Глава 51. "Переломный момент. Отречение Сибири"

      Леся с плохо скрываемым ужасом смотрела на приближающегося мужчину. Все в нем казалось ей странным: волосы цвета снега, неуместный потрепанный шарф, явно живущий своей жизнью, жуткие глаза, так похожие на глаза Саши. И этот шелест с ввергающим в шок «кол-кол-кол». И это воплощение ее родного Советского Союза?..       Девушка украдкой глянула на подругу. Та стояла ни жива ни мертва, молча взирая на СССР. Туча неуместных вопросов тут же заполнила голову: а как они общались, как жили, почему сейчас Сибирь, так отчаянно защищавшая ее, застыла на месте?       Союз подошел вплотную. Леся едва подавила в себе желание броситься наутек за шубой: настолько холодно и страшно было стоять рядом с ним. А как же чувствовала себя Саша?       — Эту — в тыл, — раздался приговор, от которого белоруска вздрогнула. Ледяной взгляд был устремлен прямо на нее. Подбежавший сзади незнакомый мужчина что-то тут же записал. — И эту тоже, — кивнул Союз на Сибирь.       — Нет! — вдруг подала голос Саша. Подруга изумленно посмотрела на нее, сглатывая на сухое горло. Голос, казалось, куда-то делся. — Нет, я останусь. Я хочу помочь!       — От тебя в тылу пользы больше будет, — отрезал Иван, глядя на нее с толикой недоверия.       — Товарищ Брагинский, — взмолился вдруг мужчина, — у нас в штабе санитарок не хватает! Ленка да Машка вдвоем маются, ночами спать не могут, работать в палатах некому!       — Тогда и я останусь!.. — пискнула Леся, но на нее махнули рукой.       — Куда тебе! — фыркнул незнакомец. — Эта покрепче будет.       Олеся, вздохнув, посмотрела на подругу. Как она могла забыть, что рядом стоит само воплощение, прожившее не один век и уж точно имевшее опыт в любом из существующих на свете дел.       — Ладно, — нехотя согласился Иван, буравя тяжелым взглядом Сибирь. — Пускай остается.       Он развернулся, тяжело вздыхая, будто мать, на которую оставили кучу неразумных детей. Мужчина, выбивший себе лишнюю санитарку, повел Ивана куда-то в сторону, на ходу рассказывая про окрестные деревья, русло реки и неплохие места для обзора. Про девушек снова все забыли, предоставив их самим себе.       — Саша… А почему ты не хочешь поехать в тыл?.. Домой… Там ведь безопасно, — спросила Леся, кутаясь в одежду и чувствуя, как-то и дело налетающий ветерок треплет длинные волосы и будто смывает с тела ощущение ледяного холода. — Там тоже можно помочь!       Сибирь тяжело вздохнула. Она и сама толком не понимала, что тянет её остаться. Как будто… как будто именно здесь, на поле боя, её место, будто здесь она там, где должна быть.       — Тут я нужнее.       В фиалковые глаза заглянуло хмурое небо. Где-то там, под этим самым небом сейчас трудятся её братья и сёстры. Но душа лежала здесь. Рядом с теми, кому защита и помощь требовались в первую очередь.

***

      Машины стояли у дороги, грязные, большие и забитые людьми. На полу кабин лежали раненные, постанывали люди без рук и ног, молчали женщины всех возрастов, где-то тихо хныкал совсем маленький ребенок. Вывозили в тыл и раненных, и целых, взрослых и маленьких под покровом ночи, не рискуя ездить по открытым пространствам днем. Фашистским самолетам было наплевать, есть ли красный крест на верху тента, что скрывал ни в чем не повинных людей, или нет. Бомбили всех.       — Я буду скучать, — шептала закутанная в шаль Леся, обнимая Сибирь. С ней было совсем немного пожитков — пара платьев, чтобы не замерзнуть, письмо, где было написано кто она и откуда, с заметкой о том, что в антисоветской деятельности замечена не была, да небольшие запасы еды. Времени на прощание было немного, но не проводить Олесю Брагинская не могла.       — Я тоже. Ты будь осторожнее, хорошо?       — И ты… — всхлипнула светловолосая девушка и уткнулась в плечо Саше, покрепче сжимая ее худыми руками. Обе успели хорошо привязаться друг к другу, и предстоящая разлука казалась какой-то неправильной. Но, несмотря на это, в душе сибирячки царило относительное спокойствие. Как будто так и должно быть. Белоруска же просто плакала, то и дело вытирая слезы и стараясь сделать вид, что все хорошо.       — Я тебя не забуду, — горячо пообещала Саша, крепко прижимая к себе Лесю и отпуская. Та уверенно замотала головой, вытирая ладонью слезы и всхлипывая.       — И я тебя буду помнить!       — Так, ну всё, — кашлянул рядом какой-то мужчина. — Отъезжаем уже.       — Ага, давай, Леся, иди! — подтолкнула её Сибирь.       — Я тебя постараюсь найти, — шепнула напоследок подруга и забралась в кузов.       Хотя Брагинская была только за увидеться вновь, но в эти слова как-то не верилось. Машина затарахтела, фыркнула, рыкнула и тронулась с места. Фигурки людей перемешались, тут же став нечеткими и еле различимыми, и лишь машущая на прощание рука могла обозначить в толпе несчастных Лесю. Сибирь ещё раз махнула рукой, глядя, как машина скрывается за поворотом в сторону подлеска, и повернулась к оставшимся мужчинам и редким женщинам. Неуместное здесь чувство гордости с примесью тревоги заполняло душу. Словно она совершила что-то правильное, то что было действительно нужно. Это было странно и непонятно, но размышлять над этим не было времени: уже требовалась помощь.       Полк санитарок, состоящий из Елены Степановны, врачихи в возрасте сорока лет, и Маши, тридцатилетней санитарки, выглядел так, будто последнюю неделю жил на солнечном свете и чистом энтузиазме. Новоприбывшей они радовались так, как позволяли внутренние силы — весьма скромно и недолго.       — Врачевала уже когда-нибудь? — спросила Елена Степановна, поправляя убранные в пучок волосы и получше кутаясь в шаль от промозглых ночей.       — Было дело, — сказала почти правду Сибирь. Она ведь действительно врачевала, вот только это было более ста лет назад. — Но уже толком ничего не помню.       — Эт неплохо, — Елена Степановна добродушно хмыкнула, хлопая ладонью по сибирскому плечу. — Подучим, научим, девка ты плечистая, статная, будешь вояк с поля таскать. Машка одна уже не справляется, отъедаются партизаны, — она коротко хохотнула и качнула головой в сторону одной из неприметных черненьких машин, которой явно досталось на веку.       — Поехали уже скорее, — недовольно буркнула Маша и первая шмыгнула в машину, забиваясь на задрипанное заднее сидение к курящему водителю. Туда же посадили и Сашу, не дав последний раз бросить взгляд на партизанское логово.       Полевой госпиталь был всего лишь видавшей виды избушкой одной из полуразрушенных деревень, около которой стояла некая рота. На двери был наспех нарисованный красный крест, а через открытые окна слышались постанывания и сиплые голоса больных. За ними следили какие-то молодые солдатишки, которые, только увидев женщин, тут же ушли через вторую дверь. Елена Степановна хмыкнула.       — Вот, значица, тут мы и сидим уже третий день. Врача нашего убили, пулю поймал… Я теперь за него. Машка на подхвате у меня, да на поле бегает. Ты будешь с ней, раненых таскать, оказывать первую помощь на месте, а дальше сюда. Будет тяжело, будет больно, страшно… Ты ж, говорят, у немчиков была? Вот снова повидаешь их. Только смотри, не засматривайся. Они не жалеют, стреляют сразу. Ну, понятно?       Сибирь молча кивнула. На нее покосилась молодая санитарка, но ничего не сказала. Более опытная женщина показала рукой в угол избенки.       — Там у нас руки моют, значица… Бушлат мы тебе завтра дадим, а сейчас давай, будешь помогать пеленать да перевязывать раненных. Бодренько, не спим на посту!       Также молча Сибирь вымыла руки и отправилась на помощь. Голова гудела в свете недавних событий, мысли лениво возникали и тут же исчезали, перевязки Брагинская совершала механически, и где-то на фоне раздавались постанывания больных. Работа только начиналась…

***

      День и ночь пролетели незаметно. В госпиталь пачками поступали раненые бойцы, Маша и Елена Степановна чудом управлялись с таким потоком людей. Целый день девушки были на ногах, едва успевая перекусить. Спали по два-три часа, сменами, среди больных и раненных.       Сопровождаемая стонами людей, Сибирь носилась по госпиталю с поручением «подай-унеси» и про себя поражалась: «Как же это удивительно: эти воины совершают подвиг там, на фронте, защищая свою Родину, а здесь в их шкуре оказываются врачи. Не щадя себя, они борются за каждую жизнь, возрождая людей, чтобы те вновь могли стоять за их родную землю!» Подгоняемая осознанием того, что помогает делать Великое Дело, что от неё также много зависит, Сибирь с новыми силами бралась за работу, иногда даже подменяя Машу, когда требовалось сделать простенькую перевязку или наложить шину. Приходилось быстро осваивать новую науку, запоминать сразу же и повторять только на практике. Но какое-то неведомое доселе чувство поддерживало энергию в незнающем отдыха теле, помогало более-менее твёрдо стоять на ногах и поддерживать ясность ума.       Всё чаще Сибири казалось, что она «очеловечивается». Что она больше не огромная земля, поражающая своими размерами и ужасающая своим холодом, а такой же человек, как и все её окружающие. Такая же усталость сковывала её тело, такая же тоска поселилась в её измученном сердце. «Интересно, а Ваня тоже такое чувствует?» — иногда задавала себе вопросы Брагинская, наблюдая за проходившем мимо Союзом. Но тот ничего не говорил, лишь изредка бросал на нее мимолетные взгляды.       Рутина в госпитале не блестела ничем необычным, интересным или хоть как-либо отличающимся от бесконечных перевязок, смен, подстилок, шприцов и бинтов. Никто не заходил к ним по доброй воле, даже начальники, если таковым что-то было нужно, вызывали к себе лично, несмотря на ворчание Елены Степановны. Поэтому, когда внезапно подошла Маша, стягивая с рук перчатки, в которых она убирала окровавленные тряпки, Сибирь даже не сразу поняла, о чем та говорит.       — Зовут тебя, говорю!.. — на третий раз уже повысила голос спасительница чужих жизней. — Там, за дверью, у березки… Этот… Ну ты знаешь его, этот… Белобрысый.       Белобрысых в отряде было не так уж и мало, но «этим» называли только одного, самого странного и даже чуть пугающего. Ивана.       — У меня там не перевязаны еще, — попыталась отмазаться Саша, краем глаза видя, как Елена Степановна направляется к больному, с которым она еще не закончила, дабы вселить в него желание жить через свое добродушное ворчание и сильные руки.       — Иди давай… — Маша зевнула, прикрывая рот кулаком. — Считай, отпуск у тебя. До ближайшей березки. Практически заграница!..       В «отпуск» Сибирь собралась через пару секунд. На улице дивно пахло чем-то, что не кровь, стерилизационные бинты, спирт и разгоряченная грязная плоть. У чахлых берез, что росли в паре метров от импровизированного деревенского госпиталя, стоял Иван, скрестив руки на груди и глядя куда-то на небо, где сегодня бежали чудно пушистые облака. Саша тоже подняла голову. Затекшие мышцы шеи намекнули, что так делать больше не надо.       — О, привет… — Союз первым ее заметил, махнув ладонью. Выглядел он довольно приветливым, а испытующий взгляд был скорее взволнованным, нежели осуждающим.       — И тебе не хворать, — зевнула Брагинская. Почуяв свежий воздух, мозг быстро расслабился и явно принял слова об отпуске буквально. — Зачем звал?       — Да так… — Брагинский обвел взглядом природу вокруг, словно подыскивая слова. — Увериться хотел, что хорошо все… Вдруг что…       Он замолчал, закусывая нижнюю губу в каком-то тяжелом, виноватом жесте.       — Извиниться хотел…       «Как мне твоих извинений не хватало, особенно сейчас!» — с толикой злости подумала Сибирь. Она едва ли соображала от усталости, а ведь надо ещё вспомнить, когда они успели повздорить. Хотя… Аккурат лет десять назад они волком глядели друг на друга. Удивительно, как она успела так быстро это забыть?       — Что бы там ни было, зла на тебя не держу, — тяжело проговорила Сибирь и, отчаянно выдохнув, уткнулась лицом в собственные ладони. — Почему именно сейчас, Ваня?! Почему… Почему так поздно? Не тогда, когда я изводилась от неведения, не тогда, когда воздух от напряжения искрился, а сейчас, когда я уже всё забыла?! — голос сорвался на всхлип, по щекам пробежали тёплые слёзы. Тихо ругнувшись, Брагинская стёрла мокрые дорожки рукой.       Россия застыл в изумлении, глядя на плачущую девушку. Ветер легко растрепал концы длинного, истлевшего шарфа.       — Потому что тогда я думал, что я прав… — в его голосе слышалась толика вопроса, будто он спрашивал сам у себя. — Потому что тогда я думал, что я главный над всеми… И над тобой. Но сейчас… Сейчас это уже не так…       Он замолк, опуская взгляд вниз, на мягкую и рыхлую землю, взрытую сотнями сапог, гусеницами танков и колесами машин. Некогда плодородную, но сейчас уже скорее уставшую, опустевшую. Все они очень устали от войны.       — Я не чувствую тебя больше, как часть меня…       Сибирь моргнула и удивлённо воззрилась на Ивана.       — Э-э-э… что? — непонимающе прошептала она. — Значит ли это, что… что ты даёшь мне… автономию? — звучало достаточно абсурдно, даже несмотря на сложившиеся обстоятельства. Чтоб Иван вот так взял и отпустил её! С её огромными богатствами и чудесами. Наверняка он имел в виду что-то другое. Но… Надежда ведь умирает последней, так?..       — А?.. Нет-нет, что ты… — как-то весьма буднично откликнулся Иван, но потом понял важность нечаянно затронутой темы и прокашлялся. — В смысле, я не о тебе, как о землях, а о тебе, как тебе, и…       Он совсем сбился с мысли, замолчав. Глубоко вздохнув, Россия выпрямился и шумно выдохнул.       — Ты знаешь, что я могу чувствовать каждого из вас, из тех, кто живет со мной, на своей земле. Место, где они, состояние… Если кому-то будет плохо, то плохо станет и мне, и подобные вещи… Я хотел проверить, как ты, но не смог почувствовать тебя. Я знаю, где сейчас Тюмень, Тобольск, знаю даже где Украина или Беларусь. Но о том, что ты стоишь здесь, мне говорят лишь глаза, а не мои чувства. И это… Беспокоит меня.       — Ах, это… — слегка разочарованно протянула Сибирь. — Ну, даже не знаю, с чем это может быть связано. А раз ты моих чувствуешь, то скажи, как они? Что там братцы мои? Казань, Астрахань? Дальний? Сто лет их не видела…       — У кого как… — весьма уклончиво ответил Союз. — Где-то лучше, где-то хуже. Кто-то также воюет, как и ты… Упрямые дураки… Но в целом, думаю, они сами тебе расскажут. Да и… Разве ты сама не чувствуешь? Они же часть тебя.       Вопрос застиг Брагинскую врасплох. За всей суетой она даже не задумывалась об этом. Да и вообще задумывалась ли когда-нибудь? Эта связь была с ней постоянно. В любое время она могла просто уйти в себя и узнать, что творится в семье. Впрочем, раньше она брезговала даже этой возможностью. А сейчас, когда, холодея, Сибирь не почувствовала этой связи, захотелось вдруг примчаться, поговорить, помочь.       — Н-нет, не чувствую… — пробормотала Саша, глядя пустыми глазами перед собой.       — Сибирь, — Иван внезапно взял её за плечи и развернул лицом к себе. — Что происходит, а? Может, что-то случилось?       Брагинская медленно помотала головой.       — Ничего. Мне надо идти, заболталась я с тобой, — девушка сбросила чужие руки с своих плеч и направилась в обитель докторов.       Всего несколько шагов, но стало понятно, что ни своих родных, ни свой народ Сибирь больше не чувствует и не слышит. Перед глазами хлипкая дверь в покосившуюся избушку, а в голове страшное осознание. «Я больше не Сибирь»