Глава 8. Сознание возвращается, но что-то не так

– Ты нашёл телефон? – именно этим первую очередь поинтересовался у того Саша. Он пытался встать с холодной земли, но ноги его не слушались, сильно тряслись после падения. – Я не нашёл его, – говорил Коля без надежды, вяло раскидывая руки по сторонам и затруднённо выдыхая. – Я говорил уже, почему,–замучено сказал он. – Открою секрет, ночью померещится все что угодно, – с такой предъявой Саша приподнялся с земли и начал осматривать всё вокруг, а потом посмотрел на Колю. – сам тогда иди посмотри. Уверен, оно до сих пор там! – сказал Коля. – Тогда пойдем посмотрим вместе. – Я не пойду туда, – с повышенным тоном сказал он. – Пойдем, мы должны это увидеть, – Коля не успел возразить, как Саша схватил его за предплечье и повел за собой. – Я не собираюсь смотреть на это! – властно сказала он, пытаясь вырваться из его рук. Но это было бесполезно.

***

Была туманная морозная погода. Темные безлюдные дворы. Впереди шла широкая торная дорога, покрытая грязью после недавнего дождя, и отсутствие лампочек на фонарных столбах создавали свою особенную атмосферу. Можно было представить себя в каком-то фильме ужасов что ли. Коля шел, еле перебирая ногами. В этот вечер он так устал, что даже если бы из кустов выпрыгнуло какое-нибудь огромное нечто, он бы даже не сопротивлялся. Наконец-то в поле зрения попался овраг, хорошо скрывшийся за лиловой сиренью. На её лепестках была снежная рыхлая масса, похожая на иней или изморозь. Походу ей осталось цвести совсем недолго. – Что за...бля, что происходит, – запинаясь, растеряно произнёс Саша. Он уже давно не вникал в происходящее. Натоптанные дороги, повсюду выкрученные сворованные лампочки, сирень, цветущая не в свой сезон. Ночь длится больше своего времени. А аномальная погода все больше начинает пугать. Либо мир сошёл с ума, либо с ума сошли другие. – Оно там, – Коля остановился возле деревянной, почерневшей от сырости низкой калитки, которая закрывала вход в овраг – иди, ты же хотел. Сашка мешкаясь, неуверенно ступил на тропку. Коля не стал ждать и пошёл следом. Но вдруг Саша поскользнулся на грязи и схватился за калитку, которая была размякшая из-за влаги, на ощупь напоминала вату. Она потянула его за собой. Он из-за скользкой грязи не удержался и со шлепком упал спиной в лужу, заляпав себя и Колины брюки не выше колен. – Саня, может тебе лыжи выдать, дураку блять, – эти слова на удивление спокойные в тоне из-за спины услышал парень. Коля быстро поменялся в лице, как только увидел, как Саша замер рядом с ним. В овраге, сквозь ветки передвигалась какая-то среднего роста тень. Шаги, не крика, ни шороха. Никто не заметил, как все источники звука постепенно пропали. Тишина била в уши похлеще громкой музыки на любой дискотеке. Парень поднимается на ноги. Странно, единственное чувство в теле - это тревога после пропажи. Взгляд рвётся в стороны, но не видит ничего. После этого дела все стало на тон темнее. Он открывает рот, чтобы выдать очередной бред или что там ещё пришло ему на ум. Но он, как будто специально не удержался на ногах. Громко прошмыгнув курткой по калитке, Саша уже очутился за ней. А Коли уже как и след простыл. Перед глазами туманная обшивка. Он не знает, куда идет. Этот ебаный охотник за привидениями явно перехотел жить. Так и хочется его послать, но какой смысл, если его присутствие уже не чувствуется и все рвущиеся слова давно остались внутри, после той самой мысли, которая предупреждает о том, что лучше молчать. Напряжённое тело толкается в сторону. Ноги, верхом лежащие на калитке, сползают вниз. Он встал, но в мышцах уже дрожь. Он не понимал, кровоточит ли вновь его поврежденная рука, просто все такое мокрое и сырое. Его словно достали обескровленным из операционной. Это не паническое состояние, это обыкновенные страхи. Странно бояться человека, не зная даже того, от чего прячется он сам. Он делает шаг за шагом за своим товарищем. Лучше его найти, а то куда свалится, захлебнется, утонет и все будет на его совести. Ему, кажется, все равно, но будет трудно существовать без этого бесконечного конвейера грошей. Кто знал, что все так получится. Но Коля считает себя самим себе царём.

***

Ветки сирени, будто живые, качались и цеплялись за голову. Коля тенью, прошмыгнул между кустарниками, стараясь не вляпаться в месиво из грязи и, оказавшись в конце склона, быстро осмотрелся после чего встал около очередного розоватого куста. Веток треск. Он видит, как все заполнено одеревенелыми цветами. С малым движением застывшие, как в море ледяные корабли. От ветра соприкасались, создавая шелест, жалуясь на окаянный мороз. Но это мутные догадки. Они погибают молча. Никому их жалобы не нужны. Ногами ступая по размякшей земле, он даже не пытался всмотреться в темноту, а только щурясь, шел на ощупь вперед, позволяя веткам бить себя по лицу. – Ты куда ушел-то? – слезным голосом сказал он. От нервов сотрясаясь и вздыхая, он осторожно двигался медленными шагами по мёртвому тонкому слою опавшей листвы и сиреневым лужам, которые ожили под светом луны. Подошёл к ссутулившейся тени, стоявшей где-то в центре места, куда, склонившись, наблюдали верхушки деревьев. Повсюду молчаливые ели. Давно они сами же мечтали увидеть что-то холодное, белое над макушкой, после 20-ти градусов жары. Цветы наверху такие скучные, но одновременно до безумия яркие. Они грустные, снегом убитые, но такие радостные кружатся в медленном, воображаемом темпе танце. Такие тихие, забывчивые, явно не верящие в то, что существуют. А он стоит такой же забывчивый руками прикрывая голову от грязного снега. Он оборачивается, явно растерянный. Ничего, кроме зазоров листвы, не разглядеть, даже если осмелиться вырубить все ели. Хватание за плечи жёлтой куртки так крепко не заставляет отмахнуться от того, что видно. Не то чтобы сильно красиво. Эту смесь из розового и белого вряд-ли можно назвать ярким словом. Пока снег заделывает новые рисунки на плечах, сердце пропускает удар. В глазах замирает в нетерпении все, но не снег, пропускаемый деревьями, как что-то свое. И кто же бы знал, что это был тот дурак. Перед глазами горящие под лунным светом волосы, редко покрытые потерянными небом блёстками. – Я сменил одежду пару часов назад, но теперь я опять весь грязный,– монотонно сказал Саша. Внутри нет ни паразитов, ни вирусов, но какая-то пакость охраняет вялость в груди. Может, наконец-то попробовать реанимировать мозг, чтобы снова осознать этот застой. Чтобы снова почувствовать вместо запаха сирени сигаретный табак. Одним словом – отстой. Коля перед ним как стоял, так и стоит. Отворачивается резко и слышен шелест, а потом разлом и ломание это напоминает кости. Красиво росли нежные лепестки на одной ветке. Он сжимает их в руке и срывает. Они осыпаются и как перья разлетаются во все стороны. Он убивает их повторно. Что-то холодное и мокрое касается сзади шеи, как-будто ударили электрошокером в ключицы, а запах окрасил лёгкие в сиреневый цвет, чтобы стать похожими. И никто в этот день подумать не мог, что видит их в последний раз. Ведь мир потерял истекший, однотипный, как все другие, час. С этой минуты каждому только осталось уяснить, что снег идет только в мае, а сирень – ароматизатор в операционных. Этот негодяй закинул ему за шиворот цветы сирени, создав Саше нелепый воротник. Но ему, кажется, всё равно на моду, на самого себя. – Да чёрт, мне же плохо, какие розы? – Почему-то сладкий запах теперь какой-то противный. От этого хочется задрать голову в небо, как-будто ища созвездие "ковш". Но он видел только, как растёт зима. Небо, то рыдает, то больно морозит. В этот момент снегопада, каждый прохожий готов поверить, что от холода снег таял и в то, что на могилах звёзд ни с того ни с сего начали расти цветы. А те пятьсот белых огоньков вдалеке обычные бенгальские огни. И будто хохотали все ели. А человек напротив, словно не стоял никогда перед ним. И никто среди таких "живых" лиц не спросил: "Да что, чёрт возьми, здесь не так? ". Приходится задавать этот вопрос себе самостоятельно, ведь говорить умел здесь только он, а не все эти выдуманные краски. Саша после этого понял, что так с ума не сходил ещё никогда. Так долго усталая улыбка ни на чьем лице не была, и никто так долго ещё не слушал сиреневые цвета. Вокруг куча кустарников, но ощущается так, как будто стоишь в очереди, а шелест листьев - как мольбы и голоса. А лужа крови под его ногами представляется ему как какая-то ещё никем не разгаданная задача.

Я слышал как кровь двигалась по артериям от сердца.

Секундная истома сменяется заложенными ушами, вкусом спирта во рту и обильным слюновыделением. Хочется вырвать, но даже на это сил нет, да и в принципе нечем. Стоит приглядеться, и уже ничего не жалко. Цветы, которые перед глазами вращались хороводом, уже не о чём. Просто с неба сыпется очередная гниль, которая называлась приятным и цвела в сетчатке глаза разными узорами. Ощущение, что теперь с ног до головы опущен в недры холодной воды, и только рука пульсирующим теплом обогревала часть тела. А хотя, когда ещё можно почувствовать, что кровь - твой единственный источник тепла. Остаётся только и надеется, что пунцовые ладони не покроются вуалью инея. Хочется не упасть и не стать такой же белой и холодной красотой. Можно остаться и стоять здесь годами, настолько усталой кажется душа, такая же как и утренняя сонливость соцветий. Теперь только остается думать о том, почему кровоточит рука, стараясь не размышлять вовсе о том, что он только что вёл себя как ребёнок, который рассматривал облака. Вдруг от какого-то толчка посыпались кислые лепестки. Каждые пять секунд снизу трескались ветви. Что-то охотно хотело увидеть свет. Саша вяло поворачивает голову на источник копошения, как будто на что-то нормальное и ожидаемое, и абсолютно не нуждающееся во внимании, не на столько цепляющее, чтобы было проще поставить точный фокус. Из всей этой безобразной раздробленности можно было разглядеть нетронутую часть золотистой мордочки собаки. Бедное тельце старательно волочило за собой голубые трубки собственного кишечника. Кажется, кое-кто говорил, что это находилось на рельсах. Она все ещё дышит. Ну, или, по крайней мере, старается подражать живому. Даже несмотря на это, она казалось живее и свежее всего, что находилось в этом полюсе. Она жмурит веки с дрожащими ресницами, и в один миг её большие затёкшие зрачки смотрят прямо на парня.

Теперь я с уверенностью могу сказать, что я видел, как моргали звёзды.

Дыхание хоть и сбито, но смотря на подпаленное мясо, он понял, что в состоянии бежать. Не останавливаясь и без конца. Пока эта резко появившаяся боль не проест конечности полностью, пока не придёт в себя, пока горький запах не выветрится из лёгких. Ведь кажется, что это вовсе не мысль наяву. Да он уже и выпал из этого состояния в какой-то посмертной ступор, но если бы не эта чёртова небесь спереди, то он бы так и сдох здесь. Слышит, как ускоряется сердцебиение, лопаются сосуды и хлещет кровь из носа. Только морщится и, чуть ли не падая, начинает бежать. Прилипшая куртка к ране просто сдирается, заставляя кровь идти с новой пульсацией. От этого начинают слезиться глаза. Не потому, что больно, а потому что безнадёга. Даже если сбежит, все равно сдохнет. Оборачивается на все размытыми глазами и в голову лезут несуществующие воспоминания с тех времен, когда было просто прекрасно, не шевелясь ,гнить лежать на лугу в таких же жёлтых одуванчиках, как порезы в йоде. Он просто бежал по тонкому слою снега как только мог, скользя по замерзшему льду, как лезвие по коже, ощущая себя рыбой в ведре с разорванным ртом. Хочется сплюнуть боль кровью, подобно оставшуюся после выбитых зубов, а не терпя глотать все, до судорог в горле. Схватившись за голову, хочется выдрать чёрные волосы, чтобы отвлечься от головных мучений на реальную боль. Но, возможно, в дальнейшем он поймёт, что это самое щадящее из того, что он может испытать сегодня. Он понимает, что не сможет больше бежать и начинает падать, поэтому, сжавшись, как полумесяц, он головой влетает в сугроб, состоящий из песка присыпанным сверху снегом. Чувство, как будто получил подзатыльник, но не слишком больно. С каждым движением мышцы будто плавились. Хочется остаться здесь и замёрзнуть насмерть. Из покоя его выводят только голоса, которые были так невообразимо близко, что Саша изъявил желание пошевелиться и приподнять голову, чтобы направить свой напуганный взгляд на проходящих мимо. Он оборачивается на всё затуманенным взглядом, и в голову лезут несуществующие воспоминания с тех времён — как когда-то было просто прекрасно лежать без движения на лугу среди жёлтых одуванчиков, таких же ярких, как следы йода на свежих ссадинах. Из покоя его выводят только голоса, которые были так невообразимо близко, что аж Саша изъявил желание пошевелиться и приподнять голову, чтобы направить свои напуганный, но заторможенные глаза на проходящих мимо. – Ого, ты чего здесь?.. Эй? Ты дышишь вообще? – резко спрашивает у него спокойный голос. Фигура склоняется над ним в полной темноте, пытаясь его лучше разглядеть. От Саши лишь видны в тьме ошарашенно смотрящие глаза, да и не большая часть лица, но парень быстро успокаивается, когда понимает, кто это. Это была Катя и ещё кто-то, прячущийся за её спиной. В таком образе они напоминали какого-то 2-голового дьявола. – Боже мой, вот же... – выдохнула Катя, но с такой неприятной грустной горечью, по новой обращая на себя внимание и ведя себя так, словно видела самую обыденную ситуацию в своей жизни. Саша молчал, был таким обычным и растерянным, что неинтересно было с ним даже разговаривать. – ...тебя будто последние волки рвали или медведь. Выглядишь отвратительно... ой, нет, нет! В смысле не ты отвратительный, просто... вот чёрт, в чём это ты?! – Что с ним? – пронёсся по обоим ушам знакомый припекающий чей-то разум голос. Это выкрикнула вторая напуганная девушка и отошла от Кати, делая какой-то встревоженный жест, касаясь ладонями холодных щёк. Катя резко подняла взгляд вперёд, ощущая напряжение, потом обернулась на неё. Обе стояли будто на похоронах. – Ты знаешь, что с тобой?! – обращаясь уже к Саше, надеясь, что он ответит. – Не правильно просто стоять и смотреть! Дай мне хоть чем-то помочь! – От Лии мгновенно последовала ответная реакция, но она всё равно отступила на шаг. Саша просто молчал, позволяя наглядеться собой сполна, на такую бездарно выполненную картину, как он. – Тише! Может, он укололся чем! Он выглядит, будто просто с дивана поднялся. – последовал очередной и грубый комментарий от Кати. Девушка подошла ближе, наклонилась, упираясь ладонями о свои колени. – Ты понимаешь, что происходит? Саш, а где Коля? – более расторможено сказала Катя тихо, смотря уже с сочувственностью. Сейчас всё было тихо и нормально, ничего не тревожит чувствительный слух, кроме вопросов, которые резали мозг. – Нужна помощь? Ты порезался? Я не вижу в темноте, тут... так много крови... это же кровь? Что это вообще? Фу, ч-чёрт... ну ты и вляпался. «Мне нужна помощь?» – пронеслось в голове у Саши, разрывая плёнку внутреннего молчаливого транса. Сейчас он спрашивал себя, не зная, что ему надо. Саша медленно опустил вниз свои глаза, в которых зрачки расширились от боли и плохо реагировали на свет. По подбородку на снег стекала слюна, как у бешеной собаки. Он не может сглотнуть из-за спазма в горле. Он просто смотрел перед собой, не в силах сосредоточиться. – Я понимаю, что надо тише, просто… ему же наверное больно. А мы стоим и смотрим. – сказала Лия, продолжая диалог с Катей, а потом переключается на Сашу. – Э-й-й, привет, помнишь, видишь меня? Я Лия... Винтер, ты, наверное, забыл моё лицо, да?... у тебя не было причин запоминать, так что я не обижаюсь, ха-ха... – неловко произнесла девушка с дымчатыми волосами, и с белым окрашиванием волос за шеей. Они были связанны в короткий, но пышный хвост до плеч с выбившимися прядями спереди. Она осторожно помахала ему рукой. Одета она уже была совсем не так, как в том заведении, предназначение которого Саша так и не запомнил. На ней был белый свитер, усеянный бледно-зелёными звёздами, а поверх была одета тёплая персикового цвета куртка с молочными вставками в области плеч и пушистым воротником. Имелись чёрные брюки и белая обувь с еле державшимися в узле шнурками. – Мерзость ёбаная, – сказал низким тоном Саша. Неизвестно, к чему это было и к кому адресовано. Он хватается за голову от неприятной боли и переворачивается так, чтобы укатиться из этих холодных объятий на землю. Потревожив осевший на нём снег сугроба, всё ещё прикрываясь руками, он склоняет голову, но только не в интересе, а в безразличии, в попытке мышц удержать череп. Так тяжело и туго шевелить рукой с открытой раной, будто кровь покрылась коркой льда, запрещая двигаться.

Она застыла в моих сосудах

В себе Саша понимает, что как-то стыдно умирать, да ещё и перед одними глазами, которые так шевелят внутри кровь. В тишине громко бьётся сердце без чёткого ритма, это не нормально, так не должно быть, внутри что-то тает, булькает, буквально. – Вот же… Вот же, блять! – выругалась Катя от безнадёги. Кате так мерзко осознавать, что она никак не может помочь человеку, с которым бог знает что случилось. Трогать страшно, спросить бесполезно, а голова не может отпустить мысль, что Саша просто распиздяй. А для Саши мерзко – это лежать и осознавать, что тебе не хватает пары ударов до рая. Чем больше Лия смотрела на тело перед собой, тем сильнее её движения и взгляд становились по определённой причине отстранённее. – Я... давай я помогу тебе! – Катя бросилась к нему, но её руки замерли в воздухе. Тем более Лия как-то уже странно смотрела на это дело. Катю этот взгляд сильнее отговаривал от действия. Саша застонал. Ему было не до их разговоров. Весь мир сузился до войны внутри его собственного тела. Каждая клетка казалась инородной, каждый нерв передавал не те сигналы. Звуки приходили с опозданием: сначала он видел, как Катя шевелит губами, и лишь через мгновение доносился смысл. Его тело погибает. – Нет, не трогай меня, мне нормально, – Саша не кричал, не дёргался. Просто отрезал, как ножом. Катю неожиданно моментом успокоили эти слова. Раз Саше ничего не надо, значит, меньше угрызений совестью. – В смысле? Почему «нет»? У тебя болит что-то? – неловко возмутилась Катя, ощущалось это не как переживание, а как упрёк. – Я не думаю, что нуждаюсь в этом. Я не нуждаюсь сейчас вообще ни в чём! – в ответ злился Саша. Точный удар по её попыткам что-то изменить. «Ничего же не произошло» – эти слова варились в голове, кажется, ещё со времён его первого вздоха зимним холодом и чтения новостей о «Всемирном перевороте». Он тогда первый раз был на волоске от паники, это всё-таки очень мерзкое чувство, но почему так странно ощущалось? Разве не у всех людей такое? Почему оно другое? Почему оно не уходит? Или с ним что-то не так, что-то заставляет мозг вести себя иначе, может, какое-то повреждение, что заставляет одну и ту же эмоцию проигрывать в теле, как заевшую мелодию. Что-то заставляло нутро ломаться.

Паника.

Она приходила всегда внезапно — не волной, а тысячей игл под кожей. Сердце — бешеный молот, мозг — куча узлов, запутавшихся друг с другом, раз за разом складывающихся в надпись:

«Что со мной? Или... Что во мне?»

Может, вирус? Или трещина в черепе, о которой он не знал? Что-то грызло его изнутри, сжирая мясо, кости, мышцы. Но боли нет. Его когда-то сломанная рука уже не болит, он не чувствовал боли. Если она чудом срослась, то точно неправильно, ведь он может её согнуть только с большим трудом. Но проблема в том, что за такой короткий промежуток времени даже царапина не заживёт. Саша не хочет даже заглядывать себе под рукав, будет спокойнее, если он не увидит картины, как там всё омертвело. Шум плохой погоды и гул голосов терялся во звуках внезапного диспноэ. Заложены уши и слышно только своё проблемное дыхание. Такое холодное и частое, но даже так не хватает воздуха. Зачем тогда вообще дышать? Тяжёлая одышка, в горле стоит какой-то холодный кол. Буквально что-то застряло и облепило, сузило глотку грубой рукой, сдавливая нежное воспалённое горло. Саша тяжело пытался откашляться, выплюнуть то, что мешало, но каждым усилием в груди что-то рвалось, хрустело, ломалось, отделяясь от стенок живой розовой ткани. Надрывая грудь, он выплёвывает тонкие льдинки застывшей крови, царапающие корень языка, которые были результатом стекания крови из носоглотки в горло, замёрзшей на половине пути. Он чувствовал, как мёрзнет мозг, вызывая покалывание в височной доле. Саша умер бы уже несколько раз, но единственное, что он ощущает, – это как сердце медленно бьётся, обязанное давно отключиться от холода, но что-то не давало ему полностью «остыть», отдать себя низкой температуре. Вены и сосуды, казалось, тоже замёрзли, омертвели и с каждым движением с хрустом ломались, как тонкие ветки под ледяной коркой, выпуская кровь в ткани. Парень прослушал половину диалогов. Две чёрные фигуры тем временем удалялись, никто даже не обернулся, чтобы спросить, что не так. Никто не вернулся, хотя Саша сделал всё, чтобы этого не произошло. Ему идти за ними или они оставили его здесь навсегда? Зрачки поймали их силуэты в последний раз. Он поднялся, упираясь на одно колено, не имея эмоций на лице. Тот встал во весь рост, сутулясь, выдохнув без намёка на возможный пар. Он выглядит как снеговик, возможно, даже более холодный. Он стоит наполовину в тени, его ноги освещены светом недалеко стоящего тусклого фонаря. Глаза отражали подозрительный блеск в виде белых бусин. Снежинки уже кружатся так, что кажется, обходят парня стороной, не желая касаться. Третий шаг. И сердце остановилось. В груди воцарилась оглушительная, невесомая пустота. Саша замер на месте, глаза расширились, брови съехали к переносице. Потом сердце забилось снова – один удар, мощный, раздирающий, будто что-то хотело вырваться из этого плена, ограничивающего своей тканью и кровью. Он сделал шаг в сторону, и его тут же пронзило теплом от ноги до мозга. От повреждённой руки, на сгибе предплечья пульсировало больше всего тепла. Саша схватился за неё другой кистью, пытаясь хотя бы этим давлением унять дискомфорт. Он, плотно сжав зубы, согнулся, схватился за сердце уже начинающей розоветь рукой, и эта «здоровая розоватость» постепенно расходилась по коже хуже и быстрее заразы. В пульсирующих изнутри глазах волной расплывался мир, напоминая разводами взорвавшуюся серпантином петарду. Саша поднял голову вверх, часто и тяжело дыша, хмуря брови от боли, следя за всеми размытыми волнами от болезненного тепла, которые заплывали за глаза. Его лицо встретилось с ночными светящимися белыми звёздами, медленно вращающимися по часовой стрелке, которые были к нему подозрительно близко настолько, что он отражался на их поверхности, а они отражались в его зрачках до тех пор, пока капилляр в глазу не лопнул, а кровь не освободилась алым колючим пятном, постепенно растущим. Саша схватился за глаз, согнулся пополам так, что вот-вот упадёт в свою могильную кучу, из которой только что вылез. Всё прекратилось, Сашу наконец-то отпустило, и он встал первый раз ровно за этот вечер, убирая руку от лица, рассматривая ладонь в попытке найти возможную кровь от глаза, но всё было ему на радость в порядке. Он снова поднял голову вверх, заблудшие снежинки вращались друг с другом, как играющие бабочки. Мысли только о лете, которого уже не будет, но которое когда-то обещали. Саша свалился на колени, так и не встав. Фигура, в которой угадывался образ Лии, вернулась, поняв, что за ней с Катей так никто и не пошёл. Саша наконец-то мог её полноценно увидеть. Девушка подошла ближе, сцепив кисти в замок до побеления пальцев. – Эй! Ты слышал, что мы сказали? – Её голос как пуля приближался и пробивал чувствительные уши насквозь. Она уже рядом. Катя стоит чуть позади, закусив губу, теребит край грязной куртки. – Мы думали... — голос Винтер сорвался, она сделала глоток ледяного воздуха. — Мы думали, тебе не настолько плохо. Что ты сможешь просто пойти с нами. Дойти как-то. А ты... – Лия замолчала, смотря, как Саша поворачивается в её сторону. Саша вытирает ладонь о штаны — чисто. Ни крови. Он даже улыбается уголком губ, криво, устало. — Жив я, — хрипит. Голос сел, будто он час орал. – просто, наверное, ударился сильно. Бывает, со мной всё бывает, поэтому не страшно. – Почему ты молчал до этого? Мы же рядом стояли, пытались поговорить с тобой. У тебя... э-э... сотрясение? Я помогу тебе подняться! Ты не простудился? – быстро говорила с запинками Лия, подходя ближе, протягивая обе свои руки для помощи, но её движения постепенно замедляются, выражение полуулыбки на лице с розоватыми щеками не меняется, а вот взгляд становится пристальным, ищущим. – ...просто, так холодно, – сказала она ещё тише, с выдохом, который сопровождало маленькое облачко пара из приоткрытых губ. Она видела это. Видела и отчаянно старалась не видеть. Знания, вбитые пропагандой, кричали в ней одно. Но её собственная, исковерканная жизнь шептала другое: «Не оставлять. Никогда больше не оставлять». — А я думал, — Саша трогает шею, трёт пальцами, не зная, что сказать, — что это само пройдёт. Знаете... перенервничал. Коля пропал. Вы пропали. Я... — он замолкает, качает головой, отряхивая снег с волос. — Короче, дурак. – Дурак, – тихо, неосознанно повторила Винтер за ним последнее услышанное слово, без умысла и смысла, руки сами собой опустились и повисли вдоль тела. Лия стояла, смотрела под ноги расслабленным от раздумий взглядом, который находил места и для отчаяния. Холодный ветер забирался под куртку, заставлял её воротник колыхаться, щекоча лицо белым пухом. Лия сдвинула брови к переносице и наконец-то подняла взгляд на Сашу, который до сих пор от чего-то вытирался. — Знаешь, тебя когда-нибудь... — Лия запнулась. Слова вязли в горле, как холодная колючая проволока. Она сжала пальцы в кулаки, разжала. Сделала шаг. Маленький. Робкий. Она хотела сесть на корточки, чтобы быть на уровне лица Саши, но вместо этого она проводит рукой по волосам, закрывает глаза и кривится в лице, будто начала говорить совсем не то, что хотела. Саша смотрел на неё в ответ. Волосы её совсем белые под холодным светом фонаря, снежинки оседали на макушку, заставляли думать, что будет при касании – ущипнут кожу, как лёд, или оставят долго заживающий ожог, как самая горячая в небе звезда. Снег парил вокруг, выбирал посадку в виде её манящих волос и плеч. Оседал на её волосах в виде бусин, на ресницах и её плечах, сразу замирал, сливался со светом, становясь незаметным. Только блеск выдавал его присутствие. Затем ледяная крупа исчезала, словно стесняясь своего холода, оставляла после себя неприятную влагу. Этот холод заползал за шиворот, лип к коже, холодными пальцами просачивался сквозь рукава, куртку, под самые рёбра. А снег всё не прекращая обнимал, нежно, аккуратно касался, словно выражая опасную, мертвенно-холодную симпатию к всё ещё тёплому телу. Её силуэт был почти прозрачен, тонул в темноте и одновременно расцветал на свету. В её глазах чужое отражение и снег. Белый, равнодушный, бесконечный. Не слышно ни машин, ни шороха одежды, только лишь отяжелевшее от холода и речи её дыхание.

Чтобы бы ты хотела видеть перед собой?

– Когда-нибудь… вот так, посреди ничего… хотелось просто лечь и не вставать? – тихо сказала Лия, явно к чему-то подводя диалог, боясь спросить напрямую. Винтер не отходит, даже когда пахнет от него чем-то мерзким, как от осенних яблок, которые слишком долго пролежали на земле нетронутыми. — Каждый день, — отвечает он слишком просто. Его уголок губ дрогнул, скромно приподнимаясь, а глаза слишком пристально начали держать контакт. Так смотрят, когда хотят запомнить лицо навсегда или перед тем как потерять зрение. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, но и пугающее по-своему. Снег между ними вдруг стал тяжелее. Катя за спиной всхлипнула и тут же зажала рот ладонью. Этот звук отвлекает Лию, заставляет обернуться и вопросительно посмотреть на то, как Катя напряжённо держится за своё плечо. Её глаза смотрят на своё плечо, выражают боль — не сильную, но явно достаточную для того, чтобы заставить лицо слегка поморщиться, а брови сдвинуться к переносице. Катя резко поднимает свою голову на них – что опять?! – сказала она, будто её в чём-то обвиняли. – Ничего, это был просто странный звук, – пыталась разъяснить Лия. – ...не похуй ли? – Знаете, я не то чтобы пытаюсь что-то выяснить... просто ты выглядишь плохо, – Лия повернулась на Сашу полубоком, пытаясь разглядеть его лицо, но не слишком нагло. — Ты отвратительно выглядишь, я имею в виду твоё самочувствие, — Лия стала тише. Она мнёт пальцы, сцепляет их в замок, разрывает, снова сцепляет, что символизирует о том, что она начала чувствовать себя неловко либо нервничать. — Короче, я предлагаю тебе сказать сразу об этом, чтобы в будущем... не было никакого «сюрприза», ты понимаешь, что я имею в виду? — Лия говорит с Сашей, но параллельно смотрит на Катю. Боится упустить важную деталь, боится не заметить то, о чём можно только предполагать, находясь между этими странными до чёртиков людьми. Катя наконец-то отпускает своё плечо и вертит головой и рукой из стороны в сторону, якобы утверждая, что с ней всё в порядке и не стоит волноваться. Лия поджимает губы, и её напряжённый взгляд возвращается к Саше. – Понимаю? – переспросил Саша, подняв плечи, сразу давая понять, что понял буквально ничего. Он как разбитая статуя - страшно смотреть, но тяжело отвернуться. Лия хмурится, слова горят во рту, вызывая дискомфорт не только от того, что они не высказаны, но и ещё могут сделать обидно. Она ненавидит этот момент. — ...скажи честно, ты болеешь?! – наконец сказала Лия более громко, чтобы начинающую метель было слышно только вполшёпота. – Чем, блять?! – более агрессивно сказал Саша. – Не знаю!!! – тем же криком ответила Лия, а потом устало выдохнула. – Просто, – она сделала шаг вперёд, протягивая руку, — ты странно себя ведёшь. Я понимаю, ты, по словам Кати, всегда был... ну, странный. В хорошем смысле. Но сейчас совсем с тобой не то... – Лие кажется, что Саша теперь имеет вид напуганного человека. Неизвестно, что с ним случилось в том месте, может быть, кто-то на него напал, и он чувствует себя неважно и не в безопасности. В конце концов Саша лишился друга при странных обстоятельствах, это огромный стресс для организма, который такое видит впервые и ещё не смог подобрать защитной реакции. Для Лии Саша стал просто табличкой «в шоке от потери друга». Возможно, ещё он обезвожен и не имеет доступа к питанию, как и возможно Катя. Поэтому Лия рискнула протянуть ему руку. Саша улыбается ей. Сначала одними глазами. Он смотрит на её розовые щёки, на пальцы, на её тяжёлое дыхание, которое вырывается изо рта редкими облачками. Она такая живая, и это красиво. Даже когда губы потрескались и веки тёмные, как от плохого сна. Его улыбка становится шире. Словно он сам не понимает, что делает. Он мягко смотрит на неё, но по мере приближения её руки улыбка спадает, превращается в оскал. Он издаёт подавленный звук вместо слов. Тихий и влажный щелчок где-то в глубине челюсти. Саша сглатывает, но в глотке происходит небольшая судорога. Его глаза расширяются от внезапно настигнувшего стресса, так и от затруднённого понимания происходящего. Саша смотрит на её ладонь, на белую кожу с синеватыми прожилками и тонкие пальцы. Он хочет ответить. Хочет сказать, отрицать всё, что только можно, но его рот не слушается. Мозг пробил пулей какой-то импульс, заставляя реагировать нервы поражённой холодом кожи. Вместо того чтобы подать Винтер руку, Саша сам того не понимая зачем, открывает свой рот, обнажая свои влажные от обильного выделения слюны затупленные клыки. Саша не хотел этого, не было такой мысли, но его челюсть слушалась только то, что попало в его руку после укуса. Оно распространялось по венам до позвоночника, вплоть до правого полушария. Оно теперь тянуло челюсть вниз, открывая, как капкан перед лапой. По мере приближения руки Лии челюсть только больше открывалась. Рука Лии дрогнула назад и замерла. Брови поползли к переносице. Появилось лёгкое замешательство перед увиденным. Может, он хочет что-то сказать или чихнуть? А вдруг проблемы с дыханием? Раздался хлопок. Саша дёрнулся назад, Лия испугалась его реакции и звука, поэтому дёрнулась назад в ответ. Звук был резким и коротким, как щелчок захлопнувшейся мышеловки. Только лишь одна Катя не вздрогнула, но напряжённо обернулась по сторонам. В лесу выстрелили. Громкая и одинокая пуля где-то далеко пронеслась мимо сосен, сбив с веток шапки снега, которые рассыпались белой пылью. Саша вздрогнул всем телом. Из-за болезненного обострения всех органов чувств Саше казалось, что пуля влетела прямо ему в череп. Челюсть захлопнулась, а зубы клацнули впустую, едва не прокусив собственный язык. Глаза распахнулись, и в них, сквозь мутную розовую пелену, очнулось что-то человеческое. Саша смотрел на Винтер глазами, полными ужаса. Саша метался на месте с испуганным лицом, поворачиваясь во все стороны, будто бы обнаружение опасности сможет ему чем-то помочь. Лия замерла. Взгляд метнулся в сторону леса, откуда пришёл выстрел, потом обратно к Саше. – Это что?... – тихо сказала Катя, выражая недоумение и тревогу. Её позади стала более закрытой, руки прижались друг к другу. — Это... — она затихла, чтобы прислушаться, не доносятся ли ещё из темноты леса подобные звуки, — это не по нам. Далеко стреляли. – Почему тут вообще должны стрелять?! – более громко и грубо ответила Катя, подавшись вперёд. – Откуда я знаю?! – с такой же интонацией сказала Винтер. – Я даже не уверена, был ли это выстрел или что-то такое?... Нам надо уйти! – с паранойей сказала Лия, трогая своё лицо, будто проверяя, цело ли оно, а потом обернулась на Катю. – Куда? – Обычно в таких ситуациях я ухожу к себе домой! – трясясь на месте сказала Лия. – Но у меня и Саши нет дома, мы бомжи! – с грубой насмешкой сказала всё как есть Катя. – ...Разве сейчас не комендантский час? – предположил, как протрезвел, Саша, но всё так же с трудом и глухо. – Точно! Сейчас же двенадцать ночи! Я из-за вас двоих всё забыла! – сказала Лия, сначала схватившись за голову, а потом резко показав на всех пальцем. – Вы ,бедняги, в курсе, что сейчас со всеми вами всё будет плохо? – сказала Лия, хватая Катю за плечи, но та, не желая контакта, отклонилась назад. – Нам нельзя здесь всем оставаться, – сказала Лия. – У меня есть место. Там можно переждать. Хотя бы до утра. – Куда? К тебе домой? И как часто ты кого-то видишь к себе? – в недопонимании спросила Катя. Ситуация показалась ей странной. Лия молча стояла и смотрела сначала на неё, а потом в смятении отвела взгляд себе в ноги, кажется думая о словах Кати и о том, поступает ли она правильно. Винтер уже было хотела открыть рот и выразить сомнение насчёт своих слов, как вдруг Катя её перебила. – Слушай, я совсем не понимаю твой настрой. Просто зачем тебе водить кого-то к себе домой? – голос Кати стал мягче, но появилось что-то похожее на усталую, затравленную честность. – Я не знаю, зачем ты это делаешь. Мы тебе никто. Мы же даже не друзья, мы просто... встретились в кофейне один раз. Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем. Катя чувствовала себя неловко. Она снова аккуратно схватилась за свою руку, которая, видимо, болела и причиняла дискомфорт. Она отвела взгляд, будто неровности на земле стали намного интереснее зрительного контакта с собеседником, но всё равно улыбнулась. Лия заметила это движение, видела, что ткань на зелёной ветровке девушки разорвана и загрязнена в некоторых местах. Она решила не спрашивать, пока напряжение не спадёт: ей казалось, что она может оттолкнуть этих людей своими частыми вопросами, и не хотела, чтобы Катя чувствовала себя как на допросе. – Может, у тебя крыша поехала от всего происходящего? Я понимаю, я бы тоже... наверное. Но ты серьёзно? Ты хочешь привести нас в свой дом? Единственное место, где ты в безопасности? Ты вообще понимаешь, что мы можем оказаться кем угодно? Лия подняла голову. Её глаза тускло блестели под светом. – Понимаю, – сказала она просто. – И тебя это не пугает? – спросила Катя. – Меня всё пугает, Катя, – её голос дрогнул, но не сломался. – Я боюсь каждый день с тех пор, как мой брат... аргх, это не особо интересно, – она снова усомнилась в своей речи. Снег скрипнул под ногами. Где-то далеко протяжно завыла сирена, но её зов заглушался шелестом ёлок. – Но я ещё больше боюсь оставаться одна, – договорила Лия, поднимая взгляд туда, где в небе должна была быть луна. – ...Знаешь, если бы мне было одиноко, я бы завела собаку, – с вялой улыбкой ответила Катя. – Но Саша сам по себе как пёс. – Собаку? – с удивлённой скромностью переспросила Лия, словно это было для неё незнакомое слово. – Было бы неплохо вообще найти здесь какое-нибудь животное... кроме Саши, – Лия неловко и тихо засмеялась, поддерживая шутку Кати. Катя усмехнулась тоже. Это была попытка сбросить общее напряжение. – А если бы ты встретила собаку сейчас? – тихо спросила Катя, и в голосе её прозвучало что-то с нотками интереса, казалось, что она спрашивает совет. – Что бы ты сделала? – Сказала бы ей бежать, пока её кто-нибудь не увидел. – Ха... да, так бы она и поступила, – сказала Катя неловко и повернула голову к Саше. Она его даже не видела из-за того, что свет фонаря не попадал на него, создавая огромное чёрное пятно впереди. "Бежать, пока никто не увидел", – пронёсся болью в его голове голос Лии. Саша, отталкиваясь руками от земли, прижался спиной к дереву, прислоняясь к холодной, неудобной коре. Вдыхает раздражающий лёгкие воздух совсем не тёплой погоды. Выдыхает через рот клубы пара, насыщенные лёгочной болью. Он уставший и эмоционально вымотанный. Обычный вдох даёт так мало воздуха, его дыхание громкое, сиплое, желающее большего, чем могут вместить в себя поражённые астмой лёгкие. Он должен был сказать им. Должен был просто открыть рот и сказать, что болен, ему нездоровится и нужна помощь. Но он боялся, хотя тут ситуация не для слов: «само как-нибудь пройдёт». – Извини за грубость. Просто я не привыкла, чтобы кто-то предлагал помощь просто так. Обычно за это что-то просят. Или потом вспоминают, – пожав плечами, ответила Катя, пряча руки от холода в карманы кофты. – Я ничего не попрошу, – мягко сказала Лия и улыбнулась. – Даю слово. Они стояли вдвоём под снегопадом, и ветер носил между ними белые хлопья. Катя перевела дыхание, и её плечи чуть опустились. Она наконец решила довериться. Или хотя бы попытаться. – Ладно, пошли. А то я тут растаю от твоей доброты, – с усмешкой ответила Катя. – Вставай, хватит лежать, мы хотим уйти, – продолжила Катя, снова оборачиваясь на Сашу. К нему никто не подошёл по очевидным причинам. – Просыпайся. Ты что там делаешь? – поторопила его Катя, пытаясь всмотреться в темноту. Саша резко обернулся на неё, и его брови немного изогнулись вверх от упрёка. Он отлепился от сосны и старательно, но всё равно тяжело встал на ноги, качнувшись в сторону, чуть не упав. Ему казалось, что это не он двигается по отношению к земле, а наоборот. – Заткнись! – огрызнулся Саша с выражением лица полной агрессии. Он хотел казаться угрожающим, но голос прозвучал так, будто его только что били и душили. Он смог удержаться, вцепившись пальцами в кору дерева так, что она впилась в ладони. Это было необычно больно. Он никогда не чувствовал такой боли от обычного касания. – Ах ты... мудак! – в ответ по-злому съязвила Катя. Её тело стало напряжённым, плечи поднялись. – Когда молчал, было всё прекрасно! Ты в курсе, что мы из-за тебя тут торчим, ждём, пока ты, блять, встанешь? Какой чёрт тебя вообще дёрнул полезть в какую-то пизду и переломать себе половину тела?! – Давайте просто пойдём. Пожалуйста, – голос Лии был ровным, но в нём чувствовалась та самая усталость. – Вам же... всем сейчас нужна помощь, верно? – Лия аккуратно посмотрела на Катю. У той взгляд на секунду стал отрешённым, смотря на Лию, её лицо приобрело более мягкие черты. Она смиренно выдохнула и пошла куда-то за спину Лии. Саша отлепился от дерева. Ладони саднили, но он не проверял, что с ними. Лия стояла перед ним без выражения злости или раздражения, сунув руки в карманы. Она опустила голову, и пушистый белый пух от капюшона закрыл часть лица. Она хотела им помочь, а он недавно хотел её укусить. – Идём? – мягко спросила она у него. Саша молча и неохотно кивнул. Они пошли. Тропа была узкой, деревья смыкались над головами, словно следили за каждым их шагом, провожали из своей чёрной бездны. Лия шла впереди, стараясь ориентироваться на свет луны, который обнимал стволы ёлок, выхватывая из темноты корни, камни, чьи-то старые следы. Катя шла за ней, нервно оглядываясь. Саша где-то плёлся сзади, отставая на приличное расстояние. Лия шла не оборачиваясь, но слышала, как за её спиной скрипит снег под ногами Кати. Уверенные шаги ломали белую подстилку на земле, окончательно затаптывали торчащие травинки в глубь холода, заставляя увядать в этой ледяной тесноте. Шаги Саши были тяжёлые, замедленные и сбивчивые. Он еле шёл сзади, качаясь как зомби. Его голова была слегка наклонена вниз, но он иногда поднимал взгляд вперёд, чтобы понять, куда он вообще идёт. Лия слышала его дыхание. Громкое, с надрывом, которое можно было списать на холод или проблему с лёгкими. Лия повернулась к нему. Хотела что-то сказать, но слова застряли где-то на полпути. Он выглядел плохо. Даже хуже, чем некоторое время назад. Лицо стало серым, тени под глазами легли такими глубокими, будто кто-то нарисовал их углём. – А здесь красиво, – вдруг сказала Лия, не желая чувствовать это тягостное молчание, останавливаясь на мгновение. – Даже когда всё вокруг разваливается. Она просто... становится другой. Катя обратила на неё всё ещё свой безмятежный взгляд и видела, как она улыбнулась чему-то, чего, возможно, не видели остальные. – Смотри, – сказала она тихо, указывая вверх, – между тучами. Если долго смотреть, можно разглядеть кое-что. Катя подняла голову, щурясь. В небе действительно что-то мерцало. Оно было бледное, едва заметное, как будто кто-то проткнул иголкой плотное одеяло облаков и впустил маленькую искру света. – Звезда? – спросила Катя, и в её голосе было сомнение. – Ага, – кивнула Лия, радостно улыбаясь. – Хоть и одна, но значит, что всё-таки там что-то осталось. Катя, смотря на неё, тоже слегка, но неловко улыбнулась. Они продолжали идти. – А если бы ты могла оказаться там, – говорила Лия, не отводя взгляда от неба, – ты бы захотела? – Э-э-э... Нет? Зачем? Там холодно и нечем дышать, хотя тут в принципе так же, – скептически ответила Катя. – Может, чтобы всё это забыть? – Лия опустила голову и повернулась к ней. Катя молчала. Её шаги стали чуть тише, а взгляд спокойнее. Ветер играл её каштановыми волосами, спутывая их концы между собой. Свет луны освещал лицо, каждую царапину, покраснение, частицу грязи, готовый вытянуть на вид каждый изъян на коже, готовый залезть под каждую часть тела, вычистить каждую пору, мешающую потоку искренности, желанию вспомнить хоть одну черту временем забытой личности, каждую каплю крови, каждый порез и знакомое шуршание одежды, тембр голоса и на полу уже навсегда потерянные заколки, противный треск петли. Потом стук, сирены и куча людей,

которые добродушно пожимали тебе руку, чтобы узнать, с какой скоростью текла твоя кровь.

– Кать, – голос Лии был тихим, но в нём уже звучала тревога. – У тебя... Катя только сейчас заметила, что из её носа тонкими каплями текла кровь. Она не почувствовала этого сразу. Только когда тёплая влага коснулась верхней губы, она машинально провела ладонью по лицу и увидела на пальцах пятно. – Ой, – сказала она. Остановилась, а потом пошла вытираться об снег. – Чёрт. Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Лия смотрела на неё с беспокойством, которое Катя предпочла бы не замечать. Она отвернулась, делая вид, что разглядывает тёмные силуэты деревьев, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в руках. – Да, – сказала Катя, запрокинув голову вверх, чтобы остановить кровь. – Это часто... бывает. От холода. Или от стресса. Не знаю. – Не наклоняй голову! Вниз опусти! – сказала Лия, хватая её за плечи. – У меня там в доме аптечка, мы сейчас... – Ты так и не рассказала, почему боишься оставаться одна у себя же дома? – спросила Катя, явно стараясь перевести тему и отвлечь Лию от себя. Лия помолчала пару секунд, явно думая, стоит ли говорить сейчас об этом. – Чем дольше я у себя дома, тем сильнее я волнуюсь и переживаю. Я понимаю, что не хочу там быть, – Лия говорила медленно, будто собирала слова по кусочкам. – Когда я сильно нервничаю, я часто болею. Знаешь, у меня травма головы. Но! Ничего серьёзного... просто иногда сильно болит, – спокойно говорила Лия, понимая, что, возможно, слишком много рассказывает, поэтому в её голосе проскакивали нотки скромности. Видно, что ей банально не хватало общения с кем-то. – В моей квартире много окон с видом на поле, и, смотря из них вниз, я вижу, как кто-то там ходит по одному и тому же маршруту каждый вечер... и я не хочу, чтобы они приближались. Эти люди выглядят странно, – продолжала она, и по мере рассказа её голос становился всё тише и осторожнее. – Странно – это как? – поинтересовалась Катя. Она уже перестала вытирать лицо и теперь просто смотрела на Лию, прищурившись. – В смысле, они ходят туда-сюда? Как маятник? Лия пожала плечами, но в этом жесте не было безразличия. Скорее она тоже задавалась тем же вопросом, что и Катя, и искала на него ответ от кого-то не меньше, чем она. – Не знаю. Я просто... каждый вечер закрываю шторы и не смотрю. Но я знаю, что они там. Всегда. – Может, это просто кто-то из патруля? – предположила Катя. – Они же ходят по маршрутам, чтобы следить за порядком. Ты просто видишь одного из них? – Может быть, – тихо сказала Лия, и в голосе её не было уверенности. – Но патрульные носят форму. А эти – в обычной человеческой одежде, ещё и какие-то маски с мордами... похожие на волков. Я сначала думала, что это какой-то праздник, но... он как-то слишком затянулся. – И ты никому не сказала? – вопросительно ответила Катя. По ней не было видно, что ей страшно или некомфортно от такого диалога. – Кому я могу сказать? У меня никого нет! Я даже не знаю, кто это! Они не делают ничего плохого, просто это так жутко, – её слова были полны беспомощности. Она запнулась. Ветер донёс до них далёкий звук сирен, и этот вой смешался с шелестом ёлок, создавая странную, тревожную мелодию. – Я не знаю, что произойдёт, если они захотят свернуть в другую сторону, – договорила Лия. Её лицо казалось измученным. – Ладно, я думаю, мы сможем все вместе разобраться и трезво понять, что это, как только окажемся там, хорошо? – предложила Катя. – Ха-ха, звучит отлично. Только мне сейчас нужно дойти до моего рабочего места и вернуть ключи обратно, чтобы мои коллеги смогли нормально закрыться на ночь, – из кармана Лии послышался звон ключей после того, как она засунула туда руку, чтобы их достать для проверки, что они точно всё ещё у неё. Она виновато посмотрела на холодный металл в своей ладони. – Я совсем забыла про них. – О, не переживай, мы можем подождать тебя. Всё равно Саше сейчас наверное стоит посидеть хотя бы полминуты, – понимающе ответила Катя, замечая, как они уже вышли в город и на пути оказалось знакомое здание кофейни. Лия взглядом поблагодарила её и побежала к двери, уже намереваясь её открыть. Запах старого дерева, молотых зёрен, сухих трав – всё это ударило по обонянию, и на мгновение показалось, что всё нормально. Но как только она приоткрыла дверь, а колокольчики над входом звякнули, предупреждая о новом посетителе, Лия остановилась и обернулась на них, придерживая дверь рукой. – Вам точно не холодно? Вы можете зайти. – Нет, всё в порядке, мне и так тепло, – ответила Катя. – А Саша? – удивлённо поинтересовалась Лия. Тот стоял чуть поодаль, вжав голову в плечи, и не поднимал глаз. Саша выглядит реально плохо. Он стоял сжавшись и сутулясь, будто у него болел живот либо холод пробрался даже под куртку. Его дыхание всё ещё было частым, а лицо, которое было тяжело разглядеть в капюшоне с чёрным мехом, что он успел надеть на себя, выражало какую-то неистовую агонию. Потом он попытался перевести дыхание, успокоиться и что-то сказать, но ветер швырнул в лицо пригоршню снега. Саша дёрнул головой, и его тело пронзила волна адского раздражения, но, смотря на неё, его взгляд с трудом смягчился и стал в большей степени потерянным. – Я подожду здесь, – сказал он. – Ха, знаешь, он лучше в этом разбирается, – сказала Катя, сдвинув брови к переносице и махнув ладонью. – Саш, там тепло, – говорила Катя, смотря на него. Его плечи вздрогнули от её голоса. – Ты замерзаешь, почему ты не хочешь? – Я просто... я не хочу находиться в закрытом пространстве. Можно я постою у двери? – сказал Саша, стараясь спрятать плотнее окровавленное лицо в капюшоне, удерживая его двумя руками от ветра. Лия пристально смотрела на него, и в её взгляде промелькнула тень понимания. – Конечно, – сказала она. – Я быстренько. Она скользнула внутрь, и дверь за ней почти закрылась, оставив щель, через которую пробивался тёплый жёлтый свет. Колокольчики над входом тихо и печально звякнули ещё раз. Катя осталась стоять с Сашей. Она смотрела на снег, на чёрное небо, на огоньки окон многоэтажных зданий вдалеке, которые горели как редкие звёзды в бездушном небе. – Она хорошая, да? – спросила Катя вдруг. Он смотрел на щель в двери, откуда доносился голос Лии. Она говорила с кем-то внутри, смеялась, доносился звон посуды и другие посторонние звуки, присущие кофейне. Он слегка расправил свой капюшон, чтобы тот не лез в глаза, чтобы освободить лицо, лишённое блеска глаз, с вялой скорбной мимикой, из этого пушистого мрака. – ...Нет, – угрюмо ответил Саша. Ему правда казалось, что Лия выдавливает из себя эту доброту. – Что? Почему нет? Она нас приютила, тащится с нами через всю эту метель, и тебя это не устраивает? – удивлённо говорила Катя. Саша, игнорируя её, начал обходить кофейню, нашёл там лавку и с трудом сел на неё, всё ещё хмурясь, но такое выражение лица постепенно начало спадать. Он привалился спиной к спинке, его плечи чуть опустились, будто он наконец позволил себе устать. Он обернулся на окно, в котором горел свет и было всё видно. Внутри было темно, но не так, как снаружи. Запах горького кофе и дерева повис в воздухе. Столы были накрыты тёмной тканью, стулья перевёрнуты и стояли на них, чтобы их было легче мыть. Он видел Лию, которая виновато разговаривала о чём-то со своей коллегой у прилавка. Потом она что-то переставляла на стойке, поправляла стулья, которые давно никто не трогал. Она двигалась легко, как будто этот вечер был для неё подарком, а не испытанием. Резко донеслось шипение телевизора за стеклом. Саша вздрогнул, его сердце забилось с такой же скоростью, как и там, в лесу. Звук был резким, неестественным: помехи, треск, а потом голос диктора. Звук приглушённый, с лёгким шипением плёнки. Сначала абсолютная чернота на экране. Затем едва различимо проявляется белая звезда в центре, постепенно становящаяся ярче. Она дрожит, словно держится из последних сил. Затем раздался один низкий, тяжёлый вздох. Как будто дышал сам эфир. Резкая смена кадра. Улица разрушенного города, но без людей. Лишь ветер гоняет обрывки газет.

Текст на экране (крупно, рубленым шрифтом):

«КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ВЫ ОДНИ — ВЫ В ОПАСНОСТИ».

Резкий монтаж. Лица людей, искажённые криком. Они размахивают кулаками. Плакаты с перечёркнутой звездой. Кто-то бросает камень в объектив камеры, и изображение на секунду заваливается помехами. Рука рвёт государственный флаг с белой звездой на голубом круге. Клочки падают в грязь, а потом их яростно топчут. Затем та же рука теперь показывает неприличный жест в сторону патруля.

Текст на экране (крупно, рябит) и голос, устало, но ровно:

«Они называют это «борьбой за правду». Мы называем это тем, что это есть, — неблагодарностью».

Кадр меняется, на нём всплывает лицо женщины средних лет. Она смотрит прямо в камеру. На её щеке кровоточащий порез. Она не плачет, но глаза пустые, напуганные.

Мужской голос за кадром:

– «Они говорят: «Государство нас предало». Но кто прятал вас по убежищам, когда начался взрыв? Кто прислал еду, когда исчезли магазины?»

Женщина отвечает еле слышно, поправляя грязные волосы, а потом смотрит в пол. На её лицо ложится огромная тень, напоминающая огнестрельное оружие.

– «Только вы…»

Смена кадра. Мать закрывает собой ребёнка в подъезде. Её лицо полно ужаса. Сзади, в дверном проёме, силуэт человека с битой.

Текст на экране (крупно, рубленым шрифтом):

«ВЫ ПОМНИТЕ, КТО ПРИШЁЛ, КОГДА НИКОГО НЕ БЫЛО?»

Голос за кадром (тихо, почти шёпот, но с металлом):

«Их не волнует, кто ты. Старый ты или маленький. Рабочий или учёный. Если ты не с ними — ты их враг. Потому что они хотят не свободы. Им нужен ваш разум. Ваш страх. Ваше подчинение».

Крупный план: дверь, которую заколачивают досками снаружи. Чья-то рука в грубой перчатке забивает последний гвоздь. Слышны приглушённые голоса за дверью, а потом крики.

Текст меняющийся на экране:

«МЫ НЕ ХОТЕЛИ ВОЙНЫ. МЫ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ВЫ ЖИЛИ».

«А ОНИ? ЧТО ДЕЛАЛИ ОНИ?»

Голос за кадром (впервые появляется эмоция сдерживаемой боли):

«Они назвали нас тиранами. Они назвали нас палачами. Они подняли руку на тех, кто дал им жизнь. На тех, кто строил для них будущее».

Кадр. Длинный коридор в военном бункере. В конце открытая дверь, за которой белый свет. Рука, затянутая в перчатку, поднимается и касается нашивок на форме: флаг, герб, военная символика.

Голос за кадром (шёпотом, почти в самое ухо):

«Мы не зовём вас умирать за Звезду. Мы зовём вас выжить – с нами».

Внезапная смена кадра. Марширующие чёрные сапоги крупным планом на фоне горящего здания. Затем камера поднимается вверх, по шеренге солдат, фиксируя внимание на их спинах, на отчётливой аббревиатуре «ССП» и белой звезде под ней. Камера медленно наезжает на символ.

Голос за кадром и лозунг на экране:

«Наша цель — тишина между звёзд. Наше орудие — принцип, ей соответствующий».

Заставка. Белая звезда на чёрном фоне пульсирует. Затем она распадается на множество мелких звёзд, которые складываются в контур щита.

Текст на экране (эффект печатной машинки):

«БЕЗОПАСНОСТЬ НЕ ПРОДАЁТСЯ. ОНА ЗАВОЁВЫВАЕТСЯ».

Камера отдаляется от звезды, и она оказывается лишь частью огромного чёрного неба, будто заменяя луну или солнце. Внизу горит надпись.

Текст на экране (мелкий шрифт снизу):

«ЗАЩИТНИКИ НУЖНЫ ВСЕГДА. ЗАПИСЬ В ОТРЯДЫ ССП — ПО АДРЕСУ: УЛ. ПОРЯДКА, 7».

Голос за кадром (почти шёпотом):

«Никто не спасёт тебя, кроме нас. А мы спасём только тех, кто с нами».

Экран:

Фон чернеет, и появляется молчаливая шипящая надпись:

«ВАША БЕЗОПАСНОСТЬ – НАША ОБЯЗАННОСТЬ».

Затем надпись медленно исчезает, и появляется название страны, будто подпись.

«НОКТ–СЕКТОР»

всегда за тебя.

[1:00 – 1:02]

Внизу, под названием, всплыл этот год, мелко, почти незаметно.

1981 г.

Белый шум.

Конец.

Символика белой звезды отражалась в широких и чёрных зрачках Саши, а потом пропала, как и электричество за стеклом. Саша моргнул пару раз потускневшими глазами, спасая их от пересыхания. На чёрном стекле уже было отражение самого Саши. Он быстро отвернулся. – Они каждую ночь это крутят, – донёсся чей-то голос за стеклом. – Ты даже не представляешь, как это надоедает, хуже рекламы! Дверь открылась, и оттуда вышла Лия. Её щёки порозовели от тепла, глаза блестели, и она искренне улыбнулась, видя, что они всё ещё здесь. – Всё, я свободна, – сказала Лия, шурша пакетом чая, смотря на стоящую рядом Катю и Сашу, который прислонился плечом к стене и пытался восстановить дыхание. – Пошли? Город спал, а может, делал вид. Окна домов были тёмными, лишь изредка где-то за занавесками мелькал тусклый свет свечи или керосиновой лампы. На улицах было пусто, только ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки бумаги из находящейся рядом мусорки, которую, видимо, давно уже никто не очищал. – Мы почти пришли, – сказала Лия через плечо. Для Саши это событие произошло в одно моргание. Сначала улица, затем секунда – и они уже поднимались по лестнице какого-то подъезда. Саша понял, что такого рода активность его просто убьёт. Он поднимался и мысленно отсчитывал каждую ступеньку, чтобы забыть про пульсирующую головную боль. Воздух в подъезде был спёртым, пахло сыростью, плесенью и ещё то ли старыми обоями, то ли чем-то, что давно сгнило за закрытыми дверями. Каждый шаг отдавался эхом, вымотанное тело продлевало дереализацию от повторяющегося звука шагов. Ему казалось, что весь посторонний шум заменился на пульсацию крови в его ушах, или это просто были голоса девушек рядом – такие же неважные, не имеющие смысла. Ему казалось, что он сейчас либо рухнет по лестнице вниз, либо обблюёт тут всё, что есть. Он поставил ногу на последнюю ступеньку. А затем мир качнулся, и он вцепился в перила так сильно, что старые деревянные поручни скрипнули под его пальцами. На секунду он подумал, что станет намного легче, если он просто отпустит их. Лестница кончилась. Лия уже стояла у двери, копалась в карманах в поисках ключей. Он просто смотрел на эту деревянную, обшарпанную дверь, следил за каждым пальцем Лии, как они вставляли ключ в замочную скважину и поворачивали его. Слышал, как щёлкает механизм. Слышал, как скрипит дверь, открываясь. – Заходите, – сказала она. Эти слова прозвучали для Саши как сигнал старта. Он сделал шаг, потом второй, а затем перешёл в полубег. Растолкав мутные, режущие чернотой силуэты, он быстро вбежал в первую попавшуюся белую дверь и с треском закрыл её. Саша замер возле двери в абсолютной тьме. Его тело дрожало, всё болело, он не мог больше это терпеть, он не может больше не реагировать на это. Он не знает, что с ним, но чувствует, что ему очень больно – везде и сразу. Стоял тошнотворный для раздражённых органов чувств запах: сырой кафель, старая сантехника, дешёвое мыло, которым никто не пользуется. – Может, тебе хотя бы свет включить? – донёсся за дверью голос Кати, и лампочка над головой Саши вспыхнула тусклым и голубоватым светом, причиняя глазам боль. Углы комнаты поплыли, как чернила сломанной ручки на белой бумаге, растеклись, впитывались навсегда. Стены то ли сближались, то ли разбегались в стороны, будто пульсировали как чужеродный орган, оставляя после себя мутные разводы – точно такие же, какие он видел под веками, когда слишком сильно закрывал глаза. Саша зажмурился, но темнота внутри оказалась ещё хуже: она наполнилась красными вспышками, тусклыми узорами, похожими на копошащихся червей. Он словно находился внутри огромного организма, а его тело, наоборот, было безжизненной пустой комнатой. Он открыл глаза и упёрся взглядом в белую, холодную и вполне реальную раковину. Но стоило ему моргнуть, как раковина раздвоилась, стала тремя, пятью, десятью, а затем все они слиплись в одно мутное пятно, которое росло и создавало имитацию дыхания. Со стороны Саши донёсся тихий скулёж, полный боли, и он рванулся к ней, грубо упираясь об неё рукой, чтобы не упасть и не разбить голову, хоть и очень хотелось. Правой рукой он не чувствовал холода – только сплошное онемение. Саша поднял взгляд на себя. Каждая мышца, покрытая грязной кожей на его лице, дрожала от усталости, засохшая кровь скрывала часть черт лица, которые он уже успел возненавидеть. Он начал приближаться к своему отражению в зеркале, и с каждым приближением его лицо становилось злее, наполнялось ненавистью с примесью отчаяния. Он резко и грубо схватился за свои веки, пытаясь их оттянуть и увидеть белок глаза, понять, почему он так омерзительно видит. От такого жестокого обращения с кожей на ней появились красные пятна от его собственных касаний. Затем Саша так же небрежно просунул пальцы в свой рот и оттянул губы и кожу, которые прятали зубы, чтобы узнать, почему дёсны кровоточат. Он случайно оцарапал себя и порвал сухие губы, доставляя этому бесполезному телу ещё больше боли. Красные пятна грубого обращения уже присутствовали и возле щёк. Потом Саша агрессивно схватился за всю свою кожу лица, оттягивая её, царапая, двигаясь так, будто хотел её разорвать – и всё для того, чтобы понять, почему эта тонкая, слабая кожа вечно дрожит и замерзает. Но как бы он ни измывался над собой, он не нашёл ни одного изъяна. Возможно, он сам по себе – грязное пятно. Саша рыкнул на себя в отражении и вновь провёл рукой по лицу – и не почувствовал касания. В этот момент он замер. Зрачки округлились. Он сжал кожу на щеке, пытаясь вызвать боль, но боль пришла не сразу – он будто трогал резину. Кожа – это не орган, а уже тесный полимерный скафандр. Саша в этот момент понял, что ему жутко тесно. Не в комнате, а внутри себя.

«Ты» заставляешь меня быть с тобой.

Стало душно не от недостатка кислорода, а от того, что он обречён дышать без права на паузу. Обречён моргать, чтобы смазать эту жестокую сухость, ощущать каждое смыкание век как маленькую, добровольную смерть. Он обречён глотать, спать, выделять, чтобы не дать сдохнуть оболочке, в которой он заперт. Как всё это можно соблюдать, если сейчас по ощущениям: Зрачки – мутные пятна. Лёгкие – вата. Кровь – крашеная вода. Лимфа – мыльная пена под кожей. Кости – коряги, обтянутые мясом. Нервы – петли, которые уже никогда не выпустят. Мозг – дряблый беспомощный комок. Кожа кажется слишком тугой, сдавливающей мышцы. Кости – клеткой, в которую заточили живой разум. Он остро ощущает, что его «Я» – лишь микроскопический пассажир в поезде из мяса. Он ненавидит это тело. Оно отвратительно, испорчено, не пригодно для жизни. Самое мерзкое, неприятное, до чего он когда-либо касался, но он связан с этой жировой оболочкой, плотью и мышцами, то есть всем самым унизительным, где он мог оказаться. Саша открыл кран. Холодная вода брызнула из него, и он сразу подставил под неё голову, смывая грязь и кровь. Саша подавленно хмыкнул и стал судорожно снимать с себя куртку, видимо продолжая искать причины своей боли. Он сдёрнул куртку, и она упала на пол мокрым, тяжёлым комком. Белая, мокрая от пота рубашка под ней прилипла к телу. Движения были резкими, почти конвульсивными – просто руки сами рвали ткань, сдирали с тела всё, что мешало дышать. Но даже без куртки не стало легче. На этот раз Саша заметил огромное багровое пятно у себя на сгибе правого локтя. Рубашка прилипла к нему, и когда он попытался оторвать ткань, она не поддалась. Он дёрнул сильнее, и по руке пробежала тупая, колючая боль. Ткань рубашки из-за запёкшейся крови пахла не очень приятно, рана находилась большое время в тепле. Он медленно, почти с опаской, коснулся пальцами того места, где она соединялась с его кожей, и нащупал что-то твёрдое. Палец прошёлся вдоль края. До него только что дошло, что это была рана после того, как он получил её ещё в том городе. Она не заросла, а только разрасталась. Большая и глубокая, которая уже начала заживать неправильно. Саша медленно подвернул рукав. Ткань отлипла от раны с влажным, чавкающим звуком, обнажая всё, что там было спрятано. Сгиб локтя был разорван, но не так, как рвутся ткани при ударе – по увечью видно, что организм даже и не пытался регенерировать то, что получил. Был некроз. Кожа вокруг раны стала мёртвой и натянутой, как пергамент. Вены под ней почернели и болезненно вздулись, пульсируя под кожей и ведя сначала к плечу, потом к ключице. Кожа была сухой, шелушащейся, по краям испачканная в грязи. Он попытался согнуть руку в локте, но ничего не произошло. Сустав не слушался, а мышцы, которые должны были сокращаться, оставались неподвижными – состояние было похоже на трупное окоченение. Странно, ведь это случается только с мёртвыми телами, а Саша вроде жив, пока что. И пальцы на руке пока двигались. Рука просто застыла в полусогнутом положении – можно было всё спихнуть на перелом, который он получил недавно и тот сросся не так, но однако прошло очень мало времени для его заживления. Саша смотрел на свою руку, и где-то на краю сознания билась мысль о том, что он должен чувствовать панику. Но на ум приходила только тоска и хандра. Он аккуратно сел на пол, прислонившись к стене, обнимая себя за израненную конечность. Во рту появился странный привкус – металлический и сладковатый одновременно. Или ему показалось. Он провёл языком по зубам, и это движение вызвало внезапную тошноту, подкатившую к горлу так стремительно, что он едва успел наклониться вперёд. Рот стал полон слюны. Но его не вырвало. Вместо этого из груди вырвался очередной поникший стон, полный агонии, и он понял, что плачет. Потому что больно, потому что он не знал, что с ним. Ему было страшно, противно, мучительно. Он хотел, чтобы это прекратилось, он хотел помощи, чтобы ему что-то вкололи и это прекратилось навсегда, навечно. Единственное, что он сейчас мог сделать – это промыть рану под водой, позаботиться хоть раз о своём измученном, заражённом теле.

***

Комната Лии оказалась маленькой, но уютной. Одна комната, совмещённая с кухней, и крошечный коридор, ведущий в ванную. Стены когда-то были с белыми обоями, на которых красовались розовые цветы, но время и сырость сделали их желтоватыми, с тёмными пятнами от протечек воды в углах. На подоконнике стояли несколько банок с сушёным чаем, много растений – некоторые уже засохли от недостатка ухода. Сбоку была деревянная тумбочка, а рядом кровать Лии с розовым одеялом, в углу икона и бутылки вдоль пола. В прихожей было скучновато. Один шкаф с поломанной дверцей, в котором было куча хлама и книг. Стоял он, прижавшись к стене возле двери. Повсюду висели картины с изображением фруктов или растений. Посередине стоял старый диван, прижимаясь к стене, покрытый пледом с выцветшим узором. Рядом стоял деревянный стол, на котором лежала раскрытая книга с обложкой, чтобы не потерять страницу. А сбоку было старое кресло, на полу пушистый ковёр, на котором валялись неубранные сухие листья. Катя сидела на диване, сжимая в ладонях кружку с чаем, и разглядывала комнату с тем любопытством, которое появляется, когда оказываешься в чужом доме впервые. Здесь было чисто, хотя по словам Лии она тут редко бывает. Катя смотрела, как Лия возится с маленькой керосиновой лампой, ведь света в гостиной не было в отличие от других комнат. Лия зажгла лампу, и по комнате поплыл мягкий маслянистый свет. Она поставила её на стол, рядом с кружками, и села рядом с Катей, подтянув колени к груди, смотря в окно. – У тебя красиво, – сказала Катя, отпивая чай из кружки. – Не ожидала, честно говоря. – Спасибо. Я стараюсь поддерживать порядок, – Лия улыбнулась и взяла со стола свою кружку. – Знаешь, ха-ха, если вокруг беспорядок, кажется, что и в голове беспорядок. Бываю тут по утрам время от времени. Катя фыркнула, но беззлобно. Она сняла белую шапку и провела рукой по волосам, которые были влажные от пота. – У меня всё наоборот, – со слабым смешком сказала Катя. – А ты давно здесь живёшь? Лия немного помолчала, будто думая, что и как лучше ответить. – Ну... достаточно. После того как... после того как съехала из детского дома и сразу сюда, – немного подавленно сказала Лия, сжимая руками ткань своих штанов. – Оу... сразу? – спросила Катя без презрения, с чистым спокойным интересом. – Ну да. Мне выделили эту комнату по распределению. Сказали: «Живи, работай». И я живу. – А твои родители? – задала вопрос Катя. Лия напряглась и просто пожала плечами, отворачиваясь. Катя не стала настаивать, подумала, что ещё не время для такого, либо Лия сама не в курсе. – Ты любишь растения? – спросила Катя, пытаясь сменить тему. – Да! – глаза Лии загорелись, и голос стал живее. – Я обожаю их! Вот это, – она указала на подоконник, где стояли несколько горшков с сухими листьями, – я пыталась вырастить розу из черенка. Она, к сожалению, не прижилась. А вот это фиалка, – Лия указала на другой горшок, – она уже пару раз цвела... но сейчас что-то не хочет, наверное, из-за холода, – задумчиво сказала Лия, оглядывая каждый свой цветок. – Здорово, цветы сейчас на вес золота, береги их, – сказала Катя, тоже рассматривая их. – А вообще, растения честнее людей. Смотря на них, сразу понимаешь, что им надо, – серьёзно сказала Лия. – Да, – Катя задумалась, – знакомая история. Повисла пауза. Лия отложила кружку и взяла со стола книгу. Обложка была потёртой, уголки страниц загнулись, а корешок треснул посередине. – Эй, ты читала когда-нибудь «Патоку и кости»? Я всё время не могу дочитать, хоть она и очень интересная и... – Лия обернулась на Катю и заметила в её руках кое-что. – О! У тебя есть телефон! – воскликнула Лия, её лицо загорелось искренним удивлением и восторгом, когда она увидела, что Катя держит у себя в руке маленький кнопочный прямоугольник. – Ну да, он у всех есть, – Катя ответила спокойно, почти монотонно, явно не понимая, почему Лия так удивлена. – А у меня нет, – Лия сказала это с лёгкой грустью, но не с завистью. – Забей, у него из функций только игра в змейку, – Катя усмехнулась и сунула телефон обратно в карман. – И то она глючит. – А я стараюсь получать информацию из телевизоров, только их почти нигде нет... и... – она замялась на секунду, – у меня тоже нет. Единственный, который я знаю, так это тот в кофейне, поэтому я и работаю там. – Ты работаешь в кофейне из-за телевизора? – Катя приподняла бровь, в голосе проскользнула лёгкая насмешка, но не злая. – Да ну, нет! – Лия улыбнулась и махнула рукой. – Из-за того что сейчас электричество дорогое, его стараются часто не включать. В основном я получаю информацию из газет, там буквально пишут одно и то же, что и показывают в телике. Ещё у меня есть радио, но у него вечно слабый сигнал. – Забавно, а я нигде не работаю, – сказала Катя, и в голосе её не было стыда. Просто как факт о её жизни. – Серьёзно? – У меня нет нужного образования, – Катя пожала плечами и отвела взгляд, поправляя волосы рядом с шеей. – У меня всю жизнь было домашнее обучение. У меня даже документов нет, – она смотрела в кружку, – никаких. – Чего-о-о? Звучит как шутка, не бывает такого, ха-ха. Эй, давай не пугай меня, – с сильной неловкостью сказала Лия, её улыбка будто бы появилась уже на автомате из-за непонимания ситуации, но надо было хоть как-то отреагировать. – Я не шучу, – сказала она тихо. – Меня никогда не регистрировали. Я родилась дома, и никто не записал моё имя в бумаги. Наверное, чтобы не забрали. Не знаю, – Катя сказала это так просто, будто речь шла о чём-то обыденном. О том, чтобы разлить чай или пододвинуть стул. – Но как ты выживаешь? – спросила Лия, и голос её был наполнен волнением. – Как ты вообще... ну, получаешь еду, деньги? – Ну, как-то. Бутылки сдавать можно, короче, всё сдавать можно и получать за это хоть что-то, – напряжённо сказала Катя. – Мне нормально, я уже привыкла. Лия отвела взгляд. Она провела пальцем по обложке книги, которую так и не открыла. – Слушай, а что там за книга? – спросила Катя, кивая на потёртый томик в руках Лии. – Ты говорила про какую-то патоку? – «Патока и кости», – ответила Лия, поднимая книгу. – Это сборник рассказов, точнее. Они жутковаты, ну, мне так казалось при первом прочтении. Катя с интересом взяла из рук Лии сборник, открывая его. На секунду в комнате повисла тишина, тягучая, как та самая патока из названия. – А ты, кстати, знаешь, что скоро будет метель? – сказала Лия, укрываясь пледом и улыбаясь от тепла. – Сильная. Я по радио слышала.