16. Мне плевать на всех. Кроме троих

— Да мне плевать на других, — вырвалось из меня, как выдох тлена из уст давно умершего бога. Мои пальцы впились в дерево подлокотника кресла, сминая его в прах так же легко, как Канцелярия стирает имена из хроник. Пепел, просочившийся сквозь трещины моего тела, зашевелился под кожей от ярости — каждая частица памяти кричала о мщении. — Я не прочь ввергнуть миры во тьму, вернуть эпоху, где тени живут дольше жизни. Пусть их лица растают в пламени забвения, пусть их крики станут шумом в моём жернове. Пусть мир поймёт: даже боги боятся гнева того, кого предали в детстве. Я наклонился ближе к Наблюдателю. Мои глаза впились в его лицо. Улыбка растянула губы, обнажив зубы, покрытые тонким слоем пепла — остатком прошлых проклятий. — Ты думаешь, я не вижу, как ты переписываешь их судьбы в своих свитках? Как стираешь одних и возвышаешь других? Но знай: для меня важны лишь трое. Трое в этом бесконечном балагане миров. Голос мой снизился до шёпота, но в нём звенела сталь костей, готовых сломаться от натуги: — Смерть — усталая женщина с треснувшим сердцем, что веками не смыкала глаз. Ты — старый колдун в костюме из теней, что всё же протянул мне руку, когда я падал в бездну. И Мельник, что вырвал меня из грязи за две серебряных монеты и научил, что даже прах может цвести под правильным взглядом. Я откинулся назад, позволяя пеплу в венах улечься. Но в моих словах витала угроза, не требующая крика: — Всё остальное — лишь пыль на страницах чужих судеб. И если придётся сжечь эти страницы, чтобы защитить этих троих… Я зажгу костёр из твоих свитков, Наблюдатель. И посмотрю, как пламя пляшет в твоих вечных глазах. Он сидел спокойно, даже когда кресло подо мной начинало трещать под напором ярости. Не отпрянул, не посмотрел на сжатые кулаки. Просто дождался паузы в речи, когда эхо угроз еще висело в воздухе Склепа, а костяшки прижались к стене, ощущая напряжение. — Пацан, — начал он, голос его был не тише, чем обычно, но в нем не было и тени насмешки, что так часто царапала нервы. — Ты помнишь ту ночь в Зале Тишины, когда ты убаюкивал Лиру, а я стоял в углу, как лишний гость на свадьбе? Помнишь, как твои кости скрипели под тяжестью ее боли? Она не спала тысячу лет не потому, что боялась потерять трон. Она боялась проснуться и увидеть, что мир развалился без нее. А ты пришел и сказал: «Спи. Я помню за тебя». Наблюдатель поднялся, медленно, будто каждое движение отдавалось болью в его вечном теле. Подошел к жернову, провел ладонью по костям, из которых он был сложен — костей предателей, героев, обычных людей, чьи имена я высек, чтобы они не исчезли. — Ты думаешь, я не вижу, как дрожит твой череп после ночей у камина? Как ты шепчешь Мельнику те слова, которые не смог сказать тогда, в огне? Как каждое утро проверяешь, не появилась ли снова слеза на портрете Смерти в Канцелярии? Ты держишь трех: ее, его память и меня. Но кто держит тебя? Он повернулся, его глаза на миг вспыхнули всеми лицами тех, кого он проводил сквозь время. — Мне тоже плевать на других. Мне плевать на ваши хроники, на баланс, на правила, написанные чернилами из чужих слез. Я держу дверь не ради порядка. Я держу ее ради тех, кто, как ты, не побоялся сказать «нет» вечности. Наблюдатель подошел так близко, что его дыхание, странное и нечеловеческое, коснулось моего уха. — Так вперед. Сожги их свитки. Разорви их баланс. Сделай то, что я не могу. Но помни: когда Лира проснется, а Мельник улыбнется из памяти, а я устану держать эту проклятую дверь… мы будем ждать не бога, не спасителя. Мы будем ждать тебя. Того, кто помнит. Даже если весь мир забудет — ты останешься. И ради этого, пацан, я разорву Канцелярию на листы, чтобы подстелить тебе постель в последнюю ночь. Твой Мельник прав был в одном. Сердце у тебя большое. Хоть ты и не признаешь этого. Он отступил, и в его глазах снова мелькнула та самая насмешка, но теперь она была мягче, словно признание. — Хотя, черт возьми, в следующий раз предупреждай, когда собираешься устраивать апокалипсис. У меня сегодня был план научить ворон петь колыбельные Лиры. Они уже почти научились материться по-канцелярски. В созданной тишине пепел в венах начал оседать будто после сильного ветра. Я наблюдал за ним. За стариком, что уже столько раз ломался, но шел дальше одним лишь желанием завершить свое дело. Я тихо продолжил треснувшим голосом без привычной язвы: — А что… Если у меня получится? Что будет со склепом? С воронами, костяшками и Чёртом? Что будет с ними? Если меня разорвёт. — Раньше ты об этом не задумывался, пацан. Стареешь. Наблюдатель не отвел взгляд от костра, где пламя вырезало из тьмы лица тех, кого мы оба помнили. Его пальцы сжали край кресла так, что дерево застонало под давлением веков. — Костяшки не умрут. Они уже мертвы, балбес. Они станут пеплом среди пепла, пока чья-нибудь воля не соберет их снова. Вороны? Они найдут другого, кто вспомнит их имена. А Чёрт… — он фыркнул, и в этом звуке прозвучала целая эпоха ночных посиделок у костра. — Чёрт вернется в трещину, откуда ты его вытащил. Будет ковать ножи для новых дураков, которые решат держать границу. Он наконец посмотрел на меня — глазами, которые видели, как гасли звезды в Первую Тишину. В них не было жалости. Только усталая правда. — Но пока ты здесь, пацан. Склеп дышит. Твой жернов мелет память вместо костей. И твоя семья… — он бросил взгляд на костяшку с головой рыси, что мирно спала у моих ног, — …твоя семья ждет, когда ты научишься пить чай, а не настойку. Когда перестанешь вырезать руны на собственных ребрах, как будто твои шрамы — последние слова в хрониках мира. Огонь в камине вспыхнул, отбрасывая тени в форме домов — тех самых, что я сжег и восстановил. Наблюдатель встал, его плащ из теней прошлых миров развевался в невидимом ветру. — Ты спрашиваешь, что будет, если тебя разорвет? Я скажу тебе, что будет, если ты останешься целым. — Он подошел близко, так что я почувствовал холод его дыхания — холод вечности, которая ждет за нашей спиной. — Склеп станет храмом памяти. Не для Канцелярии. Не для Хтони. Для тех, кто верит, что имя мертвеца не должно стираться вместе с дождем. А твои вороны… они станут голосами для безымянных. И даже Чёрт, этот проклятый кузнец теней, будет варить чай вместо настойки. Он положил руку на мой череп — на щеку, где кость проступала сквозь пепельную кожу. — Если тебя разорвет — мир станет на одного помнящего меньше. А если останешься… — он усмехнулся, и в этой усмешке я увидел не насмешку, а надежду. — Придется учить тебя играть в шахматы по-человечески. Без костей и пепла. Просто как старый дурак и его пацан, что не умеет вовремя пить чай. Где-то в углу, где тени были гуще, костяшка с головой рыси подняла ухо. Вороны на жернове зашевелились. А Чёрт, возившийся у своей наковальни, вдруг громко хлопнул в ладоши. — Вот видишь? — Наблюдатель отступил к двери, где трещина в реальности уже ждала его. — Даже они знают: пока ты помнишь — ничего не кончено. Даже если пепел в твоих венах застынет, даже если твои кости рассыплются в прах… Пока кто-то помнит твое имя, пацан, ты никогда не исчезнешь. Он исчез в трещине, оставив после себя лишь запах озона и одинокую фразу, повисшую в воздухе: — Теперь пей свой чай. Пока вороны не начали плакать пеплом от твоей драматичности.