Книга II: Астреево Сердце | Глава 36: Пробуждение

      

«И нет горести для Астариона сильнее,

Чем горесть сердца астреевого,

Которое утешит он собою

И будет Любовь снова вместе».

— Хроники Астреи, Глас II.

      Тишина.              Мэри открыла глаза не сразу.              Первое, что ощутила — мандраж в теле ослабленном, из которого будто забрали все силы, оставив лишь тягостное от боли и устали сердце, стук которого в ослабевшей грудной клетке казался тяжёлым. Но живым, настоящим, словно ото сна пробудившееся, пришедшее в себя.              Потому, не глядя на тяжесть, казалось желанным.              Тем не менее телу, — как и сознанию, — всё ещё было плохо настолько, что даже дыхание казалось трудным, отчего было невероятно слабым, лёгким, со стороны наверняка не ощутимым. При каждом чересчур глубоком вдохе ребра ныли так, что хотелось плакать.              Сил двигаться не было, а во рту стояла такая жуткая сухость, словно не пила воду Мэри столетиями.              Даже глаза удалось открыть далеко не сразу, что на время в конце концов она это оставила, надеясь, что если ещё немного полежит, то тело очнётся ото сна вслед за ней и потихоньку начнёт приходить в себя.              Подумала… что произошло?              Вспомнилось за десять минут ужасно мало и не сразу — сначала в голове всплыли лишь обычные, будничные картинки того, как она и Джеймс играют среди вечера в шашки, попутно рассуждая о всяких вещах да болтая о многом. А потом воспоминания о том, что было дальше, ударили таким набатом, что Мэри болезненно сморщилась, чувствуя, как голова загудела.              Она вспомнила то, что случилось, но слишком плохо в своём состоянии осознавала это до конца, будто то был обычный сон, кошмар, от которого стоило бы избавиться тем, что его позабудет.              Сама оттого не поняла, как в какой-то момент медленно, через силу и тягость разлепила будто бы пересохшие глаза, тотчас щуря их от тусклого света, словно за окном было самое начало рассвета. А потом удивилась, недоуменно и слабо супясь, когда вместо потолка лазарета перед глазами увидала потолок собственной комнаты дома.              Вот тогда стало не по себе — когда здесь успела очутиться?.. этого она точно не помнила, ибо воспоминания оборвались на моменте, когда Джеймс нёс её израненную на руках по туннелю для Гремучей Ивы, а последнее, что сохранил взгляд в памяти — беспокойные в ужасе глаза Сириуса.              Огляделась нервно по сторонам, пытаясь сфокусировать мутный взгляд, чтобы разглядеть хоть какую-то подсказку на случившееся среди полумрака комнаты, в которой время будто бы замерло.              Впервые ощутила, как её лицо легонько ласкает свежий воздух, по всей видимости из приоткрытого окна… всё лежало так же, как Мэри оставляла перед отъездом в школу — на туалетном столике валялись бесчисленное количество заколок и резинок, всяких побрякушек, которые она решила не брать в школу, в случае чего попросив родителей отправить ей их по почте. То же самое и с одеждой — пара кофточек и джинс висели на дверце шкафа, пока поверх них — одна из джинсовок Сириуса, которую он забыл у них, а она забыла взять с собой в школу и отдать ему.              На столике подле стеллажа лежали книжонок десять как минимум, которые она опять таки не взяла с собой в школу, иначе бы чемодан попросту не дотащила бы, из-за чего они почти что год лежали на одном и том же месте. Только пылью покрыты не были, так как Пинки все равно протирала их заботливо, пусть и в лёгком бардаке Мэри не лазила, зная, что она гораздо больше любит по приезду разложить все сама.              Она ведь хотела вернуться ещё на Рождество, спустя всего четыре месяца после начала учебного года, но… не вышло, как уже известно, из-за чего домой вернулся только Джеймс, а её вещи остались позабытыми в комнате ещё на шесть месяцев.              Все лежало так же, как и утром первого сентября, но между тем внеслись и корректировки — например, возле столика стояли чемодан и сумка, до сих пор ни кем на распакованные, словно до этого никому не было времени.              А еще в комнате, в которой обычно витал аромат книжонок, её сладких духов с вишней и конфет, внезапно появился и иной запах, будто бы такой больничный, лекарственный, оттого и тошнотворный, словно её комната превратилась в маленький лазарет. Что, по всей видимости, так и было, ибо кое-как повернув голову на подушке слегка в сторону, Мэри заметила на прикроватной тумбочке кучу склянок и фиалов с зельями, пару баночек с мазями, шматков бинтов и обычный прозрачный стакан воды.              Сколько она была не в сознании, пребывая в своём маленьком мирке, где-то высоко и далеко, где не больно, что она успела оказаться в своей комнате?              Переводя взгляд с тумбочки чуть правее, Мэри на секунду растерянно замерла, замечая, что на стуле подле кровати кто-то сидит и по всей видимости спит, склонив голову вниз да скрестив руки на груди. Подумала, что Сириус, отчего поначалу выдохнула облегчённо, уже давно привыкнув, что после таких случаев он оказывается рядом… если может.              Но в этот раз ему не дали, а Мэри, приглядевшись более внимательно, поджала губы и поняла, что это Регулус.              Как Регулус здесь оказался среди учебной недели? Кто его сюда отпустил?              Мэри, имея слишком много вопросов, которые давили на голову и вынуждали ныть её ещё сильнее, не удержалась и позвала Регулуса, надеясь, что он сможет ответить на её вопросы. Да вот поначалу с пересохших губ раздался такой тихий хрип, что Мэри саму себя-то не расслышала, что уж говорить про спящего Регулуса, который от её зова и ухом не повёл.              — Регулус…              Третий раз вышел самым громким и плодовитым, благодаря которому Регулус, имевший чуткий сон, распахнул глаза резко, будто и не спал вовсе, и сощурился, недоверчиво на и без этого потерянную Мэри глядя.              — Мэри… — Регулус, наконец-то придя в себя, облегчённо вздохнул, позволяя себе пусть и слабо, но улыбнуться. — Очнулась… мы все так переживали за тебя. Ты как?.. — поинтересовался следом, но затем нахмурился слабо, замечая, что Мэри не может ничего сказать по понятной причине. — Попить?              Мэри не ответила вслух — только кивнула, а Регулус без лишних колебаний взял стакан в руки, двигаясь к ней чуть ближе.              — Давай, я помогу, — аккуратно уложил в следующий момент ладонь ей на затылок, чтобы помочь приподнять голову да коснуться пересохшими губами стакана. — Осторожнее…              От ощущения холодной, свежей воды, которая наконец-то коснулась её уст и горла, Мэри хотелось в жутком удовольствии закатить глаза, чувствуя, как пусть и немного, но становится ей лучше, как вода приводит в чувства быстрее да и в сознание следом. Сейчас даже вода казалось вкусной, словно не иначе как их самых свежих и чистых рудников.              Успокоилась делать жадные глотки лишь после того, как выпила половину, слегка отстраняясь назад да позволяя Регулусу поставить стакан обратно.              — Какой… какой сейчас день недели? — тем не менее всё ещё тихо уточнила Мэри, не без чужой помощи укладывая голову на подушки.              — Воскресенье.              — Прошло всего два дня? — Мэри вновь нахмурилась едва заметно, ибо даже этот жест отнимал у и так ослабевшего тела слишком много сил. — Но почему мы... тогда у меня дома?              Регулус ответил не сразу, как-то странно поджав губы, чем ещё больше смутил и без этого потерянную всем происходящим Мэри.              — Две недели, — спустя несколько секунд тишины поправил ее Регулус, едва заметно вздыхая. — Сегодня четвёртое июля, Мэри. Из-за ран ты потеряла много крови, а зелья и мази, которыми тебя лечили, имели побочные эффекты. Ты не приходила в себя всё это время.              — К-как... две недели? — недоверчиво, словно подобного с ней попросту не могло быть, поинтересовалась бесцветно Мэри, нервная сжимая пальцами ослабевшими одеяло. — Всё так… серьёзно?              — Ты... не помнишь? — осторожно уточнил Регулус, слабо щуря блекло-зелёные глаза.              — Я всё очень смутно помню… — честно призналась Мэри, отводя крайне неловкий от такого вопроса взгляд в сторону. — Я и Джеймс спасали Северуса. Римус… то есть оборотень ударил меня и я отлетела в стену… как-то поднялась на ноги. А потом Джеймс вытащил меня в туннель — я упала на его руки он понёс меня дальше. Помню последним глаза Сириуса, а дальше всё. Но… подожди!.. неужели я…              — Нет, ты в тот момент была в анимагической форме, —успокоил тотчас Регулус, быстро смекнув, что она боится, что ей в рану могла попасть слюна или кровь оборотня. — Это в том числе подтвердили дядя Чарльз и мадам Помфри. Так что всё будет хорошо.              Мэри, услыхав это, посмотрела в сторону ещё несколько секунд, а затем облегчённо выдохнула, потому что от информации действительно стало значительно легче — всё уже не так плохо. Отчего позволила себе сделать минутку, чтобы «перевести дыхание», успокоиться, прикрывая глаза…              Точнее глаз.              Отчего нахмурилась тотчас, чувствуя, как внутри всё сжалось, ибо дошло то, что она всё это время смотрела на мир одним глазом, только сейчас, когда более менее пришла в себя. Вот и потянулась в следующий момент ослабевшей рукой к левой части лица, касаясь подушечками пальцев подрагивающих шершавой поверхности бинтов на ней.              — П-почему… — от ощущения того, как внутри всё сжалось от страха, сама не заметила, как и голос задрожал, и говорить тяжелее стало. — П-почему я в бинтах?..              Неужели глаз потеряла? Или ещё чего похуже?.. потому что на панике, от страха, было ощущение, что она даже перестала ощущать всю левую часть лица, скрытую под бинтами.              — Мэрм… успокойся, хорошо? — криво-косо попытался успокоить её Регулус, заметно теряясь оттого, что именно на его волю неумелую выпала часть рассказать ей правду. Учитывая, что успокаиваться Мэри явно не собиралась — задрожала нижняя губы, а в носу защипало. — Ты не потеряла глаз, с ним все в порядке. Просто сейчас от мазей ты его чувствовать не можешь.              Регулус улыбнулся как можно более утешающе, но вышло криво, да и помогло делу мало, ибо Мэри всё-таки всхлипнула едва слышно, ощущая, как по правой части лица потекли слёзы.              — Дядя Чарльз и мадам Помфри сделали всё, чтобы его спасти, честно, — Регулус вздохнул, сочувственно поджимая губы. — Он на месте. Правда.              — Тогда почему лицо в бинтах? — недоверчиво всхлипнула Мэри, чувствуя всем нутром, что парень её ей что-то недоговаривает. — Почему ты сам… говоришь так, будто все равно что-то есть?              Регулус ответил не сразу — поджал губы, на некоторое время отводя взгляд в сторону, словно знал, как сказать следующие слова, но не мог понять, — впервые за долгое время, — как преподнести мягче, чтобы ей морально не стало хуже. Учитывая, что она уже плачет, пытливо и выжидающе на него глядя.              — Когти… прошли слишком глубоко, Мэри, — Регулус обречённо вздохнул, понимая, что иного выбора, кроме как сказать прямо, у него попросту нет. — Все пытались спасти твой глаз. В первую очередь. И они спасли, но… останутся шрамы. Останутся шрамы от когтей. Избавиться будет нельзя — шрамы от оборотней проклятые.              Тишина.              — Сними повязку, — спустя несколько секунд мрачных переглядок, выдала Мэри, сухо… нервно сглатывая.              — Мэри…              — Сними… и дай зеркало, — решительно попыталась надавить Мэри, вместе с этим от эмоций раздражаясь с того, что Регулус не слушает её.              — Я не могу, — не менее упрямо покачал головой Регулус, всем своим видом давая понять, что зеркало он ей сейчас не даст ни под каким предлогом.              — Можешь... дай… дай мне зеркало, — Мэри попыталась встать сама, но не смогла даже поднять корпус — лишь голову, да и та потом упала обратно на подушки, отчего она безысходно поджала губы, чувствуя себя безвольной.              Помолчала, косо глядя на Регулуса, который всё еще бесцветно продолжал сидеть на месте... отвела взгляд.              — Понятно… не хочешь… не хочешь смотреть на это?              — Я правда не могу, — Регулус, чтобы Мэри хоть ненадолго успокоить, улыбнулся слабо, виновато, чтобы она заметила, что он действительно не может. — Дядя Чарльз сказал, что бинты можно будет снять только через время, когда ты придёшь в себя. Сейчас этого делать нельзя.              Регулус лгал.              Снова.              Но в этот раз действительно во благо.              Он бесцеремонно врал — дядя Чарльз этим утром, в разговоре с Юфимией, упомянул, что бинты можно было снять уже давно. Шрамы под ними неплохо зажили, чтобы существовать и продолжать восстановление без них. Просто если снимет их сейчас и она увидит свои шрамы, то сцена эта затянется ещё на добрый час из-за её слез.              — Мэри, я позову твою маму, тебе будет легче, — Регулус предложил самый оптимальный вариант по своему мнению, понимая, что миссис Поттер как обращаться с дочерью явно знает лучше.              Но, впрочем... далеко не ушел.              — Нет, Регулус… не надо, не тревожь её сейчас, — тихо произнесла Мэри да покачала слабой головой, ибо понимала, что Юфимия наверняка только-только смогла сомкнуть глаза и поспать хотя бы жалкий час. — Останься, пожалуйста. Не хочу... сейчас быть одна.              Регулус, услышав это, слабо улыбнулся, — не удержался, после чего медленно сел обратно на стул, пока что не решаясь лечь рядом, да и Мэри не предлагала, явно желая сейчас полежать одна.              — Можешь… рассказать, что произошло, после того, как я отключилась? — как-то неловко, испытывая лёгкое смущение от своего незавидного положения, попросила его Мэри спустя почти что пять минут тишины, в течении которых она все думала да думала… — Как там Джеймс? С ним все хорошо?.. я помню, что он сильно ударился. А Римус? Римус, как он там? Даже боюсь… боюсь представить, что он почувствовал, когда узнал… а что… что делал дядя Чарльз с мадам Помфри?              Регулус решил не отвечать на каждый вопрос, а просто рассказать всё как было.              — Я тогда просто шёл в общежитие, ибо вечер «Слизней» уже закончился. Ко мне подбежал Сириус, весь нервный и напуганный. Он начал что-то говорить о том, что ты и Джеймс пошли в Визжащую Хижину спасать Северуса... точнее, Римуса. Я понял, что дело плохо сразу, как только увидел лицо Сириуса.              Говоря про брата, Регулус заметно изменился в лице, став холоднее словно, острее, будто предпочёл о нём забыть из-за того, что всё это случилось по его вине, а Мэри поджала губы, чувствуя, что так же... не может.              — Мы ринулись к вам. Не помню, что было, пока мы бежали, но мы всё равно… всё равно опоздали. Джеймс нёс тебя на руках всю в крови, пока сзади него, еле передвигая ноги, шёл Северус. Врать не буду — мы поняли, что медлить нельзя. Я постарался наложить заклятия, которые знал, чтобы хоть немного облегчить рану, но почти бестолку. Крови вытекло слишком много, да и Джеймс сказал, что ты, может быть, ещё сломала ребро, когда отлетела в стену.              — А я… а я его сломала? — тихо уточнила Мэри, как какой-то ребёнок, хмурясь так потешно да глядя вперёд, что Регулуса слабо позабавило.              — Нет, просто сильный ушиб. Бинты можно будет снять уже завтра. Мы тем не менее быстро сориентировались — Сириус сам забрал тебя из его рук, ибо тащить тебя Джеймс уже не мог — тоже сильно ударился, но не обращал на это внимания до тех пор, пока тебя полностью не залечили. Мадам Помфри, увидев тебя и узнав, что шрамы нанёс Римус, чуть не схватил удар — считала, что теперь ты станешь оборотнем, впрочем, пока ей не сказали, что ты была в анимагической форме.              — Она теперь… теперь знает, что я анимаг?              — Не только она и не только ты, — Регулус тихо усмехнулся, а Мэри обречённо прикрыла глаза, понимая, что они попали. — Профессор Дамблдор, мадам Помфри, твои родители, тётя Дорея и дядя Чарльз, Лили и Алиса теперь знают, что мы все анимаги. Нам пришлось им рассказать об этом, чтобы они знали, что произошло. А это было важно, потому отмазку придумать было невозможно. Мадам Помфри сразу принялась лечить тебя и заметно паниковала… потом пришёл профессор Дамблдор. Честно говоря, я даже не помню кто его позвал… сразу начал спрашивать у Джеймса полную картину действий, чтобы понять, что происходит и что им всем делать. Не спрашивай… как он отреагировал на нашу общую анимагию — никак. Тогда не до этого была и наверняка в начале сентября нас всех ждёт… странный разговор.              Регулус прервался, чтобы коротко прочистить горло, пока Мэри от ощущения того, сколько проблем принесла вся эта ситуация, хотелось закрыть глаза и не проснуться.              — Не знаю, какие мысли в тот момент были у директора в голове, но на время он нас покинул — наверняка заметил, что даже со всеми своими знаниями мадам Помфри не справляется и ей в срочном порядке нужна помощь. Вернулся он быстро, спустя несколько минут — в компании твоих родителей и тёти с дядей. По всей видимости, трансгрессировал к вам домой.       — Трансгрессировал? — недоверчиво уточнила Мэри, слабо хмуря брови… бровь. — Но ведь в Хогвартсе нельзя этого делать…              — Директор имеет данную привилегию, — Регулус слабо усмехнулся, вспомнив, что Мэри не училась в Хогвартсе с первого курса, на котором такие подробности и рассказывают. — Так и стали работать в три пары рук — мадам Помфри, твои папа и дядя. Мистер Поттер… то есть, твой папа принялся делать мазь, которая сохранит глаз, а дядя Чарльз принялся очищать себе раны повторно, наверняка переживая, что туда могла попасть слюна оборотня, несмотря на то, что мадам Помфри уже всё прочистила.              Дальше Регулус поведал скудно, явно не придавая в тот момент значения чужим чувствам, которые все остальные могли тогда испытывать — рассказал, как Юфимия в одной ночнушке домашней да халате сидела возле ног дочери, чтобы не мешать остальным, и шептала что-то себе под нос в слезах, будто не иначе как молилась чему-то высшему.              Оторвалась лишь в моменте когда краем глаза заметила, что Джеймсу тяжело дышать, сразу сообразив, что тот хоть и ударился, но явно об этом из-за беготни вокруг раненой сестры умолчал, отчего Юфимия спешно поднялась и принялась ему помогать, пусть и дрожащими руками.              Единственное, Регулус осознанно умолчал про Сириуса, считая, что Мэри о нём знать абсолютно не обязательно. Умолчал, как он стоял бесцветный возле стены, явно очень хорошо осознавая, что он натворил своим желанием на ком-то отыграться, выплеснуть эмоции оттого, что в его жизни и без это всё покатилось по одному месту.              Выплеснул эмоции на чужого, а получила за это своя.              Из-за его глупости, несдержанности пострадала та, к кой он тянется до сих пор и будет, пусть пока и отступил на шаг назад, понимая, что на время её упустил.              А теперь и сделал ещё… хуже. Явно понимая, что виноват он, и виноват сильнее, чем когда кинул ей ту глупую фразу в октябре, сильнее, чем когда умудрился со страху ляпнуть, что он пошутил в феврале. В этот раз Мэри из-за него чуть не погибла, и только, как он считал, из-за него.              Вина так гложила, что наверняка, если бы потом он услышал, что Мэри потеряла глаз, он бы взял клинок и вырезал бы свой следом, надеясь, что это хоть как-то искупит его вину перед ней, хотя бы на один процент, чтобы знать, что все ещё… можно исправить. Хотя было заметно по уничтоженному, бесцветному и виной пропитанному взгляду что на то, что Мэри сможет простить его, он даже не надеялся.              У Сириуса в тот момент было лишь одно желание — чтобы с ней все было в порядке, и если так будет, он готов понести любое наказание, хоть исключение из школы или пожизненное давление от семьи. Лишь бы Мэри была в порядке.              А ещё Сириус изменился, пусть и видно было это не сразу, но сомнений в том, что теперь он морально вырос всего от одной ошибки, осознал столько вещей, не было. Просто теперь не знал, что ему делать и как вернуть всё обратно, чтобы Мэри никогда не пострадала, даже если потребуется отдать свои глаза вместо её одного.              Сириус стоял отдалённо один, едва ли переживая, что на него никто не обращает внимания, вообще плевать — взгляд зацеплен только за неё на кровати, и сердце ноет только из-за того, что от боли горюет сердце её. Так горюет, так мучается, сто с этих пор принято решение — сам пострадает, но ей больше не даст, не подвергнет риску, особенно по своей глупости.              Регулус не знал, что тогда ощущал старший брат, да и не сказать что ему было сильное дело, пусть и красные глаза на лице Сириуса он подметил. О том, что у Мэри останутся шрамы Регулус ему не рассказал, хотя он не сомневался, что тот всё равно потом узнал от той же Марлин или Алисы, которые могли с ним не разговаривать, но решили специально поддеть от раздражения словом, чтобы ему стало совместные.              Поэтому как он отреагировал на то, что у Мэри останутся шрамы из-за него, было просто неизвестно. Пусть и было очевидно, что хуже состояния, чем его в тот момент, наверняка не существовало более нигде.              — Когда всё закончились, твои родители и дядя Чарльз забрали тебя домой. Понимали, что смысла в школе тебя оставлять нет, а домашняя обстановка пойдёт на пользу, — продолжил тем временем Регулус, слабо щипая себя за переносицу от лёгкой сонливости. — Тётя Дорея осталась, чтобы собрать твои вещи, а заодно упросила профессора Дамблдора позволить забрать ей с собой и Джеймса, который явно пригодится больше дома, нежели в школе, где все экзамены уже сдал. Профессор Дамблдор в конце концов спустя пару дней смог уговорить Северуса об этом никому не рассказывать и сам пообещал ему впредь оказывать содействие и помощь… я не знаю подробностей — то, что сказал, просто мои догадки. Но да, молчать Северус согласился, так что Сириусу очень повезло. Я не был ранен, поэтому решил подождать, когда Джеймса отпустит мадам Помфри, чтобы помочь ему собрать вещи, поговорить с Королевами…              — Значит… вы с Джеймсом теперь друзья? — Мэри не удержалась да усмехнулась слабо, устало немного, невольно вспоминая прошлое лето, когда Джеймс затаскивал Регулуса за собой, считая, что молчанием тот всегда подтверждает то, что болтовня его звучит хорошо.              — Можно и так сказать, — Регулус слабо усмехнулся, заметно криво улыбаясь. — Мы неплохо… сблизились, да и в конце концов получать письма о том, в каком ты состоянии, я мог только от него, пока находился в школе и до тех пор, пока мама не отпустила меня ненадолго к вам в гости. Да и здесь, когда возле тебя дежурит кто-то другой, неплохо начали общаться… в общем, ближе к середине ночи я и Джеймс отправились помочь ему собрать вещи, а тётя Дорея зашла к себе, со слов Марлин, пытаясь девочек не разбудить, но это не вышло. Те в итоге проснулись, да так и узнали, что случилось, чтобы потом помочь тёте Дорее собрать всё, ибо некоторые твои вещи лежали в разных местах. Тётя Дорея не знала, что они не в курсе, что Римус оборотень, так что… вышло как вышло. Джеймс хотел задержаться, чтобы Римуса поддержать, но тоже не вышло — они с тётей ушли до наступления утра, и его уже не застали… в итоге пришлось рассказать всё профессору Дамблдору, но сказать, о чём они говорили, я не смогу. Не имею понятия, к сожалению, но со слов Питера после этого Римус вернулся в комнату пустой и с тех пор ни с кем не разговаривал, особенно с Сириусом, которого, как я считаю, с этих пор он ненавидит всем сердцем.              Регулус сомневался, что Римус простит Сириуса в ближайшее время, и простит ли вообще.              Если Мэри ещё способна на такое, так как вероятнее всего считала, что единственный человек, перед кем виноват Сириус, это Римус, да и просто будто не умела на Сириуса долго злиться, то сам Люпин — нет.              Мэри получила шрамы, но её доверие Сириус не подрывал, да и никогда не сможет.              Он подорвал доверие Римуса, уничтожил его всмятку и чуть не сделал убийцей.              Нет, такое, считал Регулус, прощается редко, и либо Римус должен чересчур любить Сириуса, чтобы простить его, либо сам Сириус должен сделать что-то такое, что вернёт доверие Римуса. Оба варианты были маловероятны, особенно второй, так как Регулус в целом сомневался, что перед Римусом Сириус испытывает хоть толику вины — все она ушла под ноги к Мэри, которая из-за него чуть не умерла.              Да и видел Регулус в школе, что Сириус даже не пытается извиниться перед Римусом, да и вообще в его сторону не смотрит, словно не он его чуть не подставил, словно не из-за его шутки Римус мог отправиться в тюрьму за убийство. Сириус… был такой же, — считал Регулус, — как и все в семье. Ему было плевать на всех, кроме своего маленького идола, который есть вероятно у каждого Блэка.              У Беллатрисы им был Волдеморт, у Сигнуса — Нарцисса, у дедушки Арктуруса — почившая во время родов Мелания.              У Сириуса им была Мэри, пусть и ощущал Регулус, что привязанность эта его к ней гораздо сильнее, чем обычное блэковское идолопоклонство своему объекту. Там было что-то сильнее, словно древнее и вечное, но пока Регулус закрывал на это глаза, понимая, что ещё не время начинать что-то предъявлять. Он тоже тупым не был — видел все эти сириусовы взгляды на Мэри.              Так что… Сириус готов был ползать у неё в ногах, лишь бы поверила, что он отныне сделает всё, чтобы ей никогда более не было больно, но о том, что он виноват в том числе и перед Римусом, Сириус будто и не вспоминал. Потому Регулус сомневался, что эти двое когда-нибудь помирятся.              — Как… он? — тихо уточнила шепотом Мэри да потупила взгляда, начиная нервно, словно сама виновато, сминать пальцами одеяло. — Римус?..              — Я не знаю, Мэри, — Регулус обречённо вздохнул, не соврав в том, что он действительно не знал. У него и правда… пока не было возможности узнать, как себя ощущает её друг. — В школе он стал реже появляться на людях, по крайне мере в Большом зале, ибо мы с ним учимся на разных курсах, чтобы я знал, ходит ли он на пары. Но со слов девочек, с которыми я стал общаться чаще, чтобы информировать их о твоём состоянии, на парах он тоже стал появляться реже.              — Ты и с девочками начал теснее общаться? — не скрывая легкого удивления, поинтересовалась Мэри, переводя взгляд на Регулуса.              — Считай, что стал пятой Королевой, — тот едва слышно усмехнулся, отчего Мэри пусть и слабо, но улыбнулась. — Только Хвост о нём и заботился, по сути — всегда приносил ему поесть и попить, надеясь, что, когда тот вылезет из своего убежища, сразу сможет поесть… ни с кем больше не разговаривал, со мной — тоже. После того как мы разъехались по домам, на письма он никому не отвечал, даже Джеймсу, так что никто и правда не знает, в каком он сейчас состоянии.       — Бедный… бедный Лунатик, — тихо промолвила Мэри, тяжело сглатывая. — Он не заслужил этого. Я… я даже не знаю, как он вновь начнёт общаться с нами, я… может, мне… мне написать ему? Объяснить, что я ни в чем его не виню…              — Напишешь, напишешь, — кивнул Регулус, кидая беглый взгляд в сторону стола, где валялась стопка писем, пришедшая к Мэри с первых дней начала каникул. — Но не сейчас. Тебе нужно отдохнуть. Ты ещё не пришла в себя окончательно.              — Ты договори… до конца, пожалуйста, — тихо выдохнула Мэри, а Регулус облегчённо заметил, что та устает даже оттого, что слушает, и что ей очень нужно поспать. — Потом... потом я усну.              — Как скажешь, — не противился её воле Регулус, замечая, что часы показывают час ночи. — По сути больше ничего и не было. Те, кто знал правду, просто говорили, что вы серьёзно заболели и родители под свою ответственность забрали вас домой раньше, учитывая, что все экзамены вы уже сдали. Пара сплетников подходили ко мне или Марлин, чтобы узнать, куда вы делись, но потом начало приближаться последнее испытание Турнира, и на общем настроение о вас, честно говоря, все забыли.       — Всё-таки, и третий турнир я пропустила… — иронично, усмехнулась Мэри обессилено, вспоминая их с Регулусом разговор о том, что уж третье испытание она не пропустит ни за что. — А кто… кто победил?              — Рабастан, — спокойно ответил Регулус. — Александр занял второе место, Хельга — третье. На сам турнир я не ходил — был занят, но мне рассказал Рабастан. Он выиграл, как я понял, несколько сотен тысяч галлеонов, хотя на что он их потратит — понятия не имею. В конце концов, куда ему ещё больше денег, с родовыми запасами?.. но я не спрашивал, было не особо интересно. И не беспокойся, Мэри, я передал ему поздравления с победой от тебя. Он просто попросил написать, когда тебе станет лучше. Александра от твоего имени я тоже поздравил и он выпытал у меня твой адрес, чтобы прислать тебе подарки, ибо ты, как он считал, заболела.              Регулус сощурил глаза и вгляделся в Мэри, заметив, что щёки её стали красные и явно не от придуманного смущения — снова слабый жар из-за действия зелья, которое дядя Чарльз дал ей несколько часов назад.              Потому Регулус решил поспешить закончить свой рассказ…              — Когда я вернулся, то сразу направился к матери, ибо отца не было дома, с просьбой отпустить меня к вам раньше, чем случится бал. Но мне повезло — по какой-то причине дату проведения сдвинули на середину июля. Конечно… пришлось матери приврать, рассказав, как и всем, что ты заболела. Сначала отпускать не хотела, но затем смилостивилась, потому что в тот же день получила письмо от тёти Дореи, которая пообещала, что ничем я не заболею, ибо эта болезнь — не заразна.              — Но... знаешь, я могу понять, что... что... — Регулусу казалось, что Мэри становилось все хуже и хуже, хоть она и пыталась показать, что это не так. — Что тебя отпустила миссис Блэк... но... как же остальная семья?              Регулус ответил не сразу.              Он понимал, что рассказывать сейчас о том, что все уже в курсе насчёт неё и теперь мечтают, чтобы он проводил с «племянницей» Тёмного лорда больше времени, будет лишним и вообще не к месту.              — Все были заняты, Мэри, — спокойно объяснил Регулус, держа лицо словно высеченным из камня, чтобы не было видно, что он врет. — Так что будь спокойна. Но пока тебе нужно выпить лекарство и поспать, у тебя вновь жар. Может, мне всё-таки позвать хотя бы дядю?              — Нет, Регулус, не надо… — покачала головой Мэри, начиная дышать более отрывисто да желая как можно скорее уснуть вновь. — Просто… дай мне лекарство и усну.              Регулус не смел перечить, отчасти будучи согласным и, видя, что Мэри стало совсем плохо, аккуратно встал с кровати, чтобы налить в кружку лекарства и дать их выпить, придерживая за голову, дабы поскорее полегчало. Желания снять повязку и нанести мазь ей на раны Регулус в себе на нашёл. Не сейчас, попозже, когда она придёт в себя и заранее, хоть немножко, смирится с тем фактом, что останутся шрамы, да и займётся этим дядя Чарльз.              — Регулус, — чуть ли ни хрипом, но молящим, позвала его Мэри, пока Регулус, уже дав ей выпить лекарства, ставил кружку обратно и готов был уйти. — Ты... ни разу не сказал, что с Сириусом.              Регулус, услышав такой вопрос, явно ощутил, как по его лицу пробежала тень.              Он не вспоминал о брате, и едва ли хотел. Может, и остался близким, но придушить за такое хотелось.              Регулус просто не мог смириться, что из-за глупости старшего брата пострадала Мэри, что теперь она будет ходить с увечьями. Он злился на него, иногда даже промелькали нотки ненависти, а когда он находился в школе, не мог даже смотреть на его лицо.              Регулус предпочитал на время забыть, что таковой брат существует в его жизни, что успешно делал в школе — он просто перестал его замечать.       Абсолютно.              Точно Сириус перестал существовать для него.              Регулус не просто не разговаривал с ним, он действительно делал вид, что его нет. За те две недели в школе, младший Блэк даже ни разу не посмотрел на старшего, а когда Вальбурга поинтересовалась, что творится с Сириусом, ибо тот не вылазит из своей комнаты, скудно и сухо сказал, что «пожирает плоды своей безответственности».              — Не думай о нем, как и я.              Регулус слабо отмахнулся, тем самым показывая, что ей сейчас думать об этом не надо.              А Мэри, как бы не хотела узнать истину, узнать, как там Сириус, виновник её шрамов, но всё ещё близкий, сил противиться в себе не нашла — в сон от лекарств заклонило так быстро, что, стоило ей прикрыть глаза, как слова Регулуса слышать она уже перестала.              На кухне сегодня для дома, где часто в последнее время стояла тишина, было непривычно шумно — ужин, начавшийся еще в восемь вечера, продолжался до сих пор, несмотря на то, что стрелка часов перевалила за одиннадцать вечера.              Главными «рассказчиками» сегодня были тётя Дорея, которая без умолку словно птичка щебетала для племянников и их гостей всякие истории из молодости, да дядя Чарльз, который любимой жене либо поддакивал, либо в шутку возмущался, дескать, привирает она — никогда такого не было, чтобы он бежал в панике к декану Когтеврана после того, как учудил делов, а профессор Вазари был единственный, кто мог его спрятать в своём кабинете, чтобы он не подрался со стаей рассерженных из-за его шутки мальчишек.              Оттого и смех рекой лился, что даже настроение Мэри стало значительно лучше, пусть и оттого, что родители покинули их с ужина слишком рано, в какой-то момент оно слабо, но испортилось от волнения за них же.              Ушли рано под предлогом того, что нужно им немного отдохнуть, так ка к делам в Ордене завтра ждать не будут, что частично было правдой — Мэри читала с утра в газете, что вчера был совершенной очередной акт со стороны Пожирателей смерти в отношении полукровок. Снова напали на семью, где без толику жалости умертвили всех до единого, снова никто не спасся, снова Волдеморт отомстил тем, кто не уважал его режим, не желал его поддерживать.              Тем, кто «посмел» связать себя узами брака с магглорожденным человеком и родить таких отпрысков. Но наверняка были и другие причины, потому что в колонке газеты упоминалось бегло, что погибший их той семьи работал на должности в Министерстве Магии.              А с другой… видела, что что-то не так. Но ничего сделать не могла, надеясь, что папе станет лучше, а мама не будет сильно переживать. Потому и улыбаться старалась, надеясь, что остальные, кто остался за столом, смогут закончить этот вечер радостно. Что дядя и тётя, брат, Регулус и гостиная у них на каникулах Лили смогут наконец-то немного за этим ужином отдохнуть.              Сегодня было уже десятое июля, и каникулы, которых ранее Мэри так сильно ожидала, проходили не так, как она себе представляла, когда очнулась от «комы» почти что неделю назад.              В то утро она ощущала себя значительно лучше, нежели когда ненадолго открыла глаза ночью и поговорила с Регулусом — температура спала, а лекарства сделали своё дело, чтобы у Мэри появилось немного сил, которые пригодились в момент, когда дядя Чарльз пришёл её проверить после слов Регулуса, что ночью она открывала глаза.              Это была их первая встреча за целых десять месяцев, и описать то, как Мэри было обидно, что происходит она именно так, когда она лежит без сил после ранения, ой как трудно — хотелось как раньше, обнять крепко, сходить погулять, поесть мороженое в кафе и просто наболтаться радостно, поведав дяде всё-всё, что с ней происходило в школе.              Но, увы, сил не было даже для того, чтобы долго что-то рассказывать, что уж говорить про какие-то прогулки, ради которых нужно было откуда-то взять в через силы подняться с кровати. Но дядя Чарльз, явно приметив её вновь подавление состояние, хорошо смекнул, как себя нужно вести — как обычно, словно они виделись вчера и всё у них хорошо, словно Мэри поразил не оборотень, а просто цапнула уличная кошка, завидуя, — именно так выразился дядя, когда проверял ей температуру, — ее красоте.              И Мэри за это была благодарна до жути, что дядя не говорит, какая она бедняжка, а просто помогает поднять настроение, зная, что от хорошего настроения и болезни все быстрее уходят, потому и вёл себя так расслабленно. Так хорошо, что Мэри даже несколько раз умудрилась посмеяться с его слов, бурча как ворчливая кошка, что никакая свора мальчиков на пятом курсе за ней не бегала.              Только один момент дался морально тяжело даже со всей поддержкой дяди Чарльза — момент, когда ему пришлось на время снять бинты в глаза, чтобы проверить состояние ран от когтей и нанести на них заживляющую мазь. Со шрамами от оборотней всегда действовали иначе, потому что затянуть их магией было невозможно, оттого и заживлять их нужно было медленно, аккуратно. Шрамы останутся в любом случае, но в силах людей было сделать так, чтобы вышли они как можно тоньше, менее заметнее, оттого и уход за ранами был особо требовательный и тщательный.              Согласилась Мэри тяжело, только после того, как дядя Чарльз с лёгкой улыбкой убедил её, что это будет очень быстро и безболезненно, потому что он постарался сделать щадящую мазь, чтобы она не щипала собою раны и их не жгла. Но все равно, когда начался процесс их «обработки», морально Мэри было тяжело, что сжаться хотелось как маленькой.              Уж слишком хорошо ощущала контур каждой раны, каждую ее впадинку, когда дядя начал аккуратно, пусть и старался быстро, что ей пытку прекратить, мазать их затягивающим лекарством. Настолько они казались противными, страшными и неприятными, что Мэри до сих пор, даже спустя неделю всё никак не решалась взглянуть на них, чтобы узнать, какие рубцы она будет носить на лице до конца своей жизни.              А в тот момент от осознания этого и вовсе ком встрял в горле, пока в носу защипало, что не заплакала как маленькая девочка Мэри только из-за того, что дядя Чарльз вовремя отвлек её рассказов о том, как однажды в детстве она упала с качелей и разбила коленку. Дескать, так громко рыдала от боли, что он успел тогда даже испугаться, не сломала ли она себе коленные чашечки… а потом пытался подавить улыбку, обрабатывая ей ранки, когда маленькая Мэри в слезах утверждала со страху, что теперь её коленки всегда будут такие и на качелях она кататься не сможет.              А потом и вовсе рассказал внезапно анекдот про макаку и банан, сравнивая этих двоих с Джеймсом и снитчем, из-за чего Мэри, как бы не хотела плакать, в итоге рассмеялась.              Осмотр закончил дядя довольно быстро, успев к началу завтрака вновь замотать левую-верхнюю часть лица Мэри в бинты да намазать ребра другой мазью, чтобы окончательно избавиться от синяков после отлёта в стену, которые постепенно зажили за то время, пока она пролежала в «коме». Да и вынес вердикт, дескать через неделю Мэри уже сможет летать как ласточка, но только при условии, если будет пить отвар из ромашки и яблони, а так же хорошо кушать, особенно сегодня во время завтрака.              Дядя Чарльз остаться на завтрак, которые родители решили провести в комнате Мэри, не смог из-за пары дел, из-за которых был вынужден на пару часов уйти. Пусть и расстроилась Мэри, жуть как по нему соскучившись, пусть и уговаривала, но сделать этого он действительно не смог. Тем не менее очень сердечно пообещал с ней пообедать, что Мэри в качестве альтернативы приняла и даже улыбнулась радостная, особенно после слов, что он принесёт ей клубнично-клюквенный трайфл из их любимого кафе.              Так что с утра Мэри осталась наедине с папой и мамой, которая, узнав, что та пришла в себя, тотчас сказала, что они обязаны позавтракать втроём, потому через минуту после ухода дяди они уже зашли в её комнату, крепко, насколько возможно, обнимая по-очереди.              Но завтрак ощущался не так радостно, как ей хотелось, хотя бы потому, что за десять месяцев, в течении которых она почти что ни разу не видела папу, она слишком хорошо заметила, как он изменился… как ему стало хуже. Прошлым летом на его голове было лишь несколько седых прядей, а теперь седина занимала почти что две-трети волос, отчего он заметно постарел. Все движения его делались какими-то тяжёлыми, словно ему слишком сильно нужен был отдых, которым он хоть и пользовался, но всё равно значительно редко.              Лицо его осунулось, морщинки стали видны сильнее, а глаза вечно щурились, словно зрение из-за кропотливой работы стало ещё ниже. Может, папа рядом с ней и пытался вести себя как обычно, так же улыбался ей и спрашивал, как прошли дела в школе, было видно, что такая активность ему в тягость, что слова тяжело идут, будто даже дышать во время молвы ужасно тяжело.              На фоне своего младшего брата, с разницей всего в два года, который выглядел на десяток лет моложе и очень даже бодро, Флимонт ощущался стариком, который годился тому в отцы.              Не это Мэри ожидала увидеть, оказавшись дома, пусть даже и так, оттого и было больно лежать и наблюдать за тем, как папа мучается, что даже еда плохо шла. Ела-то только потому, что пообещала дяде Чарльзу быстро встать на ноги, пусть и в конце концов впихнуть в себя вишнёвый пирог, который мама испекла специально для неё, чтобы поднять настроение, у неё не вышло.              До конца завтрака папа остаться не смог, оставляя в конце концов жену и дочь наедине под предлогом того, что ему нужно доделать пару дел.              Но Мэри понимала, что папа врал — до двери он дошёл заметно тяжело, да и Джеймс после рассказал, что когда он шёл к себе в комнату, ему пришлось помочь папе дойти до кабинета, так как тот без помощи не мог пройти и шага.              Джеймс рассказал это нехотя, понимая, что сестра и так в плохом состоянии, что ей жуть как сильно нужен покой, нужно поберечь нервы, и подобные переживания ей ни к чему.              Но Мэри слишком настояла, о чём потом и пожалела, ибо с тех самых пор к переживаниям по поводу шрамов добавился страх.              Страх за папу.              Такой холодный и раздирающий, что Мэри было слишком страшно наблюдать, как папа старается быть сильным для них, но заметно слабеет с каждым днём, коих прошло не так много.              Мэри боялась подумать, что возможен такой исход, что они останутся без него. В конце концов, ему недавно исполнилось всего лишь пятьдесят восемь лет...              Понимала, что если бы не война, папа бы так плох не был никогда. Никогда бы ему не сделалось так плохо, до сих пор он был бы крайне здоровым и молодым, ни чуть не уступая младшему брату, который хорошо в своё время рассудил, что сил на вторую войну у него нет, пусть и брату все равно помогал как мог. Как уговорить же отца оставить дела в Ордене и заняться собой Мэри на знала — если мама, — было очевидно, что она пыталась, — не смогла это сделать, то у неё не получится и подавно.              Впрочем, кровью сердце ранимое обливалось и за маму.              С их последней встречи прошло ещё меньше времени, но изменилась она не меньше отца, пусть и не так сильно и заметно. Мэри невооружённым глазом могла заметить, что теперь ладони её всегда мелко подрагивают, точно ей холодно, а красивые каштановые волосы потеряли почти что весь блеск и ещё больше покрылись сединой, несмотря на то что Юфимия продолжала ухаживать за ними, имея привычку быть опрятной.              А ещё она стала чересчур внимательно к любому звуку, даже едва славном шороху — каких-то она пугалась, из-за чего слабо дёргалась, а из-за каких-то замирала и замолкала, точно хищница, которая готовилась к нападению.              Это могло произойти прямо посреди разговора — в коридоре кто-то мог просто пройти чересчур громко, чего хватало, чтобы Юфимия замерла с кружкой у губ, покосившись в сторону двери.              Мэри, не успевшая оклематься от произошедшего с собой, сразу же грянула в то, что членство в Ордене её родителей скоро изведет.              Юфимия держалась намного крепче мужа, и разглядеть в ней перемены было гораздо сложнее, но не невозможно, как бы та не скрывала это перед дочерью, желая, чтобы она не волновалась лишний раз. И Мэри, просто завтракая с мамой, была готова расплакаться.              Было больно.              Слишком горестно сердцу.              Мэри как-то неожиданно поняла, уже после завтрака, когда Регулус пришёл в компании не менее уставшего, но радостного пробуждению сестры, Джеймса, что творилось что-то ужасное, непоправимое.              Такое, которое способно будет свести её с ума. Из-за этого она даже корила саму себя — если бы она оказалась чуть умнее, то смогла бы не дать оборотню ранить себя, и тогда бы родители переживали намного меньше.              Не дежурили бы у её кровати по ночам, когда днём им нужно было работать, не проводили ночи в бессонном состоянии, сохранили бы свою нервную систему, пусть и совсем немного.              Мэри поняла, что теперь своими переживаниями делиться с ними она не могла, чтобы не доводить их. Всю неделю она говорила, что ей хорошо, что боли она не чувствует, хотя слабость во всем теле продолжалась до сих пор, а ребра изредка напоминали о себе тягучей болью.              Мэри видела, что Юфимия поступает точно также — мама старалась держать на себе маску радости… ведь всё было хорошо — её дочь наконец-то проснулась, вся семья, включая милых гостей в виде Регулуса и Лили, дома, все вместе.              Но Мэри видела, как ей тяжело, и… очень надеялась, что она делилась всем этим с тётей Дореей, со своей подругой, со своей названной сестрой.              Тётя и дядя сейчас являлись теми людьми, на которых все могли положиться — они были единственными во всём доме, кто способен держаться крепко по-настоящему и при этом поддерживать других.              Их приезд, считала Мэри, действительно спасение для всех. Они могут забыть о ней, не уделять внимание, но лишь бы, молила она, уделяли его Флимонту и Юфимии, чтобы те поскорее оправились и пришли в здоровое состояние.              А Мэри… она найдёт, с кем поделиться страхами, либо просто подумает о них сама с собой, как обычно.              Даже насчёт своей магии и снов она не решилась поведать матери, просто сказав, когда та спросила её насчёт этого, что ей ничего не снилось и всё было славно.              Но всё-таки случилась и радость в течении этих шести дней после пробуждения — на третий приехали Королевы и Мэри никогда не думала, что может так сильно по ним скучать.              Их неожиданное появление в доме, которое Джеймс устроил как сюрприз, точно в сто раз улучшило состояние Мэри.              Девочки, которые волновались о ней не меньше, тотчас окружили её вниманием и теплом — Марлин сделала любимый чай Мэри и лежала с ней на кровати, крепко обняв, боясь выпустить лучшую подругу из своей хватки, Алиса, пусть немножко и поиздевалась над Джеймсом, которого пинком под зад выгнала из комнаты, сказав, что у них сейчас девичник и он тут не к месту (хотя добавила, шутливо, что он мог бы надеть юбку, и тогда она бы разрешила присоединиться к ним), поведала Мэри каждую сплетню школы, которая ей могла показаться интересной, а Лили привезла ей целую коробку маггловских сладостей, половину из которых остальные девочки ранее даже не пробовали.              Тот день был поистине счастливым — Королевы помогли Мэри забыть все переживания, тревоги и страхи на несколько часов, постоянно отвлекая её.              Было столько смеху, особенно когда Маккиннон поведала, что они втроём решили поиздеваться над Эваном самолично, ибо тот чересчур много болтал о том, что Мэри уехала не потому, что она «заболела», а потому, что её исключили… у Мэри от смеха, когда она услышала про слизней в его спальне, пошли слезы, да такие, что тётя Дорея зашла в комнату, думая, что у неё истерика.              Но девочки её быстро успокоили, ещё и предложили остаться, и не зря, ибо смеха стало ещё громче, когда Дорея поведала о том, как однажды на балу, который ежегодно устраивали Блэки, она «случайно» порвала платье Эвелин, ибо та уж слишком много лаяла в её и её мужа сторону.              Но счастье, к сожалению, было не долгим — как оказалось, Марлин и Алиса остаться у них на каникулы не смогут. Ни в июле, ни в августе.              Как выяснилось, родители Стоун теперь почти никуда её не выпускали — опасались, что та может где-нибудь пострадать, так как риск того, что Пожиратели смерти могут выбрать дом, где она находится, был достаточно велик.              Даже к Мэри та смогла выбраться лишь долгими убеждениями о том, что за несколько часов, особенно в доме Поттеров, ничего страшного не случится. Мэри, пусть Алиса и пыталась скрыть свои досадные эмоции по этому поводу, видела, как ей жаль, как её раздражает гиперопека родителей. Алиса никогда сильно не распространялась на эту тему, но все девочки видели, как ту это выводит, особенно в сочетании с постоянными разладами в семье, которые придётся терпеть, не имея возможности даже отдохнуть с друзьями.              Мэри хотела в тот день разговорить Алису на эту тему, но та, закуривая (тётя Дорея уже ушла, пообещав, что никого не впустит в комнату Мэри, чтобы девочки спокойно отдохнули), отмахнулась — не хочет говорить об этом в такой хороший день. А Мэри, Марлин и Лили не оставалось ничего, кроме как смириться и надеяться, что в будущем Алиса всё-таки раскроет завесу тайны на эту тему.              У Марлин же причина того, что её не пустят остаться на летние каникулы у Поттеров, была такой смазанной, что её не понял никто. Ни тогда, ни потом — Маккиннон так быстро её протараторила, ничего толком не объяснив, так стремительно перевела тему, что ни одна из их девочек до конца все не поняла, а после уточнить уже не успела.              Единственное, что разобрала Мэри — её мама слегка приболела, и она не знает, когда та вылечится, из-за чего ей нужно быть дома, чтобы если что помочь в любой момент. Причина казалось странной и непонятной, и даже Регулус удивился такому, когда Мэри поведала ему это, хотя всё равно задумчиво отвёл взгляд, точно что-то понял, но, так как не был уверен на сто процентов, решил вслух не озвучивать.              А может, просто решил умолчать.              Но смогла остаться Лили, чем обрадовала не только Мэри, но и Джеймса, у которого, казалось, от этой новости чуть не пошла кровь носом. Брат, чересчур скучая по своей январской лилии, готов был обернуться оленем прямо в гостиной и на радостях запрыгать по ней — благо, вовремя укротил эмоции, выразив радость словами.              И, что было удивительно, Эванс его радость разделила.              То есть, Мэри видела, как Лили сияет оттого, что Джеймс рад тому, что она остаётся… наблюдать это было поистине странно и непривычно, но очень приятно. Мэри не сомневалась, что после произошедшего, Лили, наконец-то, стала присматриваться к Джеймсу, замечать его хорошие стороны, видеть его трепетную заботу о ней.              Джеймс не сиял так ни при ком, как при своей январской лилии, которую хочет оберегать от всех морозов, дабы та цвела дальше. Вот и теперь, почти весь ужин он бесконечно наблюдал за ней своими сияющими от любви карими глазами, и то и дело подливал ей в кружку чая, как истинный джентльмен.              Хотя, если бы не дядя Чарльз, вероятно, он до этого и не додумался бы.              Сейчас для Мэри, слушающей десятую историю о том, как тётя Дорея охмуряла мальчиков с Гриффиндора, наступило спокойствие.              Во время которого можно было на время забыть о всех тех проблемах, что вечно, без конца её преследовали. Во время которого можно было отдохнуть осознанно, найти силы вернуться в строй. Расслабиться хотя бы на один вечер в кругу близких, что так требовалось после всех этих кошмаров, имевших шлейф до сих пор.              — В общем-то, так мы и выпустились из Хогвартса, — Дорея, слегка вальяжно, но при этом сохраняя некое блэковское величие, пригубила вина, скрывая довольную усмешку за бокалом. — Ваш дядя поджог класс Зельеварения и мы все чуть не задохнулись.              — Справедливости ради, профессор Слизнорт это заслужил, — дядя Чарльз хмыкнул возмущённо, на что Дорея закатила глаза. — Нет, а что?.. я ему все экзамены на высшие балы сдавал, а он ни разу меня в свой клуб «червей» не пригласил.              — Если бы он это сделал, ты бы сжег класс Зельеварения не на выпускном, а на пятом курсе, — усмехнулась так ехидно, делая вид, что абсолютно не видит, как Чарльз передразнил её так забавно, что Мэри и остальная ребятня еле подавила смешок. — И тогда тебе бы собрали вещи в кулёк и прям из этого класса выгнали.              — Может быть. Справедливо молвишь, Дори. Но это не отменяет того факта, что Гораций Слизнорт самый скучный и бесполезный преподаватель, — дядя сморщил нос, прерывая лишь на то, чтобы сделать пару глотков вина. — А ещё продажный. Вот его осыпывал подарками Аурелион Малфой, который в Зельеварении был ни «ме», ни «бе», так за это профессор его чуть ли не лучшим учеником в классе кличил. А если Чарльз Поттер посмеет хоть один раз пропустить уроки тему которого он знает и так, так сразу неуд.              — Ц-ц, зато ты был очень «ме» и «бе», когда потом оправдывался перед ним за сожжённый класс, — цыкнула Дорея да потом рассмеялась оттого, как сама же ёрничает отменно, ибо дядя Чарльз не удержался и потешно так передразнил её вновь. — Но я согласна с тобой. Профессор Слизнорт… тот ещё продажный подхалим.              Мэри, слушая их ворчания да и истории всякие, только и могла сидеть и улыбаться ласково, подперев щеку кулаком да наблюдая за ними с особым таким, семейным удовольствием.              Просто потому, что сейчас ей и правда так или иначе было хорошо. И, чему она была очень рада — брат, подруга и парень по всей видимости чувства её разделяли, слушая их с тем же удовольствием да так же широко улыбаясь с того, как Дорея и Чарльз ёрничают друг с другом, словно им по семнадцать лет.              Почти вся семья, все близкие были рядом, и это не могло не утешать Мэри после этого странного, удивительного пятого курса.              Это расслабляло, наполняло жизненной энергией. Правда… всё равно чего-то не хватало.              И Мэри понимала чего.              Родителей за этим столом, например.              Ужинали все вместе, понятное дело — Юфимия приготовила ужин по всем канонам предпочтений Мэри, чтобы порадовать свою дочь хотя бы вкусной, домашней едой. Из-за подъёма маленькой принцессы даже Флимонт был за столом крайне весел, умудрившись спустить пару добрых шуточек и рассказать одну-две истории из детства. И мама выглядела не такой напряженной — на мгновения ушли эти дрожь и страхи, покинули душу переживания за детей, за семью, за родных.              Юфимия на один миг, вспоминая истории из молодости, вновь расцвела как майская роза, настолько в этот момент она была любвеобильна, энергична и весела, как тогда показалось Мэри.              Пропали морщинки, улыбка стала словно девичьей, а смех был таким звонким, что Флимонт, глядя на нее, казалось, вспоминал молодость, живую и яркую, когда всё у них было хорошо и мило, и не мог сдержать умиротворенной, ностальгической улыбки... лишь тихонько сжал руку жены под столом, поглаживая ее большим пальцем.              Из-за чего Юфимия слегка залилась румянцем, как девочка, и сжала руку мужа в ответ.              Мэри даже умудрилась сделать несколько снимков на память с помощью колдографа, чтобы поднять и себе и всем настроение.               Теперь у нее в коллекции было несколько новых колдографий — вот мама и папа сидят, держась за ручку, как влюблённые подростки, а тут дядя Чарльз подхватил шутки ради Дорею на руки, да так неожиданно, что тётя прямо в момент колдографии начала его слабо бить в плечо, из-за чего дядя смеялся. А вот на этой фотографии тётя и мама стоят в обнимку у кухонных шкафчиков, слегка улыбаясь и краснея от выпитого вина. На другой фотографии уже все взрослые вчетвером на одной стороне стола хохочут из-за того, что Чарльз попытался спародировать Беллатрису.              Еще Мэри запечатлела момент, как Джеймс что-то шепчет Лили на ушко, из-за чего та краснеет и смеётся в ладошку, чтобы никто не увидел. Сделала даже селфи с Регулусом, который делал вид, что абсолютно не замечает, как Мэри пытается их заснять исподтишка и показывает в камеру кончик языка, хотя в кадр еле-еле попала.              Мэри хотелось сохранить эти моменты навсегда. Никто не знает, что будет потом, поэтому, пока все хорошо, она старалась это сохранить.              Но ближе к середине ужина стало понятно, что папе вновь стало плохо — это нельзя было заметить сразу, особенно учитывая, что он сидел в слабой тени, подальше от детей за столом.              Но Мэри хорошо заметила, что он странно побледнел, что зрачки слегка затряслись, а на лбу выступил холодный пот, который тот пытался незаметно вытереть салфеткой, в эти момент натянуто улыбаясь. Мол, ему просто жарковато, а сам он держится как генерал!..              Вышел из-за стола он тоже именно из-за того, что ему, как генералу, нужно быть полным сил, чтобы завтра встать с восходом солнца и отправиться на собрание Ордена. Да и мол, якобы душно, особенно на полный живот, поэтому он пойдет полежит перед сном на веранде в родительской комнате, подышать свежим воздухом.              Но все в тот момент поняли, что покинул их Флимонт далеко не из-за жары и работы… но каждый тактично сделал вид, что поверил. Лишь обречено, с досадой и страхом проводил его взглядом, впрочем, перед этим улыбнувшись ему в лицо.              А потом, через пару минут следом, ушла и Юфимия.              Сослалась на то же собрание Ордена, и добавила, что, дескать, голова разболелась, да и поздно уже — половина одиннадцатого вечера. За этот год, мол, они с отцом часто стали ложиться пораньше, чтобы набраться сил перед рабочим днем. Старость, якобы... поэтому мама ласково, но заметно нервно улыбнулась всем за столом, и, погладив Джеймса и Мэри по волосам своей подрагивающей рукой, тихонько покинула комнату.              Правда, прежде что-то шепнула тёте Дорее, на что та серьёзно кивнула, тем самым давая обещание, что ее просьбу выполнит. Что именно — Мэри не расслышала. Дядя Чарльз виртуозно отвлекал детвору от проблем очередным рассказом о своих похождениях по французским дворцам.              К тому же…              Мэри очень не хватало остальных друзей здесь, рядом, как прошлым летом.               Таким беззаботным и приятным, когда они полностью вкушали фрукт под названием «юность» и отдавались жизни сполна. Да, тогда были проблемы, взять ту же ребяческую вылазку в Лондон и дальнейшее нападение Пожирателей смерти, но… тогда все были счастливы.              Родители, еще полные энергией, дядя и тётя, которые отдыхают вместе с ними, Мэри, ничего не знавшая о своей магии, друзья, между которыми не было тайн и ссор… тогда действительно было хорошо, и после пережитого, Мэри очень не хватало этого сейчас.              Не хватало Римуса, например, который пусть и сидел бы молча, потому что по натуре таков, но обязательно бы скрашивал всю атмосферу за столом какой-то уютной, домашней энергетикой, которая от него исходит всегда. Сейчас наверняка он сидел дома и себя ненавидел, отчего Мэри боялась, как бы он не натворил с собой страшных делов.              А ещё очень жалела, что её тело всё ещё слишком слабое, чтобы воспользоваться камином и оказаться у него в гостях, дабы иметь возможность поговорить, объяснить, что всё в порядке и зла она на него не держит абсолютно. Мэри за эти несколько дней пыталась написать ему письмо — но каждый раз выходила какая-то несуразица, непонятная при повторном прочтении даже ей самой.              Знала лишь, что Джеймс каждый день писал Лунатику о том, что их верная подруга очнулась, пребывает в полном порядке и на Римуса отнюдь зла не держит. Наоборот, желает встретиться, но едва ли знает, когда это случится. По просьбе Мэри, Джеймс часто, под диктовку, писал её слова, которые, пусть и коротко, так как получалось несуразно, она хотела передать. Но Римус никогда не отвечал.              Не хватало Алисы и Марлин.              Первая бы вновь нашла общий язык с тетей Дореей и дядей Чарльзом и втроем они обязательно бы ехидно подшучивали над тем же Джеймсом. Это было бы грандиозное трио, к которому обязательно бы присоединилась сама Мэри — в паре с Алисой у неё всегда выходили отличные шутки. Не хватало ее колкости и довольной усмешкой, не хватало ее уверенности в завтрашнем дне, в себе, в окружающих. Но сейчас Стоун лишь уныло писала почти что каждый день, рассказывая о том, как ей мрачно и одиноко дома, а Мэри сгорала от стыда, что не может ничего придумать, дабы Алиса оказалась с ними.       Не хватало легкости Маккиннон, не хватало ее спокойного отношения ко многим вещам, её подколов и игривых шуток. Ее обаятельной чуткости и заговорчески-забавного поведения. За этот год они с ней стали не разлей вода — каждая выучила другую настолько, что, если разбудить их среди ночи и спросить, как она опишет свою подругу, Мэри, посапывая, ответит, что Марлин Маккиннон её эталон ума, величия и блонда.              А Марлс, глядя сонным взглядом в стену, просипит, что Мэри Поттер — королева сердец мальчишек, Сириуса Блэка, мира и вишневых сигарет.              А еще… Сириуса не хватало.              Очень.              Мэри сама до сих пор не поняла, какие чувства испытывает по поводу того, что натворил Сириус.              Что он посмел вытворить и чем все это обернулось. Лунатик абсолютно разбит, мама с папой лишний раз переживали из-за дочери, Джеймс получил травмы, а Мэри на память от идиотизма Сириуса получила самые настоящие шрамы. Прям на лице, чтобы всегда, глядя в зеркало, вспоминать о том дне.              Чтобы сам Сириус, глядя на её лицо, до конца жизни помнил, какие последствия могут быть у его ошибок или небрежном отношении к иным людям.              Считай, надави Римус когтями чуть глубже, и Мэри бы потеряла глаз навсегда. И виноват бы был в этом далеко не Люпин… а именно Сириус.              Все это понимали, все это знали, все его резко возненавидели. Едва ли кто написал ему хоть одно письмо, настолько все в нём разочаровались. Ни единой весточки даже о том, что Мэри пришла в себя — он стал самым настоящим козлом отпущения, пусть и крайне оправдано.              А Мэри не могла.              Просто не могла его возненавидеть, как-то сильно обидеться и так далее.              Просто не могла.              Не получалось.              Пыталась, правда. Пыталась сама зажечь этот огонек медленной, но яркой и опасной обиды к Сириусу, который потушить не смог бы ни ураган, ни шторм. Спичку за спичкой кидала в этот костер, надеясь, что вот-вот и он зажжется, кидала в него листву и сухие ветки для лучшего горения, но ничего. Ни огня, даже искры… справедливости ради, маленькая искорка обиды была, и то, вероятно, из-за того, что Римус теперь обречён на ненависть к себе, а мама с папой слишком сильно волновались за нее.              Но всё.              Больше ничего.              Не говорила о таком она даже Регулусу — да и едва ли они касались темы Сириуса за эти дни, пару раз лишь, и то мимолетом.                            Мэри наоборот хотелось посмотреть в глаза Сириуса прямо сейчас.                     Увидеть, что он чувствует, понять, о чем думает. Сожалеет ли? Испытывает вину?.. как себя чувствует? Мэри понимала, что, по сути, сочувствия он не заслужил — сам виноват, сам пусть и решает. Но с другой стороны…              Понимала Мэри, что он сделал это не со зла, а из-за дурости, которая, она была уверена, после такого, исправиться, словно и не было. Сириус лично вырвет её с корнем, посеяв на этом месте что-то иное. Что поумнеет наконец-то и станет более взрослой версией себя.              Лишь бы только в крайности не ушел, ведь Сириус это ой как умеет… но Мэри знала… просто знала — он никогда ей больно больше не сделает. Хотелось к нему, но возможности не было… поэтому сейчас Мэри, помешивая остывший чай с молоком, напоследок задумалась и о том, что хотела бы видеть и его в этой комнате в такой тихий, но наполненный чем-то возвышенным июльский день.              Терять его не хотелось. Им бы поговорить… но возможности не было.              А когда появится — один лишь Астарион знает.              — Детвора, а вы не думаете, что пора по постелькам? — дядя Чарльз устало зевнул, глянув на наручные часы. — Времечко-то уже позднее, час ночи. Так что давайте-ка, пойдем в кровати…              — Ну, дядь Чарльз, ну нам уже не десять лет... — чуть ли не завыл Джеймс от мысли, что после такого вечера в разгар летних каникул им, сборищу лбов по шестнадцать лет, придется идти спать в час ночи.              И Мэри была с ним согласна — может, тело и побаливало, но вот желания спать у нее не было ни в одном глазу.              Да даже ни в одном… шраме!.. потому она сама жалобно нахмурилась, глядя на тётю и дядю, словно вымаливая у них возможности посидеть еще чуть-чуть. Принимая самый жалобный вид, словно если сейчас они не разрешат ей посидеть с друзьями еще чуть-чуть, она умрёт от горя, как брошенная и одинокая кошка.              В конце концов, иногда Мэри пользовалась своим положением — можно было уговаривать взрослых разрешить ей и остальным что-то, что они очень хотят. Ни родители, ни тётя с дядей не могли отказать взгляду жалобно-поблескивающих глаз той, кто восстанавливается после стычки с оборотнем.              — Правда, Чарльз, ты чего детей гонишь спать? Поди забыл уже небось, прохвост, как раньше со мной гулял, помогая мне сбежать от родителей на ночь, — тетя ущипнула Чарльза за бок, впрочем, потихоньку поднявшись со стула. Выпрямила спинку, размяв её, а потом небрежно качнула ладонью в сторону. — Это нам уже старикам спать пора, а молодые пусть идут веселиться. Тем более, как говорит Эффи — радость и смех — это лучшее лекарство. А Мэри полезно сейчас. Так что пусть сидят…              Дядя Чарльз не стал спорить, да едва ли хотел это делать — лишь ухмыльнулся, прошептав себе что-то под нос, а потом подмигнул детям, проговаривая, чтобы они не шалили, пока все спят, отчего Джеймс стыдливо перед Лили закатил глаза, а Мэри ой как хорошо и громко рассмеялась, уж слишком обожая эту реакцию брата на шутки дяди.       Все слегка засуетились, чтобы убрать всё со стола и поскорее отправиться в комнату Мэри, ибо Джеймс, войдя в антураж, в очередной раз что-то задумал, но его секрет быстро раскрыла Лили — уж очень ему хотелось, чтобы сестра прочла при них стопку уже запылившихся писем, а так же открыла подарки от Александра, которые обещали быть интересными, судя по очертаниям вещей, облепленных упаковкой.              Убирали все вместе — Пинки решили не тревожить, так как та сейчас, по словам тёти Дореи, с чем-то помогала Флимонту… но разобрались со всем довольно быстро, пусть Мэри и дали выполнить лишь малюсенький вклад в общее дело — задвинуть стулья за столом. А на её злопыхания, что она вполне в состоянии полноценно помочь, ибо двигаться ей лишний раз очень даже полезно, дядя Чарльз погнал её злопыхать сидя на стуле.              Первыми сбежали Лили и Джеймс, а следом и Чарльз потихоньку скрылся вон, уже на ходу закуривая сигарету да говоря, что перед сном полезно в спальне пропустить ещё по бокальчику вина, особенно летом, когда ночная погода так располагает к этому.              Тетя Дорея за это ударила его в плечо, а дядя Чарльз рассмеялся, подмигивая Мэри, которая старалась не смотреть на них, но не смогла.              Уж очень они были забавные и милые… подумала Мэри даже о том, а как бы выглядела она с тем, кого выбрала на все жизни, в их возрасте? Были бы они такие же юные душой, как их тётя с дядей сейчас, когда им стукнуло за пятьдесят, а воркуют они словно молодожёны?..              Мэри хотелось думать, что да.              — Мэри, ты идешь? — закончив с намыванием посуды, поинтересовался Регулус у Мэри, слабо щуря глаза.              Она хотела было уже сказать, что «да», но тут, тётя Дорея, заметив, что вот-вот Мэри скроется в пучине молодёжных развлечений, неожиданно сказала…              — Редж, ты иди. А мне с Мэри поговорить надо, — Дорея, разложив посуду по шкафчикам с помощью магии, обаятельно улыбнулась.              А заметив, как из-за этой просьбы Регулус едва заметно нахмурился, неожиданно подмигнула ему.              — На двадцать минуток. Нам о девчачьем поговорить надо. Иди лучше за Джеймсом последи, пока он в оленя не превратился и не разгрыз все письма Мэри как десерт.              Мэри прыснула в кулак, представляя, как брат бешено бегает по её комнате в виде оленя и дерет письма, а Регулус тихо фыркнул.              Кинул на Мэри вопросительный взгляд… та кивнула, подтверждая, что всё в порядке — она присоединится к ним сразу же, как только тетя ее отпустит.              Да и куда, в конце концов, она денется отсюда?              Только добавила ненавязчиво, чтобы ей оставили лишнюю бутылочку (у Джеймса на лбу было написано, что он не собирается читать письма Мэри без сливочного пива)… Регулус одобрительно кивнул и, ещё несколько секунд глядя на Мэри, ретировался на второй этаж, оставляя её наедине с тетей.              — Пойдём на свежий воздух, милая… — Дорея, то ли ободряюще, то ли обречено, приобняв Мэри за плечо, кивнула в сторону выхода на задний дворик. — Нам нужно кое-о-чем поговорить.              Мэри не противилась — лишь напряженно сжалась словно от страха, что, раз тётя не решилась говорить об этом в присутствии всех, разговор будет… серьёзным.              Поэтому оказавшись на заднем дворике, Мэри даже не могла в полной мере насладиться ночным запахом роз, которые, как оказалось ещё той ночью, выглядели хуже, чем в прошлом году.              Так, будто у хозяйки абсолютно пропало время за ними ухаживать… казалось, цветы сами притихли, стараясь ей не мешать, даже шелестом из-за ветра, который легонько дул на ночной улице. Даже от лунного света и то попрятались, затихая, как мышки… из-за этого домашний садик едва ли напоминал Мэри о былых беззаботных днях, которые она здесь проводила.              Что в детстве, что год назад… скорее, здесь была замершая атмосфера. Которая сохранила в себе ностальгическое прошлое, но не выпускала его наружу, замерла перед будущим, гнетуще напоминая о его скором прибытии.              — Приятное лето в этом году, согласись, — тётя Дорея, поправив подол длинной темно-фиолетовой юбки, расслаблено села на скамейку, показывая жестом, чтобы Мэри присела рядом. — Погода — свежая ягода. Во Франции в это время мы с твоим дядей раньше любили ездить в Италию. Знаешь, у них невероятно вкусная пицца. И вино. А еще сигареты.              — Я бы хотела съездить в Италию, — Мэри как-то грустно улыбнулась, крайне живо представляя всю атмосферу Италии, которая там могла бы быть летом.              Приятная жара, вкусная еда и вино… а грустно из-за того, что разумом Мэри понимала одно — в ближайшее время она едва ли сможет выйти за пределы дома, что уж говорить про другую страну.              А ей бы хотелось попутешествовать.              Желательно с кем, кто тешит её сердце собою.              — Ой, съездишь, молодая еще… — тётя Дорея, словно племянница сказала детский лепет, усмехнулась, доставая из повязанного на поясе мешочка сигареты.              Не такие, заметила Мэри, которые продавались в Британии, — у этих и упаковка была другая, да и фразы на французском.              — Многое еще повидаешь. Это сейчас кажется, что страшно… что не доживёшь. Всё у тебя будет, милая. Ты девочка у нас сильная.              Дорея закурила, из-за чего легкий аромат роз перебил, впрочем, ненавязчивый запах табака и ягод.              Даже курила, тетя, казалось, красиво — как-то изящно, словно она персонаж очень романтической книги с красивым концом. Мэри невольно засмотрелась на её профиль — такой аккуратный, аристократичный, как у любого Блэка, разве что Сириусу уступая по красоте, потому что иногда Мэри казалось, что в семье их действительно никого краше него нет.              От Дореи веяло благородством и силой так, что это ощущала даже Мэри, которая не могла, да и не хотела, подавить желание того, что, когда станет постарше, хотела бы быть на неё похожа.              — Бери, — продолжая все также курить, тётя неожиданно протянула Мэри одну из сигарет. — Чего глаза вылупила? Я тоже в твоем возрасте начинала!.. но только один раз при мне. Потом если увижу — выгоню Регулуса и Лили пинком под зад. Бери, пока не передумала. Тебе нужно.              Мэри долго не сопротивлялась — запихнув подальше своё удивление, послушно приняла этот «дар» и закурила, убирая зажигалку обратно в карман коричневых шорт. Дорея всегда была такой, удивляться нечему.              На то она и тётя, чтобы иногда разрешать племянникам маленькие шалости, которые запретят родители. Да и видимо… поговорить она хотела действительно о чём-то серьёзном, раз приняла в голове решение, что Мэри нужно покурить вместе с ней.              Стало полегче.              Мэри понимала, что привычка курить, особенно с такого возраста, к хорошему на вряд ли приведет. Но и отучаться не хотелось — это помогало снять стресс и хоть немного расслабиться, что ей было крайне нужно очень часто, особенно за последний год.              Да и за другое любила эту привычку — был какой-то особый шарм делить её с Сириусом, который приучил её к этому словно плохой мальчишка понравившуюся ему хорошую девочку.              — Так… о чем ты хотела поговорить? — спустя минуту повисшей тишины, аккуратно поинтересовалась Мэри, глядя на тётю…              Та, продолжая курить, о чем-то серьёзно задумалась, глядя в сторону, почти что в никуда, словно на время погрязла в обречённых мыслях, которые не давали ей покоя очень давно.              Очевидно, Дорея не хотела начинать этот разговор, особенно после такого хорошего вечера, где каждую ждёт продолжение, где хотелось бы сидеть в расцвете сил и радости, чтобы не выдать переживания перед близкими.              Но, видимо, случилось что-то серьезное, причем сегодня, раз тетя решила принять решение поговорить именно сейчас.              — Знаешь… этот век выдался тяжелым, — слегка хриплым от табака голосом, начала миссис Поттер, чуть сощурив голубые глаза. — Когда я была молодая, думала, что все пройдет. Я знала, что не смогу иметь детей… знаю, ты всегда удивлялась, почему у нас с Чарльзом их нет. Но так решил кто-то свыше. Но всё равно, даже не взирая на это, мне в молодости хотелось верить, что мои племянники или новое поколение избежит всех ужасов, которые пережили мы. По большей части, большинство наших проблем тогда были из-за магглов. Сама знаешь… войны, эпидемии, безработица. Гриндевальд… когда это всё закончилось, мы надеялись, что, наконец-то, началось время умиротворения. Мы старались, как могли, чтобы обеспечить это нашим потомкам.              Дорея вздохнула, небрежно стряхнув пепел с сигареты, и сощурила глаза.              — Но, как видишь, не получилось, — скривила верхнюю губу, едва слышно хмыкая, словно надежда на хорошее «время» для молодых её покинула очень давно. — Всё, ради чего мы старались, развалилось, как карточный домик с появлением этого проклятого Волдеморта, ешьте черти моргановы его душу. То, что я тебе хочу сейчас сказать… извини меня, что я это делаю сейчас, когда ты только окрепла, когда не готова к переживаниям, но, Мэри, послушай меня внимательно.              Мэри подняла на тётю слегка уставший взгляд, но полностью готовый выслушать её.              Как бы страшно не было, частично она была готова узнать всё и ничего — жизнь готовила её к этому, а факт её взросления напоминал, что скрываться от проблем уже не получится. И раз это нужно узнать именно сейчас, пока она сидела на тихом заднем дворике дома, Мэри это примет.              А потом, превозмогая боль в груди, в районе сердца, вернется к друзьям, чтобы сидеть подле них и улыбаться так, словно каждая минута — последняя.              В конце концов, тетя была урождённая Блэк — а они всегда знали, о чем говорят, и любили делать это прямо.              — Ты видишь, как устали твои родители, милая, — тётя Дорея взяла её за руку, крепко сжав ее своей ладонью. Очень теплой, мягкой на ощупь. — Мы с дядей пытаемся снизить нагрузку, стресс и проблемы на них, но ты ведь знаешь, какие они упрямые. Но им тяжело, думаю, ты это уже заметила… я не хочу читать нотации, что нужно их беречь, заботиться и прочее. Ты это прекрасно знаешь без меня. Ты умная девочка. Но я хочу попросить тебя быть сильной. И готовой.              — П… почему? — Мэри сама не заметила, как голос дрогнул, словно от одной фразы тёти внутри всё предательски сжалось, словно ком встал в горле от последующего бессилия.              Она была готова, но ей не хотелось. Ей было всего шестнадцать лет, и слышать такие вещи в этом возрасте было тяжело.              — Потому что никто не знает, что нас ждет дальше.              Тетя Дорея умела говорить по делу, в лоб, но так умело, чтобы вклинить это в голову человека намертво, чтобы он всё понял и осознал, что, собственно, она сделала и сейчас. Пусть и тогда, когда Мэри ожидала это меньше всего, но, видимо, так и планировалось.              В конце концов… жизнь всегда преподносит сюрпризы, радостные и нет, тогда, когда ты этого абсолютно не ждешь.              Когда ты не готова. А надо.              — Абсолютно никто. Орден… справляется, но чертовых подстилок Волдеморта становится больше, — Дорея ненавистно, брезгливо сморщилась, прерываясь, чтобы сделать затяг. — Дело дней, когда перевес в их сторону будет значительнее в два, а то и в три раза. Даже этот проклятый Альбус не может внятно ответить, что нам делать, как победить это чудовище, что меня невероятно выводит из себя. Но факт остается фактом — все держится, извини меня, на соплях. Министерство боится, как подвальные крысы, дети восхищаются Волдемортом, половина магов и вовсе не желает в это лезть, трясясь за свои себя и семьи. И я их не осуждаю. Самой страшно — моего мужа, вас, могут убить в любой момент. Мне часто… снятся кошмары. Поэтому, Мэри, посмотри на меня.              Мэри и так смотрела. Просто в какой-то момент, от нахлынувших эмоций и чувств, которые метались в теле, она начала смотреть куда-то сквозь тетю.              Слушала, пыталась обработать, принять…              А после просьбы Дореи, взгляд прояснился. Стал четче, осознаннее.              И даже сейчас Мэри умудрилась заметить, что постарели от стресса не только её родители.              Даже тетя Дорея стала выглядеть иначе: взгляд — тверже, а на лице читалось одно — желание прикончить любого, кто двинется в сторону её семьи.              — Пообещай, что, если с нами что-то случится, ты пойдешь дальше, — в этот момент голос тёти звучал словно сталь, от чего Мэри сжалась, нервно сглатывая. — Что ты не опустишь руки. Что ты выбьешь себе право на свободную жизнь, перерыв землю голыми руками. Я понимаю, я… тебе сейчас тяжело. Ты едва ли пришла в себя, тебе тяжело смотреть на угасающих родителей, но, Мэри, поэтому я говорю сейчас. Чтобы потом ты была готова.              «К этому невозможно подготовиться, тетя».              Мэри, впрочем, кивнула.              — Если нас не станет, ты справишься. Не мсти, но помни, ради чего ты живёшь. Будь осторожна, доверяй не всем. Поняла? С Джеймсом… я уже говорила, милая. Но должна подготовить и тебя. Я знаю, девочка моя, ты умная и сильная, и я верю в тебя. Пожалуйста, не думай… не думай о том, что мы умрем. Но будь готова. Я… я понимаю, милая…              Голос тети Дореи неожиданно надломился так, что Мэри даже перестала замечать, что догоревшая до фильтра сигарета уже жжет ей пальцы.              Внутри, где-то в сердце, что-то обжигало намного, намного сильнее.              Сердце астреево вновь стало горестно от боли.              — Я понимаю, милая, как тяжело такое слушать в шестнадцать лет, — Дорея глубоко вздохнула, пытаясь прогнать подступившие слёзы, чтобы держаться перед племянницей ровно. — Это ужасно. Но иначе нельзя. Ты должна быть живая. Тебе уготована иная судьба. Но, если что… помни, что, если кого-то из нас не станет, мы всегда рядом, хорошо?              Мэри кивнула, а сама не заметила, как из глаз покатились крупные слезы прямо на свитер и джинсовку Сириуса, которую она ещё во время ужина накинула на плечи, чувствуя, что замёрзла. И сейчас мёрзла, будто этого сердцу было мало, будто изнывало оно от горести, от чего Мэри в следующий момент уложила голову тёте на плечо, тихо так, едва слышно всхлипывая.              Ощутила, как та обняла её за плечо да прижала ближе, начиная ласково поглаживать по кудрявым волосам, чтобы утешить, хоть как-то, как умеет. Чтобы с ней выплакаться оттого, сколько накопилось за всё время, а деть было некуда, только сейчас через слёзы девичьи отпустить.              Было больно, а иначе нельзя — этот разговор короткий, но крайне плодовитый, действительно был нужен, чтобы осознать, что началось что-то новое, иное. Страшное, пусть и возможное подарить шанс на что-то хорошее.       Вспомнить, что она не одна, что сейчас лить слезы, горевать и восстанавливаться времени нет. Только брать и делать.              Поэтому так и разревелась в руках милой тети Дореи, которая как мама-птенчик пыталась её утешить так, как умела, за что Мэри была ей безмерно благодарна. Ей нужно было выплакаться, особенно в руках близкого человека, без страха, что этими слезами и слабиной она сделает ему хуже.              Тётя Дорея была готова. И хотела подарить племяннице облегчение, пусть и сказала такие страшные… вещи. Которые принимать не хочется.              Впрочем, и сейчас Мэри не дали вдоволь наплакаться, обдумать всё в руках Дореи, которая так по-родному пахла виноградом и чем-то уютным. Не дали привести мысли окончательно в порядок и полноценно взять в себя в руки.              — Миссис Поттер…              Мэри всхлипнула ещё раз и нехотя выбралась из рук тети Дореи, уставившись в этот момент на Пинки, которая неожиданно появилась перед ними.              Держа в руках, что странно, письмо…              — Что случилось? — тетя быстро взяла себя в руки, будто сама, чтобы Мэри не заметила, до этого тихонько плакала. Лишь выпрямила спину и внимательно посмотрела на домовушку, которая неловко переминалась с ноги на ногу. — Ну?              — Письмо пришло от Вальбурги Блэк…              Мэри, услышав это, сама резко выпрямилась, почти позабыв о случившемся разговоре, и почему-то в сильнейшем страхе уставилась на тётю, глаза которой распахнулись в немом шоке — на секунду опешила, настолько она не ожидала в эту ночь услышать такую весть. Даже растерялась, оторопела от удивления, пока домовушка как-то стыдливо продолжала протягивать письмо, в надежде, что его уже заберут.              А вот Мэри испугалась не на шутку.              И почему-то первой мыслью было то, что с Сириусом непременно что-то случилось.              Что-то страшное, раз письмо пришло почти в половину второго ночи. И стало так тревожно, что шрамы на лице неожиданно заболели. Не сильно, но так ощутимо, что пришлось скривить губы и сжать челюсть, чтобы постараться унять боль.              Её предупреждали, что первое время шрамы могут иногда напоминать о себе болью, особенно сейчас, но не делали оговорку, что это, чаще всего, будет происходить во время испуга… когда кровь внутри бурлит, а сердце бешено стучит от страха за то, что могло случиться с Сириусом.              Дорея пришла в себя быстро — согнав секундную заминку, она забрала из чужих маленьких ручек письмо, быстро ломая на нем сургуч и тут же принимаясь читать. И, что ужаснее было для Мэри, лицо тёти Дореи все быстрее и быстрее утрачивало эмоции, становясь похожим на искусную мраморную статую.              Она молчала, то ли от шока, то ли по другой причине, не начиная рассказывать содержимое письма племяннице.              — Тетя… ну не томи, теть Дори, неужели что-то с Сириусом?.. — судорожно так прошептала Мэри, хватая Дорею за руку и смотря с такой надеждой, словно та, в случае чего, способна оживить и мертвого Сириуса. — Пожалуйста, скажи, что с ним все в порядке…              — Что?.. нет, Мэри, тут про Сириуса ни слова, — тётя, наконец-то, придя в себя, резко нахмурилась, а вот Мэри, ещё знать не зная о чем письмо, расслабленно выдохнула.              Одна из самых страшных вещей позади.              — Тогда… что там?              Мэри, чуть подумав, аккуратно забрала письмо из её рук, и, внимательно прикусив губу, принялась его читать. И в этот момент, казалось, была похожа на Дорею — лицо ее точь-в-точь также начало утрачивать эмоции. Только губы от шока приоткрылись после прочтения письма, настолько она не ожидала прочесть именно это.              — Я... я правильно поняла? Они…              — Да, Мэри, — тётя хмыкнула, как-то настороженно и гневно скрестив руки на груди. — Ты правильно поняла — моя семейка, хотя подозреваю, что к этому приложили руку Беллатриса и Рудольфус, что-то задумали. И пригласили тебя, Джеймса и нас с дядей на Черный бал. А знаешь, кто там будет?              — Кто?..              — Все семьи из списка священных двадцати восьми.              — То есть…              — Да, Мэри. Де-факто — сходка протеже Волдеморта. И мы туда любезны приглашены.