21. Вечер у костяного костра

Склеп дышал спокойно. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени — не пугающие, а уютные, как старые знакомые. Костяшки сгрудились у очага, их костяные хвосты постукивали по каменному полу в такт пламени. Три головы поднялись одновременно, когда в дверях заскрипели петли. Чёртик первым почувствовал их приход. Он оторвался от кузни, где чинил очередной костяной нож, и ухмыльнулся, обнажив острые зубы: — Эй, пацаны, гости! И какие! В дверях стояли двое. Наблюдатель в своём вечном обличье — ни старик, ни юноша, а нечто между, с глазами, помнящими все закаты. И Лира. Просто Лира. Не Смерть с её устрашающими регалиями, а женщина в простом платье, с усталыми глазами и теплой улыбкой, которую она редко показывала миру. Я поднял взгляд от кружки с настойкой. Череп был изборожден трещинами, но единственный глаз улыбался. — Опоздали на триста лет, — бросил я, но в голосе не было раздражения. — Чай остыл. — Это не чай, — проворчал Наблюдатель, подходя к камину и опускаясь на корточки. — Это твоя проклятая «бодрячка из забвения». И она никогда не остывает. Лира подошла тише, будто боясь нарушить тишину, которую мы вместе создавали веками. Костяшки поднялись ей навстречу, и она погладила каждую по голове. Даже Чёртик, обычно шумный и дерзкий, присмирел, наливая ей настойку в чистую кружку. — Ты выглядишь… уставшей, — осторожно заметил я. — Ты выглядишь как мешок костей, который забыли в подвале, — парировала она, усаживаясь рядом. — Но я рада тебя видеть. Вороны на жернове закаркали, один спустился на плечо Лире, устроившись, как драгоценный камень в серебряной оправе. Наблюдатель хмыкнул: — Они меня не любят. Говорят, я слишком много вопросов задаю. — А ты задаешь, — фыркнул Чёртик, протягивая ему кружку. — В прошлый раз ты спрашивал у вороненка, помнит ли он первую звезду, которую видел при рождении. У бедолаги клюв отвалился от смеха. Наступила тишина — та самая, которую боялись нарушить даже боги. Мы сидели в полукруге у огня, как семьи во всех мирах: один с пустой глазницей и треснувшим черепом, другой — вечный наблюдающий, третья — уставшая женщина, которую когда-то звали Смертью, и четвертый — маленький костяной демон с кружкой в руках, и воронье с костяшками. — Помнишь, как пришел в Склеп напившись с Мертвецом его стащенной браги? — нарушил молчание Наблюдатель. — Ты хотел меня прикончить своим ножом из пастырских костей. — А ты всё стоял и смеялся, — отозвался я. — Как я ни бил, мой нож проходил сквозь тебя. — Я тогда тоже пьян был, — отмахнулся Наблюдатель. — От твоей настойки. Она сжигает даже вечность. Лира засмеялась — звонко, без тени былой усталости. Вороны подхватили её смех, закаркав в унисон. — Вы оба одинаковые, — сказала она. — Вечно спорите о смысле бытия, а на самом деле боитесь признать, что просто хотите компании. Чёртик хлопнул себя по колену. — Она права! Вы, высокие духи, всё усложняете. А я вот знаю: когда холодно — нужен огонь. Когда одиноко — нужны друзья. И когда мир рушится — нужна хорошая настойка! — Он поднял кружку в тосте. — За простые истины! Мы пили молча. За спинами трещал огонь, костяшки дремали у тепла, вороны перешептывались на древнем языке. Никто не говорил о границах миров, о балансе, о долге. Просто сидели — четыре существа, которые пережили слишком много, чтобы верить в пафос, и слишком много помнили, чтобы верить в забвение. — Скоро рассвет, — тихо сказала Лира. — Значит, пора спать, — отозвался я. — Наблюдатель, не разбуди костяшек, когда будешь уходить. — Я остаюсь, — заявил Наблюдатель. — У меня отпуск. Вечность подождет. — И я останусь, — добавила Лира. — Хотя бы на одну ночь. Чтобы просто поспать, а не следить за мирами. Чёртик уже ворочался в углу, расстилая импровизированные одеяла из паутины и старых заклинаний. — Устраивайтесь! Тут тепло. А если что — я сторожу! Я посмотрел на своих гостей — древних, усталых, настоящих. Огонь в камине отражался на лице, делая похожим на обычного человека у костра. Поднял кружку: — За то, чтобы иногда быть просто собой. Даже если ты Смерть. Даже если ты Наблюдатель. Даже если ты костяной мудак. Они выпили в тишине. Где-то за стенами Склепа миры рождались и умирали, боги спорили о судьбах, магия разрывала ткань реальности. В Канцелярии разгорались споры о переустройстве и бунтах. А здесь, в этом углу вечности, четыре друга пили настойку и ждали рассвета — не как символ конца или начала, а просто как повод встать и заварить новый чайник. Вечность не пугала их здесь, вокруг камина. Потому что вечность — не бесконечное время. Это моменты, которые хочется продлить. И в этом Склепе, среди костей и пепла, они нашли свой момент. Тот самый, за который стоит держаться даже богам.