6. Я сжёг её. Потом построил заново

Мои ноги несли меня по миру без цели, как сухие листья в осеннем ветру. Я перестал поднимать мёртвых. Перестал верить в своё правосудие. Руки, которые когда-то повелевали легионами теней, теперь висели беспомощно, словно чужие. Что осталось от меня? Лишь пепел в венах, да эхо голосов, которых я больше не мог заглушить. Я вошёл в деревню, которую время будто вычеркнуло из списка живых. Узкие улочки. Покосившиеся дома с пустыми глазницами окон. Воздух, пропитанный тленом и безысходностью. Я толкнул скрипучую дверь таверны, где пахло затхлым потом и надеждой, давно сгнившей на корню. — Сколько у тебя? — спросил я трактирщика, выкладывая на стойку мешочек с золотом. — Хватит на всю ночь и часть утра, — ответил он, не глядя мне в глаза. Люди чувствуют смерть, даже когда она приходит в человеческом обличье. Я сел в углу, где тень ложилась особенно густо. Капюшон скрывал лицо, но не мог спрятать взгляд — неживой, выцветший, будто лед на заброшенном пруду. Кружка за кружкой. Алкоголь не жёг горло, не разогревал кровь. Он лишь делал голоса тише — на миг. Голоса тех, кого я вырвал из объятий Смерти. Голоса Мельника. Голос, который когда-то я нашёл в тишине склепа, теперь терялся в этом хоре боли. — Кто это? — шептались за спиной. — Взгляд у него... будто смотрит сквозь тебя, в то место, где тебя больше нет. Последняя монета. Сотня золотых — цена одной ночи забвения. Цена, за которую семья могла жить несколько лет, не голодая. Трактирщик сгрёб их с жадностью умирающего, и я понял: меня здесь больше не ждут. На улице люди шарахались, как от прокажённого. Их страх был осязаем, как туман над болотом. Я шёл, не замечая дороги, пока не оказался в глухом переулке. Там, в самом сердце тьмы, горел одинокий факел. Его пламя плясало, извиваясь, как живое. Я заворожённо смотрел на огонь. В нём я увидел себя: разрушителя, мстителя, того, кто приносит хаос вместо порядка. Огонь не различает, что сжигает — добро или зло. Он просто существует. Как когда-то существовал я. Рука потянулась к факелу. Пламя лизнуло пальцы, но боли не было. Только странное оцепенение, будто я уже давно мёртв внутри. — Пусть идёт всё к чёрту, — прошептал я и бросил факел на сухую солому под крыльцом ближайшего дома. Пламя вспыхнуло, как гнев богов, мгновенно пожирая деревянные стены. Я стоял и смеялся, наблюдая, как деревня вспыхивает в агонии. Крики людей смешивались с треском горящего дерева — музыка, которую я когда-то любил. В этом хаосе я впервые за долгое время почувствовал себя живым. По-настоящему живым. Но затем пронзительный детский крик разорвал завесу моего безумия: — Мама! Где ты?! Девочка стояла посреди улицы, окружённая огненными стенами. В её глазах не было просто страха — там была вся человеческая безысходность, весь ужас этого мира, отражённый в маленьких зрачках. Вдруг я увидел не её. Я увидел себя. Мальчика, который стоял перед горящей мельницей, держа на руках тело отца. В тот момент что-то надломилось во мне. Не раскаяние — нет. Осознание. Я стал тем, кого ненавидел. Тем, кто отнимает последнее — надежду. Утром я стоял среди дымящихся руин. Пепел кружился в воздухе, словно призраки утраченных жизней. Среди обломков стонали выжившие. Я поднял руку — не для того, чтобы погубить окончательно. Чтобы восстановить. Мои мертвецы выползли из теней, их костлявые пальцы взялись за доски и камни. Люди смотрели на нас с немым укором, их взгляды впивались в спину, как тысяча ледяных игл. "Ты отнял у нас всё. Теперь пытаешься вернуть крохи?" Я не поднимал глаз от работы. С каждым ударом молотка, с каждым вбитым гвоздём, я чувствовал, как вина давит на плечи тяжелее любого камня. Этот груз был реальнее стен, которые я возводил заново. Горячее пламени, которое сам же и разжёг. По ночам, когда работа заканчивалась, я сидел у костра и смотрел на звёзды. Они были такими далёкими, такими безразличными к человеческим страданиям. Могу ли я искупить то, что сделал? — думал я, вспоминая крик девочки, зовущей мать. — Даже если построю сотню таких деревень, это не вернёт тех, кто погиб в огне. Не загладит вину. Я разрушил. Я построил. Но вопрос остался висеть в воздухе, словно дым над пепелищем: А нужно ли искупать то, что уже стало частью мира?