Взгляд с высоты птичьего полета

      Они так любят друг друга, вспомнил он слова дяди Гарри, качая головой на одном из дней рождений Скорпиуса. Его родители сцеловывали торт с носов друг друга.       Да, они любили. В прошедшем времени.       И Скорпиус вспомнил, как это произошло. ***       Скорпиус слышал о них всякие мелочи, например, что в свое время они абсолютно презирали друг друга. Потом, очевидно, война, о которой никогда не говорили, изменила не только общество, в котором он жил и родился. Изменились и отношения людей друг к другу. Между двумя врагами зародилась любовь. Это было очевидно.       Конечно, мальчик был свидетелем того, как они влюблялись — целиком и полностью очарованные друг другом в любое время суток. Они были поглощены теплом друг друга, как мотыльки светом. Они были влюблены. Любой, у кого есть два глаза и половина мозга, мог увидеть эту связь.       Скорпиусу было пять лет, когда он впервые заметил это.       Мать притащила его на одну из роскошных рабочих вечеринок отца, нарядив в серые брюки в тон глаз и уложив волосы в идеальную прическу. По настоянию Скорпиуса, они с отцом носили галстуки одного цвета — ало-красные, по словам его отца, это цвет, когда красивая девушка краснеет. И именно так поступила его мать, когда отец поднял Скорпиуса на руки и пощекотал вызывая заливистый смех, и томно поцеловал жену, признаваясь в любви к ним обоим.       И так было до конца вечера. Отец потягивал клубничное шампанское и дружелюбно болтал с коллегами, но при этом широко улыбался матери в другом конце зала. Она заправляла волосы за ухо и застенчиво улыбалась в ответ.       Это было идеально, вспомнил Скорпиус.       Их семья. Идеальная. ***       Скорпиусу было семь, когда он впервые услышал, как его родители ссорятся. Впервые. Он помнил, что у них было два правила — не выяснять отношения при посторонних и не ложиться спать злясь друг на друга. Первое правило было призвано предотвратить излишнюю мелочность. А второе признавала, что спальня предназначена для любви.       Вот и все. У их брака был простой свод правил, который был нарушен через восемь лет супружеской жизни.       Скорпиус пробрался в фойе перед общим кабинетом родителей, намереваясь умолять одного из них позволить ему остаться в их комнате на эту ночь, потому что шел сильный ливень, и раскаты грома неприятно разносились по комнате.       Как раз в тот момент, когда мальчик собирался открыть высокие и грозные двери, его остановили голоса. Он решил подождать. И прислушался. С непониманием. — Я… я просто не могу продолжать в том же духе, Драко, — кричала его мать. Он представил, как она проводит руками по волосам, как она всегда делала, когда утром немного волновалась из-за времени, — я не могу продолжать притворяться, что это нормально — чувствовать себя противно в своем теле каждый раз, когда мы навещаем твоих родителей. — Моей маме нравится, когда мы навещаем их. — Нет — ей нравится, когда ты и твой сын приезжаете. — Наш сын. — Но для нее он явно твой сын. Он похож на тебя, поэтому она не обращает внимания на маленькую загвоздку о его крови. У него твоя фамилия. Он… — с губ его матери сорвался истерический смеха и отец быстро оборвал ее. — Он наш сын. Не мой. Не твой. Наш. И если тебя так беспокоит фамилия, мы можем ее поменять.       Возмущенный вздох и долгая минута молчания затянулись. — Дело не в фамилии. Дело в том, что я чувствую себя дерьмово каждый раз, когда пытаюсь представить Скорпиуса его бабушке и дедушке. — Скажи мне, что нужно сделать, Грейнджер. Скажи мне, что сделать, и я сделаю это. Я исправлю это для нас. Я обещаю. — Мне… мне просто нужно побыть одной сейчас, хорошо?       В кабинете снова воцарилась тишина. — Ты скоро пойдешь спать? — Может быть, — голос матери был прерывистым из-за слез. — Гермиона… — Пожалуйста. Мне нужно побыть одной, — ее голос был похож на хруст осенних листьев под ногами — едва держащийся на каком-либо смысле жизни.       Наступила чрезвычайно резкая и оглушительная тишина, навалившаяся на комнату и распространившаяся до тех пор, пока не окутала коридоры их дома. Слышно было только стук дождя по крыше и тяжелое дыхание Скорпиуса, прижавшегося к стене. — Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, Грейнджер? — Знаю, и я тебя, — на этот раз ее голос звучал приглушенно, как будто она уткнулась в грудь отца в крепких объятиях. ***       Скорпиусу девять (почти десять, клянется он), и у него шея зудит от воротника рубашки, выскакивающего из шерстяного джемпера. Иногда быть модным было неудобно. — Почему мама опять не идет с нами? — ныл Скорпиус, волоча ноги по гравийной дорожке к Малфой-Мэнору. — Она плохо себя чувствует, Скорп, — холодно ответил отец, взъерошив свои светлые волосы и отдернул Скорпиуса поправить волосы с помощью взгляда. — Ты дал ей лекарство? — Конечно, — его отец ухмыльнулся, — а чего еще ты от меня ожидал? — Надеюсь, ты не пытался снова съесть ее лицо. Я думаю, ей это не очень нравится, — мальчик неодобрительно покачал головой. — Эй, однажды, когда ты будешь целоваться со своей любимой, мы посмотрим, кому будет противно.       Скорпиус сморщил нос от отвращения. Он никогда не будет целоваться так, как это делали его родители. Фу.       Когда они, наконец, дошли до дверей, Скорпиус нетерпеливо кивнул, ожидая, когда бабушка высунет голову и, как всегда, предложит ему сладости и печенье.       Так и случилось, и Скорпиус заулыбался от восторга. — Где мисс Грейнджер? — Моя жена чувствует себя не очень хорошо, — отрывисто добавил его отец, — она осталась дома. — Скатертью дорога, — сказала бабушка, быстро поворачиваясь, чтобы поприветствовать Скорпиуса с лучистой улыбкой на лице. — Вы все еще живете в том ужасно маленьком доме, дорогой? — продолжала наседать женщина, ведя их двоих в гостиную, — это трагедия, что твоя жена заставила тебя жить там, хотя вы могли бы легко разместиться здесь. — Да, это так. И нам нравится уединение, — защищался отец, чопорно усаживаясь на один из диванов, похлопывая по сиденью рядом с собой, чтобы Скорпиус присоединился, — а еще так проще привлечь чье-то внимание, не спрашивая эльфа, спускаются ли его родители на завтрак или нет. — А еще гораздо легче притворяться, что ты счастлив, не так ли, Драко? — Скорпиус посмотрел между двумя людьми, медленно пережевывая ванильное печенье. — Мне не нужно притворяться, — усмехнулся его отец и обхватил Скорпиуса за плечи, притягивая его ближе, защищая от наседающего мира, — я очень счастлив. Спасибо за беспокойство. Вы с отцом всегда были большими специалистами по моему благополучию, мама. ***       Скорпиусу двенадцать, и он сосет сахарное перо с зеленым яблоком в ночь перед 1 сентября, слушая спор о том, что отец не может проводить его на вокзале Кингс-Кросс из-за срочной встречи в Министерстве. — Я… я просто не могу поверить, что ты когда-нибудь обвинишь меня в этом, Грейнджер! — бушевал его отец в коридоре, — я бы никогда не сделал этого с тобой. Я бы никогда не поступил так со Скорпиусом. Ты моя любовь. Он мой сын. Ты знаешь это.       Скорпиус закончил упаковывать свои перчатки для квиддича из драконьей кожи. — Что я должна думать, Драко? Тебя никогда здесь нет.       Затем он закончил складывать брюки. — Я всегда здесь. Помнишь, что я тебе говорил много лет назад?       Наконец, мальчик закончил расстегивать пуговицы на рубашке. — Что ты всегда будешь в моем сердце. Неважно, где бы мы ни были.       Он даже успел упаковать свою любимую мягкую игрушку на всякий случай. — И что же случилось?       Обилие дополнительных книг не помешало бы, подумал светловолосый мальчик, добавляя еще немного материала для исследований. — Трудно держать тебя здесь, когда все, что я чувствую, это то, что часть меня сломана.       Скорпиус захлопнул свой багаж. ***       Скорпиусу тринадцать, он разминает запястья и перекатывает лодыжки. Пытаясь прогнать все напряжение, осевшее в его конечностях. Это было тяжело — смотреть, как его мать сжимает кухонные приборы с чуть большим усилием, чем нужно, пока тикают дедушкины часы в их столовой. А когда стрелка часов наконец-то дошла до девяти вечера, она криво улыбнулась и велела Скорпиусу поесть, пока он не начал опустошать холодильник своим медвежьим голодом, а сама весь следующий час пила свой стакан лимонада.       Они должны были ждать, пока отец вернется домой в восемь, но этого так и не произошло.       Мама, вероятно, списала это на проблемы, связанные с его новой работой. Так же, как она отмахивалась от всего остального, что было не так в их отношениях.       В итоге отец вернулся домой только в одиннадцать, тут же предложив всевозможные отговорки о том, как ему жаль и как он постарается все исправить. Скорпиус наложил чары, чтобы подслушать их разговор, а затем, забравшись под одеяло, стал играть с цветами света на кончике своей палочки.       Красный цвет означал их любовь. Синий означал отчаяние, которое они разделяли. Розовый означал цвет цветов, которые его отец покупал для матери. А белый — цвет улыбки мамы, когда он извинялся. Желтый означал цвет любимого платья его отца на его матери. А фиолетовый означал цвет любимого носового платка его матери для его отца. И, возможно, если бы Скорпиус смог сосредоточиться на крошечных искорках света, он бы проигнорировал тоскливое чувство, когда их перебранка в фойе превратилась в жуткую тишину, просачивающуюся сквозь стены.       Несколько минут спустя мальчик услышал, как скрипучая дверь широко распахнулась, и раздались крошечные шаги матери, пока она не опустилась на кровать рядом с ним. Скорпиус перевернулся, глядя на ее опухшие глаза. — Мам? — тихо произнес он. Было бессмысленно притворяться, что он не замечает, как она расстроена. — Да, любимый? — Почему вы с папой так часто ссоритесь?       Она замолчала на некоторое время, а затем притянула к себе и без того долговязое, более крупное тело Скорпиуса, чтобы обнять. — Это очень тяжело — чувствовать, как тебя ранят те же качества, за которые ты влюбился в кого-то. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — прошептал он. — Я тоже не хочу, — тихо засмеялась она, крепче прижимая сына к себе. ***       Скорпиусу пятнадцать, и он непрерывно постукивает ногой по полу в общежитии Слизерина, просматривая только что полученную почту. Парень не может не представить, что его собственный отец делал то же самое много лет назад, когда получал сов от матери на шестом курсе. Это нездоровая мысль, но, тем не менее, он ухватился за нее.       Скорпиус, я скучаю по тебе. Очень сильно, дорогой.       Я хотела спросить, не мог бы ты остаться в Хогвартсе на это Рождество. Твой отец сейчас не очень ладит со своими родителями, поэтому он не в лучшем настроении. Я бы не хотела, чтобы он случайно сорвался на тебя. Пожалуйста, спроси Альбуса, может ли он тоже остаться? Я знаю, что тебе нужен такой друг, как он.       И еще, расскажи мне, как у тебя проходит экзаменационный год. Помогают ли тебе учебные планы, которые я прислала? Надеюсь, что да.       Я люблю тебя,       Мама       Скорпиус скомкал записку, схватил свою метлу и накинув плащ, отправился бороться с ветром на поле.       Когда он добрался до гостиной Слизерина, он дал легкий подзатыльник Альбусу и попросил его пойти поиграть в квиддич, потому что Скорпиусу вечно скучно. Его друг подчинился без каких-либо расспросов.       И пока он ждал, когда Альбус соберется, он бросил записку в огонь, наблюдая, как пепел пергамента разгорается в пламени с особым желанием поглощая ненавистный листок. ***       Скорпиусу шестнадцать, и он сильно сжимает бутылку огневиски, которую стащил из винного погреба своего отца, молясь, чтобы его пьяная сущность не упала с крыши и не стала причиной очередной ссоры между родителями. Юноша только что узнал вкус алкоголя — и его действие, ощущение оцепенения — и ему это нравилось. — И? — спросил Альбус, стуча коленями по крыше. — Что и? — Скорпиус отпил еще, предлагая немного своему лучшему другу, но темноволосый парень только сморщил нос и покачал головой. — И это все? — Да, я сказал, что это все. Они разводятся. Давно пора, не так ли? — Скорпиус с горечью рассмеялся, дыша, пока не увидел, как облако промозглого воздуха обволокивает его лицо, — последние два года они только и делали, что ссорились.       Некоторое время они молчали. — Что ты об этом думаешь? — осторожно спросил Альбус.       Скорпиус провел языком по небу, чувствуя жжение, и опустил голову, сдвинув колени, чтобы закрыть лицо. Что он чувствовал? Облегчение. Немного восторга. Но в основном грусть. Неудивительно, что он решил утопить все это в алкоголе, как это делал его отец на протяжении нескольких недель. Он не знал, что чувствовать.       А потом задумался. Как всякий раз, когда пара разводится, люди выражают соболезнования, но когда разводятся твои родители, люди быстро говорят, какое это счастье — иметь два дома, две комнаты, два Рождества, два дня рождения, два банковских счета, две жизни.       Скорпиус хотел закричать о том, что ему не нужно всего этого в двойне. Он хотел, чтобы все это было одним.       Но как сказать кому-то, что твое сердце разбито так же, как у родителей? Дело в том, что никак.       Поэтому он решил солгать. В любом случае, он был хорош в этом. Он снова сделал небольшой глоток янтарной жидкости, насладился теплом, прокатившемся по организму, а затем ответил: — ничего. ***       Скорпиус вернулся на рождественские каникулы на седьмом курсе, когда понял, насколько одиноко было его отцу.       Он решил приютить какую-то блудницу в их доме. В доме, который его мать и отец построили вместе. И вот высокая сумасбродная блондинка, которая едва могла стоять на ногах из-за длины своих каблуков, сидит в кресле с темной бархатной подушкой его матери. Скорпиус взглянул на нее, нахмурился и увидел в ней то же, что и его отец. Девушка была полной противоположностью его матери.       У этой женщины были ноги до ушей и длинные пышные волосы, в то время как его мать была невысокого роста (изящная, как говорил его отец) и едва ли тратила на кондиционер больше, чем горстку монет, которая помещалась на ее ладони. Женщина была холодной, замкнутой и почти не улыбалась, если это не было связано с сексуальными вопросами. Мама Скорпиуса была теплой, счастливой и улыбалась его отцу так, словно он был солнцем, а она — планетой, вращающейся вокруг него.       И это вызывало у него отвращение, когда он наблюдал за напряженной гримасой отца, когда женщина гладила каждую часть его тела, которую можно было счесть подходящей для обеденного стола. Как только ее накрашенные красные ногти скользнули под стол, Скорпиус выскочил из комнаты в ярости, переполнявшей его. Он тяжело дышал, пока не почувствовал, как натянутая рубашка снова и снова прижимается к груди. Пальцы отдернули ткань брюк, ладони пульсировали от ощущений, он был уверен, что чувствует. Что-то. Хоть что-то.       Он не мог поверить в это. Его отец встречался с кем-то другим — явно латая какую-то дыру в своем сердце, а его мать была слишком занята, делая вид, что все шестнадцать лет была замужем за работой, а не любимым мужчиной.       Парню хотелось кричать на весь мир, пока легкие не будет жечь от нехватки воздуха. Ему нужно было это сделать. Он жаждал этого. Только бы он мог кричать, как сильно он сейчас ненавидит своих родителей и не только потому, что он был каким-то нервным подростком.       Скорпиус действительно презирал их в данный момент.       Ладно. Может быть, не их. Но их нелепый выбор точно. ***       Скорпиусу семнадцать, и он зол на свою маму за то, что она оторвала его от друзей на одни выходные во время рождественских каникул, чтобы провести время с маггловскими бабушкой и дедушкой.       Хотя парень не мог ее винить. Отец Альбуса сказал что-то о потере ее родителей довольно давно, и она не хотела снова переживать эту душевную боль. Если бы женщина только понимала, что Скорпиус чувствует то же самое.       Он неудобно сидел в ее серебристом Мерседесе, вытянув свои длинные ноги, чтобы надежно разместиться под приборной панелью, и хмуро смотрел в окно. — Знаешь, если ты и дальше будешь так хмуриться, твое лицо таким и останется, — поддразнила его мать, сосредоточенно поворачивая налево на боковую улицу.       Скорпиус быстро повернулся к ней и задал вопрос, который уже несколько дней резал ножом его сердце. — Ты любила его?       Женщина не стала притворяться, что не знает, о ком он говорит. — Он твой отец. Конечно, любила. — Ты любила его, потому что он мой отец? — Нет, Скорпиус. Я люблю его, потому что он — это он. Моя первая любовь. И ты говоришь любила, как будто намекаешь, что это только в прошлом. То, что я чувствую к твоему отцу, очень сильно и в настоящем.       Скорпиус насмешливо хмыкнул, увидев искреннее выражение лица матери. — И что? Ты собираешься использовать это дерьмовое оправдание, что ты любишь его, но не влюблена в него? — Это не так. Я очень сильно люблю твоего отца, — тихо вздохнула Гермиона. — И что дальше? Ты просто позволишь ему менять одну шлюху на другую, потому что ты слишком напугана… — Никогда не называй женщин шлюхами, Скорпиус, — сказала она с поджатыми губами, — это не хорошо. — Ты собираешься что-то с этим делать? Ты бросила его, мама. Он не разговаривал со мной несколько дней подряд, ты знала об этом? А когда заговорил, был так чертовски расстроен, что почти никого не замечал, кроме себя и меня.       Женщина поджала свои пурпурные губы, слегка прочистив горло. — Мне жаль, что он не разговаривал с тобой. Но ты же знаешь, что я приходила каждый день, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Я знаю, что тебе, должно быть, было тяжело. Я уверена, что если бы разлука была похожа на то, что чувствовала я, то и ты, и он были бы разбиты, понимаешь? — Да, я уверен, что ты чувствовала себя ужасно из-за этого, — Скорпиус скрестил и развел руки, играя с подолом своего джемпера. — Пожалуйста, не говори так, — это все, что она сказала. И вдруг ему захотелось взять назад все свои необдуманные слова, выбросить их, прижать мать к сердцу и сказать: — ты тоже причинила мне боль, когда ушла от отца. Я. Мне больно. Мне больно, мама. — Тогда, скажи на милость, каким я должен быть? — вместо этого огрызается он, больше от растущего гнева и желания видеть ее такой же расстроенной, как и он, — счастливым, что вы двое почти не разговариваете, если только речь не идет обо мне? Счастливым, что мой отец распутничает? Счастливым, что ты утопаешь в своей работе? — Ты думаешь, мне легко? Смотреть на тебя каждый день и видеть семнадцатилетнюю версию твоего отца, смотрящую на меня в ответ? — выстрелила в ответ его мать, сжимая руль до белых костяшек, но затем она продолжила тихим голосом, — мне жаль. Я не хотела срываться. Просто я… я скучаю по нему, Скорпиус. Если уж на то пошло, ты должен знать, что я скучаю. Я знаю, ты думаешь, что нет, но это так. И всегда буду. — Тогда почему ты оставила его? — спросил он вместо вопроса, за который отчаянно цеплялся — почему ты оставила нас?       И хотя она не услышала его вопроса, мать, казалось, все равно ответила на него. — Потому что я слишком сильно люблю вас обоих, чтобы видеть, как вы снова страдаете. ***       Скорпиусу восемнадцать, и он смеется за обеденным столом Поттеров, как будто все в его сердце зажило. Даже если это было не так.       Миссис Поттер приготовила Бёф бургиньон , и он был просто великолепен. Он не помнил, когда в последний раз садился за стол в кругу семьи и просто наслаждался беседой. И он понял, как сильно жаждет этого — быть семьей, жить как семья, есть как семья.       Ему пришлось вытереть губы уголком салфетки и обвести взглядом теплую комнату, чтобы не думать о том, что было бы, если бы у него все еще была возможность есть такую еду. Быть любимым вот так. Когда двое родителей обволакивают его сердце и душу, как клей его щели.       Альбус поймал его взгляд через стол и ухмыльнулся, когда заметил тоскливый взгляд Скорпиуса на конкретный трофей по квиддичу — за победу Слизерина в последний год их обучения в Хогвартсе. Скорпиус лишь сделал вульгарный жест в ответ, и Альбусу пришлось подавить смех, чтобы не подавиться, пока он делал глоток морковного сока. — Скорпиус, милый, — вывела его Джинни Поттер из задумчивости, — как тебе живется в новой квартире? Гермиона сказала мне, что ты переехал в прошлом месяце.       Скорпиусу еле удалось изобразить улыбку. — Да… переехал, да. Кто бы мог подумать, что готовить так сложно? Скажем так, мне было трудно заставить пожарную сигнализацию перестать пищать после того, как в духовке сгорело слишком много картошки. Но хозяин сказал, что у него уже давно проблемы с этой квартирой. — И ты, вероятно, одна из них, — ответил Альбус, вскинув брови.       Стол разразился дешевым смехом, оставив Скорпиуса изобразить раздражение, тяжело вздохнуть и выпить своего сливочного пива.       Он скучал по семейным трапезам.       Очень. ***       Скорпиусу двадцать, и он наблюдает, как его отец разрушает их старый семейный дом, словно он ничего не значит. Как будто их семья ничего не значит. — Так, значит, это все? — пробурчал Скорпиус, наблюдая, как отец даже не вздрогнул от неожиданного визита в библиотеку дома. — Скорпиус, как приятно видеть тебя спустя шесть месяцев, — Малфой старший умел быть жестоким, когда хотел. Этого не избежать. — Ты сносишь наш дом? — продолжал Скорпиус, желая услышать признание из его собственных уст. — Да, — пробормотал мужчина, возмущенно вздыхая. — Почему? — Зачем мне спать в кровати, достаточно большой для двоих? — сказал он с большей грустью, чем Скорпиус ожидал. — У тебя никогда не было проблем с заполнением этого пространства, — ответил Скорпиус с некоторой долей холодности, как будто подталкивая отца к тому, чтобы тот наконец признал, что он действительно таскал в свою постель довольно много женщин после ухода матери.       Его отец резко обернулся, и в его глазах вспыхнула насмешка. Он смотрел, как его старшая копия вытягивает шею и застегивает рукава до локтей, словно готовясь к битве. Это было бы забавно наблюдать, если бы воздух не был наполнен таким напряжением между ними. — Как твоя мать? — наконец спросил он с непроницаемым лицом. Мужчина моргнул, и Скорпиус увидел, как короткий отблеск любви мелькнул в его глазах, но в следующее мгновение он так же быстро исчез. Эмоции отца всегда были мимолетными. Похоже, его отец тоже умел быть бесстрастным. — Дела идут хорошо, — ему не нужно было знать, что Скорпиус успокаивал ее несколько часов, когда она узнала, что их дом сносят, чтобы построить новый, — я передам ей, что ты поинтересовался.       Скорпиус еще раз кивнул и повернулся к выходу, чтобы покинуть библиотеку, где он проводил ленивые воскресные утра за чтением книжек с родителями, прижавшимися к нему. — Подожди, — Скорпиус замер, — я… я хочу, чтобы ты знал, что я сожалею.       Сожалеет за то, что обидел маму? Сожалеет за то, что причинил боль ему? За то, что был ужасным человеком, склонным отталкивать людей, которых любит?       За что именно Скорпиус не знал. Его отец никогда не был так хорош в выражениях. Его мать всегда говорила за них двоих. Но Скорпиус не хотел спрашивать. Он не хотел терпеть еще одну открытую рану, зудящую в его груди. Он бросил короткий взгляд вниз, гадая, видит ли он кровь, которая уже стекает по его сердцу, пропитывая кремовую рубашку.       Скорпиус просто кивнул один раз, держа спину напряженной, и пошел прочь из дома своего детства, ни разу не оглянувшись. ***       Скорпиусу двадцать три, и он на свадьбе своего лучшего друга. Скорпиус потягивал из бокалов игристый гранатовый и яблочный сидр — они бесплатные, так почему бы и нет? — и с интересом осматривал бальный зал.       Потолки были роскошны, украшены пышными золотыми витражами и голубыми декоративными элементами. Картины маслом с изображением драгоценной пары, потому что, когда Поттер и Уизли собирались вместе, казалось, что дождевые тучи исчезали и выстраивались вдоль входа в разных позах, изображая их очень сочувственные отношения. Скорпиус не мог не ухмыльнуться, выпивая очередной бокал сидра. Много лет назад он понял, что алкоголь не заполняет его дыру в груди так, как ему хотелось бы. Поэтому он решил пить сидр.       Парень жестом попросил официанта подойти с другим подносом, чтобы взять очередной фужер, вызывающий привыкание. Казалось, официант уже знал его имя. Он, несомненно, был его лучшим клиентом.       Скорпиус откинулся в кресле, наблюдая, как его мать разговаривает с мистером Поттером с той же энергией, с какой он представлял ее в подростковом возрасте. Она выглядела великолепной и расслабленной впервые за много лет. Но Гермиона Грейнджер всегда ставила барьеры, подумал он. Если это означало, что мир не будет в курсе ее неуверенности, она наносила немного теней на глаза и рисовала улыбку. Но к концу вечера его мать все равно всегда была немного растрепанной. Он просто хотел подождать, пока закончится сегодняшний вечер, и посмотреть, был ли ее +1 только потому, что и его отец привел с собой пару.       Скорпиус вывернул шею, чтобы посмотреть на отца в том же направлении, и нахмурился, глядя на руку, лежавшую на талии какой-то очередной глупой девчонки. Очевидно, деньги, даже в преклонном возрасте, все еще были популярны. Уф. Он почувствовал тошноту. И дело было не в избытке сидра, бурлящего в его желудке. Но глаза его отца были устремлены на мать так же увлеченно, как она разговаривала с отцом Альбуса. Он почти не отводил взгляда, даже когда его спутница пыталась заговорить с ним.       И младшему Малфою хотелось смеяться до тех пор, пока его желудок не вывернется наизнанку, а сердце не сожмется, потому что это трагично. То, как этот человек тосковал и тоскует по сей день по своей бывшей жене, это выглядело трагедия. А то, как его мать тосковала по нему в ответ, было еще более трагичным.       Спустя несколько часов Скорпиус прислонился виском к плечу Альбуса, наблюдая, как стихает смешение толпы и янтарное свечение люстры охватывает комнату. Он смотрел, как его мать выскользнула из черных туфель на высоком каблуке, и как его отец скинул мантию на свой стул.       Затем он смотрел, как их дрожащие руки нашли друг друга в центре танцпола, как два противоположных конца магнита притягиваются друг к другу, несмотря на расстояние.       Ради старых времен, Грейнджер? — вероятно, пошутил его отец, прежде чем предложить свою руку. Ее ухо находилось над его сердцем — тем самым, которое так отчаянно билось для нее и только для нее — на его груди, ее глаза были закрыты, а руки обвивали его талию. Щека отца прижалась к ее волосам, а руки нежно обнимали, а вторая рука опускалась и поднималась по ее позвоночнику, вверх и вниз, вверх и вниз.       Они не столько танцевали, сколько обнимались и покачивались под тихую музыку. Он давно не видел своего отца таким нежным и любящим. И мать он тоже давно не видел такой наполненной жизнью. Они выглядели как воплощение влюбленной пары. Никто, кто не знал их лично, никогда бы не догадался, что за их плечами лежат годы израненных отношений.       Они подходили друг другу, как кусочки головоломки. Две стороны монеты. Правая сторона противостоит левой. И все же, они не могли держаться друг от друга. И это было чертовски больно. — Они были так влюблены, — тихо нарушил молчание Альбус. Другу не нужно было уточнять, о ком он говорит. Все и так знали.       Да, они были.       Но любой человек с двумя глазами и половиной мозга может увидеть, что…       Они и сейчас любят друг друга…