ничего здесь не замёрзло. Насколько же он запустил свой далёкий снежный край?..       — Снег не имеет конца. Ты забыла о том, что он продолжает жить в другой форме. Он тает, превращаясь в воду. Испаряется, становясь паром. Копится в небе, обретая форму тучи. Замерзает и вновь выпадает.       Сибири захотелось удариться головой об стол и больше не подниматься. Такую банальную, такую идиотскую ошибку могла допустить только она. Но была в этом всём какая-то загвоздка.       — Хорошо, снег вечен… — не торопясь, начала она. — Он просто существует по-разному. И в его вечности есть смысл. Он может помочь. Он нужен. А зачем нужны мы? Я могу работать хоть шахтером, хоть учителем, но почему я не могу умереть? Почему нас сделали такими? Зачем мы вообще нужны, если делаем то же, что и люди, но при этом живём вечно и даже не можем помочь своему народу?!       Бледные пальцы нервно сцепились в замок. Она много об этом думала и тогда, еще в детстве, затем в отрочестве и уже сейчас, в юности. В своей бесконечной юности.       — Я не знаю, — честно ответил Брагинский. Он не был всезнающим или всемогущим, да он был младше самой Сибири. А вопросы эти были старше всего человечества и, как бы забавно это не звучало, они еще слишком мало жили, чтобы знать на них ответы. — Но что плохого в том, чтобы делать то же самое, что и люди? Чем плохо работать, отдыхать и снова работать? Каждый важен в нашей стране, бессмертен ты или нет…       Иван глубоко вздохнул, ставя подбородок на ладони и глядя на Сибирь. Неслышной тенью подошел официант, оставляя на столе два бокала, от которых густ валил пар, и сахарницу.       — У меня в семье есть один парень, — Брагинский поднял глаза к деревянному потолку, словно вспоминая. — Он хороший человек, очень упорный и даже упрямый, правда, молчаливый и нелюдимый. И он работает всю свою жизнь, такую же бессмертную, как у тебя. В лавках, на фабриках, а теперь и на заводах. Постоянно и всегда он работал, и это была его помощь своему народу. Хотя, как ты и сказала, парень делал тоже самое, что и все остальные люди. И однажды я спросил в чем смысл его существования…       Россия прервался, отпивая глоток горячего чая и смакуя во рту горький привкус черных листьев. Вспоминать о семье в разговорах со своей же семьей (ведь мог он так называть Сибирь?) было немного странно и непривычно.       — И он сказал, что смысл в том, чтобы вечером, когда прозвенит сигнал о конце рабочего дня, отойти от станка не только с усталыми руками и спиной, но и с чувством удовлетворения свей работой. Ведь если он поработал сегодня хорошо, то эту ночь вся страна и все его люди будут спать спокойно… И так изо дня в день, — он со стуком поставил стакан на столешницу, поднимая глаза на Сибирь.       «Но почему именно мы должны так делать вечно?..» — читалось в её глазах.       «Я не могу ответить на этот вопрос…» — сказал виноватый взгляд сиреневых глаз. Сибирь отпила неизменно остывший чай и скосила глаза на стыдливо выглядывающее из-за шторы стекло, покрытое морозными узорами. Может, и не надо ничего усложнять? Может, надо просто жить и наслаждаться тем, что живешь? Иногда, правда, делая перерыв, залегая на дно, но потом обязательно возвращаясь с новыми силами к ставшим ярче жизненным краскам?..       — Тысяча извинений… — пробормотала Сибирь, забирая обжигающий руки стакан у Ивана и залпом опрокидывая в себя. Пара минут прошла в идеальной тишине. За это время выражение сибирского лица успело поменяться с безразличного до вымученного. Не ожидавшая такого прилива огня к себе в организм, Сибирь покраснела под давлением внутренних испарений и зажала рот рукой. Россия, до сих пор переводивший взгляд с пустого стакана на Сашу, пытался понять, зачем надо было выпить кипяток без должной подготовки.       Сибирь тихонько чихнула, и из-за сжатых пальцев вырвалась струйка пара.       — Бегом, — скомандовал Россия и, оставив деньги на столе, помчался к дверям, на ходу снимая с вешалки из куртки…       — Фу-у-у-у-ух… — выдохнула Саша, едва оказавшись на улице. Пар клубами валил от нее, загораживая девичью фигурку от чужих глаз.       — Мать честная, вот скажи мне, зачем это надо было делать? — Россия устало опустился на скамейку и взъерошил светлую чёлку. Сверху глядело распогодившееся вечернее небо, смеясь глазами-звёздами. Запотевшие стёкла фонарей, казалось, тоже усмехались своими яркими огнями. — Сибирь?..       Пар начал рассеиваться, но Брагинской там уже не было. Иван встал, сел и выдохнул.       — Понять непонятное… — пробормотал он, прислушиваясь к ощущениям. Сибирь была где-то поблизости, но в темноте было плохо видно.       — Я тут, — неожиданно раздалось из-за спины, и на свет фонарный явилась Саша. Девушка уселась рядом и прикрыла глаза, шмыгнув носом.       — Вопрос повторить? — Ваня откинулся на спинку скамейки, лениво наблюдая за звёздами. Не хотелось думать о чем-то фундаментально важном. Хотелось просто расслабиться. Пусть даже и так.       — Я хотела попробовать что-то теплое… — помолчав, ответила Сибирь. Россия скосил на нее глаза и не без удивления отметил, что румянец до сих пор держится на уже не таких бледных щеках. — Не ожидала, что это будет что-то настолько тёплое.       — Так ты ж сама кипяток заказывала, — фыркнул Иван, краешком губ усмехаясь.       — У меня обычно быстро остывает. А тут… не знаю, что на меня нашло, — Сибирь заворочалась, закидывая ногу на ногу.       — А пропадала куда?       — Снег ходила есть.       — Боюсь спрашивать, где ты его взяла, — уже во весь рот улыбался Россия.       — На дереве, — просто ответила Сибирь.       — Ты залезла на дерево, чтобы поесть снега? — на всякий случай уточнил Ваня. Мало ли, послышалось.       — Ага, — кивнула Саша.       Смех сам собой запросился наружу. Иван внезапно так легко рассмеялся, но накопившиеся эмоции так просто уходить не желали. Рядом Сибирь, наблюдавшая за корчившимся на скамейке Россией, неуловимо подхватила это легкое расслабленное настроение и вскоре тоже начала хихикать. Просто так. Потому что хочется. Им никто не запрещал смеяться до слез в этот вечер, так почему бы не воспользоваться моментом?