-

Возвращение в колею жизни происходило тяжело, медленно, требовало огромных усилий — ментальных, разумеется, не физических. Хотя, пожалуй, удивительно, что Мари остался при всех конечностях и заработал себе только амнезию и несколько несерьёзных травм. Коллеги и друзья смотрели на него с жалостью, а некоторые с нескрываемым отвращением — детектив вполне мог их понять. Он выжил в столкновении с «Солей Нуар» и умудрился найти доказательства своей непричастности ко всей той ужасной истории с наркотиками. Крайне неожиданно обнаружились свидетели, утверждавшие, что видели его, а в участок весьма внезапно притащили парня чертовски похожего на него. Разумеется, в подобное поверили только самые близкие друзья — все остальные вполне логично молча решили, что он завёл себе влиятельных друзей в мафии. Локхарт искренне надеялся, что это не так, потому что просто не мог вспомнить не то что последние события, но и большую часть своей жизни. Даже собственное имя порой расплывалось в тумане, не говоря уже о кличке собаки, лучших друзьях, любимой сладости — все приятные и неприятные моменты жизни изгладились начисто. К счастью, терапия приносила свои плоды: ему снова разрешили сдать экзамен и работать, что он проделал с блеском. После работы с врачом офицер почти всё вспомнил, а лекарства помогали избегать кошмаров, из-за которых он мог каждую ночь просыпаться в холодном поту. По словам врача, всё это были последствия травмы — только вот что это была конкретно за травма, Мари вспомнить никак не мог. Он уже уверенно ориентировался в своей жизни, но некоторые её части так и остались для него загадкой. Полицейский совершенно забыл события зимы, где был и что делал — он пришёл в себя буквально на краю города в изодранной одежде, без обуви и абсолютно не понимающий, где он, кто он и какой сейчас год. Позже он узнал, что то было начало марта, и с радаров полиции он куда-то пропал буквально с Рождества и вот до этого дня. Спасение пришло в архиве. Чтение старых дел Локхарту помогало не только вести свои расследования, но и вспоминать львиные доли словно бы потерянной прошлой жизни. Он вспомнил многих преступников, которых посадил лично, вспомнил многих жертв — сводки и досье, как оказалось, несли в себе очень много информации, которая позволяла ассоциативно осветить знания о себе. В конце концов, детектив всё вспомнил. Почти. Кое-что всё ещё не давало покоя, и разгадка этого «кое-чего» в основном приходила в кошмарах, видеть которые не очень-то и хотелось. Мари вполне разумно рассудил, что вспомнил уже всё, чтобы вести ту же жизнь, что вёл до этого. Жертвовать своим ментальным здоровьем и психикой из-за туманных вопросов не хотелось, хотя и серьёзно так подрывало спокойное существование. Но лучше уж свербящее любопытство, чем ночные ужасы, от которых офицер просыпался весь в холодном поту, опустошённый, полностью разбитый и с тремором в руках, что мог держаться несколько часов. А что в итоге снилось — разобрать никак не получалось. Ну и в конце концов, преступность в городе не дремала, а лишь наоборот — подскочила, как никогда до этого. Количество работы выросло впятеро, преступность всех мастей и видов организованности активизировалась так, будто им кто-то посулил карт-бланш на любые их действия. Детройт медленно тонул в выходящей из-под контроля анархии, и с ней надо было что-то делать. Многие в участке смотрели на него недобро и даже не сидели с ним за одним столом, но Локхарту было не привыкать к одиночеству, к тому же у него всё ещё оставались друзья, которые в него искренне верили. — Знаешь, если подумать, всё это началось после того, как ты пропал, — как-то раз заметила Марша. — Пожалуйста, давай не будем, — попросил он подругу. — Каждый раз голова болит, когда думаю об этом. Он на мгновение задумался о том, что корень бед находится где-то там, но ей-богу, не существовало такой кнопки в мире, которая бы включала или отключала преступность, так что полицейский выкинул это из головы. *** — Тебя ждать? — подруга заглянула к нему в кабинет с вопросительным выражением лица. Мари махнул рукой: — Нет, посижу подольше. Не беспокойся за меня, — он слегка улыбнулся. Уоттс пожелала ему удачи и ушла, а детектив выдохнул и убрал со своего лица натянутую улыбку. Спать хотелось ужасно: в последнее время происходящее никак не желало уходить из головы, мучила жуткая бессонница. А те редкие часы, когда удавалось поспать, были отравлены кошмарами, которые теперь он стал видеть даже сквозь лекарства. Локхарт предпочитал не говорить об этом: могли отозвать справку о нормальном психическом состоянии и отобрать жетон. Кошмары были не тёмные — кошмары были цветные как калейдоскоп, мерцали сотней разных узоров, в которых словно пряталось что-то жуткое. В кошмарах были реки крови, которыми он почему-то с удовольствием упивался; в кошмарах был зверь с зелёными глазами, который будто парализовывал одним лишь взглядом. Во сне его разум всегда вытаскивали из головы как киноленту, просматривали, резали кадры, пока разрывали тело на части и искажали саму суть его реальности. В общем, офицер старался не словить передоз лекарства и побольше медитировал, но когда понял, что ни одна из практик не помогает, то просто начал больше работать. Это помогало всегда: если отрубиться от усталости, то может повезти, и он не увидит никаких снов вообще. Он дёрнул за ручку тумбочки, но её чем-то заклинило, так что пришлось приложить усилие — оказывается, это колпачок флакона от духов упёрся в край. Мари скорее машинально поднёс его к лицу и вдохнул аромат — голова мгновенно заболела, мозг будто желал взорваться, так что полицейский потянулся за обезболивающим, на которых жил в последнее время. Аромат был до боли знакомый, довольно приятный — кажется, один из друзей подарил ему эти духи, но почему-то первая же ассоциация с ними была совсем иной. Почему-то в голову Локхарту пришла картина того, как он душится, а все вокруг вдруг начинают его обнюхивать — что-то несуразное и странное. Почему-то странные чувства вызвал не сам аромат, а его предназначение. Детектив потёр виски, слегка пожмурившись и достал флакон из тумбочки. На нём висела резинка — самая обычная резинка для волос — чёрного цвета, крепкая, будто совсем не использованная. Эта резинка принадлежала кому-то другому, почему-то это знание было весьма чётким. Мари приподнял одну бровь и тоже каким-то автоматическим движением натянул резинку на запястье правой руки — это было то, что его тянуло сделать. Врач говорил, если тянет совершать странные действия, их лучше совершить (в пределах разумного, разумеется), потому что это могут быть отголоски прошлых воспоминаний. Похоже, так оно и было: офицер оттянул резинку и больно щёлкнул ею по запястью, даже сам шикнул от неприятных ощущений. Это настолько глупо выглядело в его голове, что он даже нервно рассмеялся, но почему-то снимать резинку с руки не стал: это показалось каким-то ключевым событием. На вытянутый с резинки застрявший волос Локхарт глядел с любопытством: чёрный, жёсткий, весьма длинный — он будто принадлежал кому-то из Испании или с Пуэрто-Рико. Голова от всех этих манипуляций, просто страшно разболелась, так что полицейский позволил себе пару минут посидеть молча в тишине и помассировать виски. Это всё из событий зимы? Как связаны резинка для волос и флакон духов? Это атрибуты женщины? Нет, духи-то его. Он душился для встречи? Свидание? Свидание в полицейском участке? Встреча в полицейском участке? Она тут работала? А это точно женщина? Мужчина? Патрульный? После такого мозгового штурма в голове почему-то было пусто, приходила на ум одна лишь патрульная форма: синяя с лычками и фуражкой. Мари ощутил, что начинает снова засыпать, так что подхватил кружку и пошёл в сторону кофейного автомата. Американо без сахара с двойным эспрессо. Из головы никак не уходила дурацкая патрульная форма. Детектив взял в руки кружку и вдруг резко обернулся абсолютно непроизвольным движением — проходящий мимо коллега аж слегка вздрогнул. Локхарт ощутил странное чувство опасности, неуместное любопытство, ужасно захотелось по какой-то причине закрыть шею руками. От целого вороха ощущений почему-то захлестнул страх — офицер поскорее схватил кофе и вернулся в кабинет. Дыхание сбилось, сердце словно пыталось вырваться на волю из груди, из-за пресловутого тремора и слабости в коленях он чуть не выронил кружку. — Спокойно. Всё в порядке. Это не паническая атака. Просто организм так предупреждает меня, что надо пить меньше кофе, — проговорил сам для себя Мари и выдохнул. Кофе? Взгляд вперился в тёмную жидкость. Почему-то снова на ум пришла патрульная форма. Может быть, в те злополучные месяцы он был с напарником? Может быть, просто поискать в архиве все ранние дела? — С ума схожу, что ли, на это и жизни не хватит, — пробубнил полицейский. Пробубнил и вдруг щёлкнул себя резинкой по запястью, даже сам удивился: в этом действии просто отсутствовала логика. Спуститься в архив вопреки здравому смыслу всё же хотелось сильнее. *** Как и ожидалось, никаких дел в Рождество и ближайшее к нему время на него записано не было. Локхарт усиленно пытался отогнать мигрень, пытаясь понять: над чем он работал, прежде чем пропасть? Что он такого делал, после чего потерял память? В голове было совсем пусто. — Если я действительно работал с напарником, — на всякий случай вслух, чтобы услышать свой собственный голос, произнёс детектив, — то он бы мне сказал. Может, под Рождество пропадали ещё полицейские? Он заглянул в другой каталог, разложив на столе горы папок, однако никаких без вести пропавших патрульных или офицеров, кроме него, под Рождество не было. Головная боль начала медленно отпускать. — Может, он не пропал, а уволился? — предположил Мари. — Боже, зачем я говорю сам с собой? Меня никто в любом случае не услышит. Он с тяжёлым вздохом открыл следующий ящик. Время медленно близилось к полуночи: разбор архива был делом небыстрым. Взгляд как-то сам собой застыл на досье патрульного Альвареза: высокий, широкоплечий пуэрториканец глядел с фотографии в досье. Это был он? Его волосы были короткими на фото и курчавились — вряд ли резинка принадлежала ему, но что-то в его фото не давало покоя. Его форма? Офицер бессмысленно сверлил взглядом человека на фото, даже не понимая, что конкретно он хочет найти. Чем дольше он смотрел, тем больше казалось, что это занятие абсолютно идиотское. Он не помнил. Альварез уволился задолго до Рождества — ещё в ноябре — он не мог быть его напарником в Рождество. От сонливости в глазах уже расплывалось, но ужасно не хотелось отпускать последнюю ниточку только-только пробудившихся ассоциаций. Альварез был не только высок, но и плотно сложен, его параметры едва вписывались в размер формы XXL — больше в участке просто не было. Стоп, XXL? Локхарт клюнул носом, но сразу же похлопал себя по щекам, пытаясь сосредоточиться, голова снова заболела, нить ассоциаций снова зашуршала. Альварез выглядел действительно внушительно, но… …мог ли быть кто-то ещё больше? Голова чуть не взорвалась от резко нахлынувшей боли, когда полицейский исключительно смеха ради представил кого-то XXXL размера. Это должен был быть кто-то неслабо выше шести футов роста и при том с соответствующими габаритами — ни одного знакомого на ум не приходило. Мигрень совсем отбивала желание продолжать, но патрульный Альварез был единственным, кто сейчас хоть как-то тревожил разум. — Чем я занимаюсь, это просто тупо, — бубнил себе под нос Мари, доставая папку дел, в которых тот участвовал. Тот звёзд с неба не хватал — был обычным патрульным, никаких дел не раскрывал, никоим образом не светился. Детектив снова ощутил сонливость и пообещал себе, что после следующего приступа дремоты сразу же отправится домой. Тем более что часы показывали уже почти два часа ночи. Губительное время для того, кто спал суммарно восемь часов. За последние четыре дня. Единственное крупное дело, в котором участвовал Альварез, было дело о закрытии нелегальной бойцовской арены, но судя по количеству участников, в этом деле участвовали чуть ли не все патрульные Детройта. Голова снова начала побаливать, а желание поехать домой стало почти невыносимым. Щелчок. — Да какого чёрта я это делаю? — сам на себя зашипел Локхарт, потирая запястье. Опять резинкой щёлкнул — будто моторный рефлекс какой у себя выработал. Может быть, этот моторный рефлекс связан с событиями этого Рождества? Внимание как-то рассеивалось, мозг без сна практически не разбирал написанное, но полицейский почти силой заставлял себя читать. Арену закрыли ещё в октябре — была огромная облава на всех участников и зрителей. — Не понял… В расследовании ведущим детективом значился он — офицер Мариус Локхарт. Единственный нюанс заключался в том, что в своём личном архиве Мари не нашёл ничего даже близко похожего на это дело, хотя читал всё. Оно просто обязано было быть. У Альвареза это дело значилось коротко: всего лишь строка в досье, но детектив ощутил, что смутные обрывки памяти будто начинают возращаться. Боль усилилась, виски словно кто-то высверливал ледоколом. То была ночь, такая же тёмная, как сейчас. Это была полночь. И там была толпа. Но как это связано с Рождественскими событиями? Невыносимая мигрень убивала даже через обезбол, но вспомнить ничего больше не удалось. Нужно было больше данных. Арена располагалась в подвале офисного здания — может быть, удастся что-то об этом найти? Ниточки ассоциаций сплетались всё крепче, но найти дело никак не удавалось. Локхарт сделал ход конём: если он не смог найти дело под своей графой, значит, найдёт чуть больше подробностей под чужой. Да, судя по записи у Альвареза, вёл его именно он лично, но у него же должны были быть помощники. Максимум информации он выудил у коллеги: Курта Корнера, который вообще специализировался на вооружённых ограблениях. Судя по записям, облава на арену произошла не только с целью её закрытия, но и с целью достать главного подозреваемого в деле об убийстве, которое и было начальным. Подозреваемый был обозначен как «Айгнер М.». Дела с нужным номером офицер не нашёл ни в архиве, ни у себя, так что решил поискать досье на кого-нибудь с фамилией «Айгнер». Было большой удачей узнать, что эта фамилия — немецкая — была настолько редкой, что во всём полицейском архиве встречалась всего один раз и принадлежала одному-единственному человеку — Айгнеру Михаэлю. Голову уже хотелось отрезать и выкинуть подальше, но Мари просто принял ещё больше аспирина. С фотографии в досье смотрел мужчина со злым взглядом — он был почти два метра ростом, судя по магшоту, обладал мощной мускулатурой, длинными чёрными волосами с проседью в чёлке и частично поседевшей щетиной. Понять что-то ещё по чёрно-белому фото не лучшего качества было сложно, однако полицейский бросил быстрый взгляд на резинку на запястье. Этот здоровяк ему нужен? Он как-то связан с «Солей Нуар»? К разочарованию Локхарта досье было довольно куцым. По документам Михаэль Айгнер родился 1960-го года в Трентоне, Нью-Джерси, закончил местную школу, побывал на войне в Сальвадоре, после чего нигде не был официально трудоустроен и перебивался работой в ночном такси, с которой его уволили за драку с клиентом. Эта драка, парочка транспортных происшествий, а также подозрение в убийстве были единственными его приводами в полицию — в остальном он был добропорядочный гражданин, если не считать того, что он дрался на нелегальной арене. Детектива зацепила одна подробность: в конечном итоге этого парня отпустили за неимением улик, потому что он позвонил адвокату. При всей щедрости ставок на нелегальных аренах, у него бы не хватило денег на настолько хорошего адвоката — те задирали ценник как черти и готовы были последнюю кожу снять. Значило ли это, что у Михаэля Айгнера за спиной были влиятельные друзья вроде мафиози или, может быть, он просто зарабатывал куда больше, чем отчитывался перед налоговой? В конце концов, нелегальные бои могли быть не единственным способом его заработка. На всякий случай Мари переписал себе адрес его места жительства. «Михаэль Айгнер», по его мнению, звучало немного странно. Было не совсем ясное ощущение, что второе имя — Нир — этот парень использовал бы чаще. Вспышкой боли в сознании пронеслась широкая ухмылка, пересечённая приметным шрамом. Они были знакомы — точно были. Может быть, это Айгнер пытался его убить или был одним из тех, кто виноват в его состоянии, или он просто был один из «Солей Нуар», или убийцей, или… или… или… Офицер ощутил, что невыносимая головная боль и переутомление берут своё — он просто упал в обморок. *** Он пришёл в себя, когда кто-то приподнимал его и брызгал ему в лицо водой, рядом стоял Карл Буш — один из тех, кто поверил в его невиновность. Он встревоженно протянул ему стакан воды. — Ты как, Локхарт, как себя чувствуешь? Ты здесь спал? Детектив широко зевнул, прислушиваясь к ощущениям тела: мигрень превратилась в лёгкую ноющую боль, тело немного затекло, а ужасная сонливость никуда не делась — хорошо хоть без снов спал. Часы архива показывали девять утра, проспал он, может, часа четыре. Что ж, рекорд за эту неделю. — Живой, — прохрипел он, опрокидывая в себя воду. — А почему ты здесь? Разве сегодня не суббота? — Пятница, — сочувственно покивал Буш. — Может быть, отгул возьмёшь? — Не-не, всё окей, — отмахнулся Мари. — А ты убрал здесь всё, да? — Убрал? Нет, ты тут лежал на столе и всё. — То есть? Тут была целая гора документов, которые я пытался перелопатить, — поднял бровь офицер. — Ну, когда я пришёл, ты просто спал на столе. Может быть, ты сам всё убрал и забыл? — Может быть… Локхарт бросил взгляд на запястье и снова машинально щёлкнул резинкой. Что-то здесь было явно не так. Он ещё раз поблагодарил Карла и ушёл в раздевалку, чтобы просто привести себя в порядок. Общаться в последнее время ни с кем не хотелось, что было немудрено: количество сна и степень усталости всё же сказывались на самочувствии и ресурсах, которые он тратил, чтобы поддерживать улыбку и хорошее настроение. Может быть, офицер был в состоянии поверить в то, что он убрал всё сам: всё же он думал пойти домой и вполне мог начать всё ставить на места и отрубиться в момент, когда «на минуточку присел», но он точно не мог всё это потерять или даже в полусонном состоянии перепутать категории, под которыми всё стояло. Буквально вчера он читал про карьеру Альвареза и арест Айгнера, а сегодня уже не мог найти ни того, ни другого. На всякий случай, обшарил всё под буквой «А», но ни патрульного Альвареза, ни подозреваемого Айгнера будто в природе не существовало. «Может, я схожу с ума? Может, мне всё это приснилось, и на самом деле я просто спустился в архив и сразу же уснул?» — подумал Мари. Реакция последовала незамедлительно: он снова потянулся к резинке на запястье, но тут же сам себя одёрнул — что за нездоровый рефлекс постоянно это делать? Рука в кармане нащупала записку: «Купер стрит, 5047-4». Значит, всё же не приснилось. Тратить рабочий день на собственные туманные догадки, да ещё и не подкреплённые никакими доказательствами, было глупо: больно уж расплывчатыми были воспоминания. Вполне вероятно, что это было просто совпадением, к тому же дело Нира Айгнера он сам и притянул за уши. Да, расследовал, да, папка где-то затерялась, но такое происходит часто. Тем не менее, полицейский всё равно приехал и теперь смотрел на запертую дверь квартиры номер 4 по указанному адресу. Ему никто не открыл, так что наудачу он постучал соседям. Сосед — точнее, соседка — дома присутствовала и уточнила, чем она может помочь. — Простите, мисс… — Лайсон. Эмили Лайсон. — Я из полиции Детройта, детектив Локхарт. Расследую старое дело. Скажите, вы знаете Нира Айгнера? Он должен жить в соседней квартире, но мне никто не открыл. У женщины поползли вверх старательно удерживаемые брови. Она будто занервничала. — Эм… знаете… он довольно давно уже здесь не живёт, так что… переехал, наверное. Извините, у меня, кажется, подгорает мясо. Она серьёзно заволновалась, и Мари не дал ей закрыть дверь перед его носом. Слишком уж близко подобрался. — Прошу прощения, но всё же надеюсь на вашу помощь, — произнёс он с нажимом. — Я разыскиваю мистера Айгнера, и мне поможет любая информация о нём. Лайсон совсем нахмурилась и спрятала руки в карманы фартука. — Это был наш сосед, он водил дружбу с моим мужем. Примерно под Рождество пришли какие-то головорезы и начали к нему ломиться, чуть не избили Джона, так что он был вынужден рассказать им всё, что знал про него. Нир всегда был нелюдимый — вроде весело общался, а на деле никогда не заходил в гости и про себя не говорил, так что я не удивлена, что оказалось, что он где-то кому-то насолил. Бандиты были серьёзные — разнесли ему всю квартиру. Джон рассказывал, что видел после этого Нира всего один раз — он пришёл забрать остатки своих вещей. После этого мы уехали к родственникам на пару месяцев, а с тех пор больше никогда его не видели. Детектив утвердительно кивнул, сделав пару заметок в своём блокноте. — Скажите, а что известно про мистера Айгнера? Может, у него были ещё друзья или семья? — Если и были, он почти никогда о них не говорил, — покачала головой женщина. — Он работал в баре «Ред» — тот тоже сгорел под Рождество, я слышала. Водил дружбу с какой-то пожилой вьетнамкой — владелицей лапшичной «Весёлый Бо» — но больше я ничего про это не знаю. — У него была машина? — Да, такая серая Тойота, он постоянно жаловался, что у него по какой-то неизвестной причине стачиваются все бендиксы. Понятия не имею, что это значит, но выучила назубок. Номер не помню. — Может быть, вы знаете места, которые он часто посещал, помимо «Весёлого Бо»? Какие-то его увлечения? — Нет. Нир вроде был хороший человек, но скрытный. Его хобби постоянно менялись. О, я сейчас вспомнила, что он постоянно носил такие военные жетоны, но кого этим сейчас удивишь? — Больше ничего? — Больше ничего. — В любом случае, спасибо за вашу помощь. Если ещё что-то вспомните о вашем соседе, может быть ваш муж вспомнит больше, то позвоните по этому номеру, пожалуйста, — Локхарт протянул ей визитку. Он спустился вниз, закуривая по дороге, и слегка морщась. Информации было немного: сгоревший бар, вьетнамская лапшичная, скрытность, головорезы — возможно, этот парень неосторожно решил взять кредит у мафии. Даже информации про машину не было — у самого детектива тоже была Тойота, только вишнёвая. И у неё тоже по какой-то причине постоянно стачивались шестерни. Почему-то по воспоминаниям, его машина была другой, но в гараже стояла именно эта. Врач сказал, что подмена воспоминаний в случае амнезии более чем нормальна. Единственной ниточкой стал «Весёлый Бо», так что туда Мари и поехал, выяснив его месторасположение. За прилавком стояла совсем юная девушка лет двадцати — народу сейчас совсем не было, так что она смотрела телевизор под потолком и что-то вязала. Заметив офицера, она мгновенно поднялась. — Добрый день! Желаете пообедать? — у неё были лучезарная улыбка и лёгкий вьетнамский акцент. — Добрый. Детектив Локхарт, полиция Детройта, не могли бы вы уделить мне пару минут? — Поли… полиция? — девушка слегка испугалась. — А что произошло? — Скажите, а владелица заведения сейчас тут? — Мадам Нгок? Нет, она уехала по делам на несколько месяцев, оставила меня за главную. Меня Сой зовут. — Давно уехала? — уточнил Локхарт, доставая записную книжку. — Примерно в январе. А что, с ней что-то случилось?! — Не думаю. Вообще-то, я хотел уточнить у неё про одного человека, но может быть вы можете мне помочь. Скажите, вы знаете Нира Айгнера? — Нира Айгнера? — глаза Сой расширились, она нервно стала заламывать пальцы, от волнения акцент усилился. — Да, знаю. А что, его нашли? — Подождите, давайте по порядку. Кем вам приходился мистер Айгнер? — О, он был друг мадам Нгок. Они очень хорошо ладили, он был ей как сын. Он часто заходил к нам помогать. — Расскажите, пожалуйста, что произошло? Не нервничайте, всё в порядке. Вы не на допросе, я просто хочу вам помочь. Сой снова взяла спицы в руки и начала вязать, чтобы отвлечься. — У нас начались проблемы под Рождество. Нир стал заходить реже, начали появляться незнакомые люди. Они никогда ничего не ели — просто приходили к мадам и о чём-то с ней беседовали. А однажды её просто увели незнакомцы — один из них был в белом костюме. Потом появился Нир, он искал мадам. Когда узнал, что её увели, сказал, что это ошибка, должно быть, и отправился её искать. Она вернулась весьма нервная, разозлённая и расстроенная, ничего мне не сказала, огрызнулась только, чтобы я не в своё дело не лезла. Она никогда так не делала. А Нир не вернулся после этого — пропал. Мадам Нгок уверяла, что он придёт, но он не пришёл, и я не выдержала и подала в розыск. Но его до сих пор не нашли, — она, кажется, была готова заплакать. — Скажите, как выглядел мистер Айгнер? — О, очень заметно! Он очень высокий — намного выше вас, очень мускулистый. У него чёрные волосы, пострижены в полубокс, но чёлка длинная. И у него седая прядь в ней, так приметно. И если он не выбрит, то у него ещё щетина на правой щеке седая. О, и глаза! Глаза зелёные! Про зелёные глаза полицейский не знал. Голова снова заболела, но он лишь отмахнулся от этого ощущения. Сой же продолжала: — Он ещё обычно одевается всегда в одно и то же: берцы, джинсы и футболка. Иногда в куртке, если прохладно. Ещё у него на шее всегда жетоны. И у него шрам через губы, ещё один через бровь. И на шее большой-большой шрам после войны. И руки! У него очень большие руки, и они тоже все в шрамах. Я это помню, потому что работала с ним на кухне. У него много-много шрамов на запястьях и на локтях. И на пальцах. Он никогда об этом не говорит. Он всегда заходил только вечером и никогда днём, работал, наверное. — Вам известно что-то про его увлечения? — Он готовить обожал, его это умиротворяло. И фотографировать, но делал это редко. Больше его интерес ни на чём не задерживался. — Он военный? — Да! Был на Сальвадоре. — У него были какие-то друзья, кроме вас и мадам Нгок? — Не знаю. Он никогда не говорил о них. Я слышала, у него есть друг в полиции, он сказал про него, когда пошёл узнавать, куда увели мадам. Говорил, попросит его помочь. — О? А он не говорил, кто это был? — Нет, не говорил. Говорил, что его показывали по телевизору, но мне недосуг смотреть телевизор, когда я на кухне. Сейчас вот пока есть время, а когда мадам вернётся, то не будет. — Понял, спасибо… Может быть, вы знаете его машину? Номера? — Номера не помню. Но машина вот точно-точно как у вас, только серая. — Спасибо за вашу помощь. Если что-то ещё вспомните про мистера Айгнера, позвоните мне, пожалуйста. И когда вернётся мадам Нгок, то попросите её со мной связаться, — Мари слегка улыбнулся и протянул визитку. Девушка положила её во внутренний карман курточки. — Да, хорошо. Надеюсь, вы его найдёте. — Я постараюсь. Детектив распрощался с приветливой Сой и вернулся в автомобиль. Головная боль донимала жутко, так что пришлось снова принять таблетки. Итак, Нир Айгнер оказался всего лишь «ещё одним без вести пропавшим» в то злополучное Рождество. Таких пропавших было целое море — именно то Рождество выдалось просто ужасным, судя по новостным сводкам: драки, ограбления, взрывы, разборки различных группировок. Ключ к его памяти был где-то там, за пеленой рождественского снега, но он уже пытался найти новости и записи о тех событиях — ничего не нашёл. Газетчики разводили руками: распродали все рождественские номера, даже для архива не осталось. Телевизионщики лишь разводили руками — записи эфиров кто ж сейчас найдёт? Кто-то вообще сказал, что они пропали. Итак, самой сильной зацепкой к ушедшим событиям был только без вести пропавший Нир Айгнер, о котором просто было известно пока больше всех остальных. Они несколько раз сталкивались лично, возможно, Айгнер был виновен в амнезии, возможно, он просто был ещё одним солдатиком «Солей Нуар», возможно, он был их должником — в любом случае, всё это стоило проработать. Опять же, его история будто бы вела в тупик. Было неизвестно, где его искать. Можно было бы уцепиться за его военное прошлое, но вряд ли бы военные что-то просто так сказали полиции без ордера, а ордер бы никто не выдал. У него был друг в полиции — кто? Может быть, тот самый Альварез? Перерывать всю картотеку и подходить к каждому было не только бессмысленно, но ещё и опасно, особенно с учётом того, что репутация Локхарта среди коллег была на самом дне. Куда пропал кусок реальности, произошедший в это Рождество? Мигрень от крутящихся в голове шестерёнок стала пробиваться через таблетки. Стоп, шестерёнки? *** Догадка была бредовой, но это просто было последнее, что пришло в голову. Пришлось в транспортном отделе выпрашивать доступ в их архив, но офицерам из особо тяжких обычно давали такие доступы без вопросов. Повезло, что так и произошло. Мари, затаив дыхание, начал искать в картотеке свою собственную машину. Пришлось повозиться, но он нашёл, что искал: ворох информации по его тачке. Техосмотр и прочее всегда валялись у него в бардачке, но его интересовали другие вещи: аварии, угоны и прочие ДТП. Автомобиль участвовал в нескольких столкновениях. Парочка столкновений, виноватыми в которых был нетрезвый водитель другого авто — не особенно удивительно, было неинтересно. Куда интереснее было то, что в Рождество пятилетней давности эта Тойота протаранила собой три забора, к счастью, без жертв. Свидетели говорили о том, что нашли владельца автомобиля буквально в ближайших кустах — он сидел там в полувменяемом состоянии, кто-то распознал паническую атаку. Тем не менее, сам водитель на все вопросы отвечал, что он был пьян, хотя никто не зафиксировал перегара и даже приборы показывали ноль промилле в его крови. Отделался этот парень в итоге гигантским штрафом, который уплатил на следующий же вечер буквально одной суммой — видимо, у него водились деньги. Владелец автомобиля — Михаэль Н. Айгнер, Тойота серого цвета. Мозг начал плавиться почти мгновенно, полицейский аж зашипел. Всё это время он ездил на чужой машине и даже не знал об этом. Более того, он ездил на машине подозреваемого в убийстве, который имел какие-то связи (или проблемы) с крупнейшим мафиозным кланом города. И если бы не вечно стачивающиеся бендиксы, за которые зацепился мозг, то вряд ли бы Локхарт вообще об этом задумался. Что этот автомобиль тогда делал у него в гараже? Детектив откинулся на спинку стула, тяжело размышляя. В голову ничего не шло, так что он просто начал пытаться выстраивать ассоциативные цепочки. Для чего автомобиль ставят в гараж? Чтобы его защитить от угонщиков или чтобы спрятать. Спрятать от кого? От «Солей Нуар»? От полиции? Слишком много вариантов, нужно что-то проще. Как автомобиль оказывается в гараже? Его туда загоняют. Для этого нужно иметь ключ от гаража. Гараж Мари не был вскрыт или взломан, а находился в полном порядке. Значит, точно нужен был ключ. Откуда можно взять ключ? Его можно украсть, можно воспользоваться отмычками, можно сделать слепок или… или… или… …позаимствовать у друга? Сой говорила о том, что у Айгнера был друг в полиции, которого показывали по телевизору, но не знала, кто. Офицер же от своей подруги Марши Уоттс узнал о том, что его показывали по телевизору за крайне успешно раскрытое дело о переправе наркотиков за границу. Значило ли это, что они дружили? Эта версия очень хорошо подходила и, более того, изящно вписывалась в общую картину. Айгнер задолжал «Солей Нуар», возможно, обменял какие-то данные на поддержку полиции — и так как именно Локхарт уже знал его, то и отправили его сразу к нему. Сквозь сплошную головную боль наконец-то стали прорезаться смутные, неясные воспоминания: эта машина была угнана. Один раз. Без протокола. Но он вернул её. Нашёл в ближайшем автосервисе и вернул. Но как? Светанул жетоном? Тогда точно без драки и без протокола не обойтись. Уговорил? Вряд ли, уговорить преступника, уверенного в собственной безнаказанности, да ещё и без доказательств на руках просто невозможно. Тогда может запугал? Но запугивание не в его стиле. Но было стойкое ощущение, что запугивание — это в стиле Нира Айгнера. Нет, они точно находились вместе в тот момент, но когда это было? Почему они находились вместе? По какому пути они шли? Что такого мог знать Нир про мафию, что даже был согласен работать вместе с полицейским, который его едва не посадил? Зачем ему вообще было обращаться в полицию? Может быть, это было личное? Но тогда что? Или может быть Айгнер вообще был случайной жертвой обстоятельств? Или подозреваемым? Голова раскалывалась от напряжения. Визуальному образу, который всплывал от воспоминания чёрно-белой полицейской фотографии, чего-то не хватало. Цветов? Чёрные длинные волосы, собранные в хвост, седая прядь, щетина, хмурые брови, зелёные глаза, шрамы через губы и бровь, какая-то небрежная одежда вкупе с армейскими жетонами — где была та маленькая деталь, которой не хватало для завершённости? Может быть, ухмылка, которая никак не шла из головы? Да, возможно. Но не хватало ещё чего-то. Чего-то, что не зафиксировала фотография, и о чём не рассказала Сой. Локхарт потёр виски, пытаясь вспомнить, как же с ним связан этот странный пропавший мужчина, даже начал рисовать, чтобы лучше понять и, быть может, вспомнить. Образ никак не хотел соотноситься с воспоминаниями. На странице записной книги был штрихами нанесён образ сурового верзилы, но ручка замерла, когда полицейский захотел нарисовать лицо. Он с лёгкостью представил и тяжёлые надбровные дуги и нахмуренный взгляд, но эта ухмылка — она ему шла, но была… не той, что нужно. Уже совсем поплывший головой Мари начал рисовать на соседней странице ухмылки и улыбки всех видов, попутно представляя их на уже нарисованном лице. Стереотипично такой бугай наверняка должен был обладать низким хриплым голосом и гулким, раскатистым смехом. На рисунке и с мысленно подставленной ухмылкой он выглядел самодовольным нахалом. Такие самодовольные нахалы часто улыбались во весь рот — зубами. Их ухмылка всегда выглядела как оскал. И Ниру Айгнеру больше подходил оскал. Детектив уже было начал наносить его на лицо, когда снова замер. Оскал — это понятие почему-то прочно засело в голове. У кого бывают оскалы? У нарциссов — точно так. У хвастунов — да. Но это ведь не функция оскала, изначально его целью было напугать, потому что скалились обычно не люди, а животные. Совсем как тот жуткий зверь из его кошмаров. У того зверя были такие же зелёные глаза и… такой же хищный оскал. С такими же большими острыми клыками. Локхарт ощутил, как у него начинают дрожать руки, сбивается дыхание, а сердце начинает быстро стучать. Панической атаки только не хватало! Он мгновенно отложил блокнот и вышел из автомобиля. Вдох-выдох, надо успокоиться! Офицер несколько раз нервно щёлкнул зажигалкой в попытках закурить. Кажется, на сегодня ему было многовато воспоминаний, нужно было поспать и срочно. И поскорее выкинуть эти странные ассоциации из головы. *** Ночь была ужасной, по меньшей мере потому, что Мари решил поспать, а не падать без сознания от усталости. Кошмары снова поглотили с головой, заставили его проснуться посреди ночи. Зверь в них теперь обрёл человеческие черты и скалился на него в образе Нира Айгнера, но ощущение того, что это всё ещё Зверь никуда не делось. Этот Зверь громко хохотал и вместе с ним захлёбывался в реках крови, но почему-то делал это с какой-то первобытной радостью, погружался в неё с яростной страстью и тянул за собой на дно, чтобы просто вонзить в человеческую шею свои нечеловечески острые зубы. Проснулся полицейский опять до рассвета с мыслью о том, что если много думать о чём-то, то неудивительно, что оно снится. Если бы он так долго размышлял о птицах, то скорее всего увидел бы Зверя в образе птицы. Почему-то думать об этом было совсем не смешно. Прошлое Локхарта как-то было связано с Ниром и «Солей Нуар». Возможно, с Айгнером они были друзьями, ну или по меньшей мере не враждовали. Детектив чуть не с фонарём при свете дня облазил всю Тойоту сверху донизу, но не нашёл никаких зацепок. Стоило сменить тактику. Зачем вообще мафии мог понадобиться боец нелегальных арен? Как он мог им навредить, что они не поленились прийти в его дом, угрожать его друзьям и увести его пожилую подругу? Обычно подобные драчуны интересовали преступников только в том смысле, в котором они могли принести денег: нарочно поставить на его победу или против неё было в стиле организованной преступности. Но даже если он провинился в этом, то не было ни малейшего смысла давить на всех и сразу. Нет, здесь должна была быть иная причина. …такая как целый автобус детей, напичканных наркотиками, например? Марша рассказывала, что по словам самого же детектива он справился с оравой преступников не в одиночку, а с помощью какого-то местечкового парня, возомнившего себя героем. Говорят, у него был удар что надо, но самого его так и не нашли: он был в наспех сделанной маске. Мог ли это быть Нир Айгнер? Могло ли посещение места этого события принести ещё немного информации? Даже если нет, съездить туда никто не мешал. Место преступления, выудить адрес которого не составляло особенного труда, когда-то наверняка было оцеплено жёлтой полицейской лентой. Сейчас об этом напоминал лишь её сиротливо покачивающийся обрывок на единственном столбе. Судя по всему, здесь никто не прибирался, потому что территория была пустынна, заброшена и никому не принадлежала — Мари оглядывал её без единой мысли в голове. Несмотря на то, что ему многие говорили о том, как он здесь погеройствовал, на память не приходило ничего из этого. Ворота были спилены на петлях, валялись остатки ящиков и доски, на самом складе и в рядом стоящем гараже стояли разве что строительные каменные блоки. «Я трачу время и занимаюсь ерундой», — подумалось офицеру, после чего он снова почувствовал желание щёлкнуть резинкой, однако удержал себя от этой затеи. Повторный обход территории навёл его на странность: недалеко от гаража была разрезана металлическая рабица. Разрезана так аккуратно, что не оставалось сомнений: то были мощные кусачки по металлу. Но зачем разрезать забор, если ворота отсутствовали? Может быть, его разрезали, когда ворота ещё были? В памяти почему-то снова всплыл скалящий слишком острые для человека клыки Айгнер. Ей-богу, что за странные наваждения? Почему ему вообще кажется, что у него должны были быть такие зубы? Почему мысли об этом вообще пугают? Локхарт тряхнул головой — боль от резкого движения слегка отрезвила. Он присел на корточки и поближе посмотрел на разрез. Что-то было с этим разрезом не так, но что именно — сказать было сложно. Только когда полицейский представил себе, что держит в руках кусачки, до него наконец-то дошло: кусачки не оставляли плоских следов в месте разреза металла — это скорее было похоже на плоскогубцы. Но плоскогубцы не резали металл. Да и вообще по странным плоским следам скорее это было похоже на разрыв, чем разрез. Но разорвать металл ведь нереально. Мозги вновь начали плавиться, а руки трястись. Мари отошёл от этого странного «разреза», отгоняя какие-то параноидальные мысли. Гараж пустовал, однако ощущения в нём складывались неприятные. Взгляд на мгновение застлала яркая вспышка, тело будто бросило в жар, но всё это лишь на секунду. Пальцы сами собой повторили странный жест, словно щёлкнули зажигалкой. Он здесь что-то поджигал? Детектив подошёл к одному из углов, в котором лежали куски железобетонных водопропускных труб — что они вообще здесь забыли? Склад был не такого типа. Он подумал, что мог бы в такой поместиться, если бы пригнулся, когда вдруг снова почувствовал волну ужаса. Резко стало не хватать воздуха, замкнутое пространство начало давить на мозг. Локхарт отпрянул от труб, но зацепился каблуком ботинка обо что-то и совершенно комично упал прямо на задницу. Это было настолько глупо, что даже паническая атака отпустила — чувства были крайне смешанные. Офицер покосился на виновника такой ситуации: из пола торчало сперва им не замеченное железное кольцо — такие делали, чтобы поднимать люки в подвал. Он с любопытством оглядел его, но даже не попытался открыть: люк был заблокирован лежащими на нём железобетонными трубами. Кольцо, однако, было блестящим, словно его постоянно использовали. Тем не менее, даже несколько мощных культуристов не смогли бы эти трубы сдвинуть с места — для таких нужен был подъёмный кран. Но, секундочку, как они тогда вообще попали в этот гараж, здесь же была крыша! Стоило только подумать об этом, как голова вновь заболела. Очевидно, эти трубы должны были попасть сюда через большую гаражную дверь, но как? Кто их привёз, кто разгрузил? Как? Они весили, наверное, несколько тонн! Как слон! Как сотня золотых слитков! Как автобус! Как автобус?.. Не бывает людей, которые могут поднять автобус. Только почему такое ощущение, что он был свидетелем чуда? Стоп, хватит. Боль в голове практически заставила обратить на себя внимание. Всё, что он делал последнее время, было просто глупо и бессмысленно. Череда нелепых совпадений и случайностей, вот и всё. Воспалённый разум был готов зацепиться за что угодно и поверить во что угодно, лишь бы только заставить шевелиться в сторону возвращения воспоминаний. Но это были не воспоминания — это всего лишь попытки связать воедино несколько абсолютно не связанных между собой вещей. Ничто не указывало на Альвареза, ничто не указывало на Айгнера, ничто не указывало на это место и даже на «Солей Нуар» — всё, что он себе навыдумывал, было притянуто за уши и сдобрено отличной порцией собственного жгучего желания разобраться, но уже давно пора было себя остановить. У людей не бывает таких длинных клыков, они не поднимают автобусов и не двигают железобетонных труб. В конце-то концов, надо иметь хоть каплю здравого смысла! Мари разозлился на самого себя, даже топнул ногой. Столько времени впустую! Он проигнорировал опять начавшееся глупое желание щёлкнуть по руке резинкой и направился в сторону машины. Может быть, если купить снотворное посильнее, то он сможет хорошо спать? *** Принимать снотворное днём оказалось ужасной идеей — худшей из всех, что он предпринимал. От кошмаров снотворное не спасло совершенно, но зато не давало проснуться, практически запирало внутри сна силой. Цветной калейдоскоп безумия бил по глазам и кружил голову, река крови топила и не давала дышать, скалящий зубы монстр в виде Нира Айгнера разъярённо вцеплялся в его горло, а офицер даже не мог пошевелиться — мог только бессмысленно смотреть дикие цвета узоров и наблюдать, как у него выгрызают горло, пока они оба медленно тонут. Ему никогда не удавалось досмотреть сон до конца, но сейчас он будто чётко осознал, что на дне этой кровавой реки находится склеп, который замурует его в себе навеки. В одиночестве. Больше никогда не позволит ничего увидеть, услышать, даже осознать — погребёт в пустоте. При такой альтернативе даже быть убитым кровожадным Зверем казалось лучшим выбором. Каждый раз это вызывало ужас, хотя кошмары Локхарт видел довольно часто. Когда же ему удалось с трудом разлепить глаза, то было далеко за полночь, но всё ещё не утро. Он не выспался ни капли и чувствовал себя ещё хуже, чем обычно. Складывалось ощущение, что кто-то пытается выжать из него всю энергию до капли. Полицейский даже на всякий случай щёлкнул по запястью резинкой, чтобы убедиться, что он точно не спит. — Уговорил, посмотрю, — пожурил он сам себя, буквально выползая с дивана. Автомобиль был единственной адекватной причиной всё ещё связывать с собой Нира Айгнера, за это стоило держаться. И раз уж туманное проведение в виде паранойи привело его к какому-то люку в гараже, то по крайней мере нужно было разобраться и понять, как туда можно было попасть. Вопрос снялся сам собой, когда Мари приехал. У него отвисла нижняя челюсть: все железобетонные трубы были в совершенно другом месте и никак не мешали открыть дверцу. — Нет, я точно схожу с ума, — пробормотал он. Наверное, ему померещилось утром или это было сонное наваждение. Сдвинуть с места такую тяжесть без подъёмного крана невозможно было ничем. Спокойно. Вдох-выдох. Что бы это ни было, какими бы галлюцинациями он не страдал — сейчас можно было проверить, куда этот люк вёл. Детектив рассчитывал на какое-нибудь подвальное помещение, но точно не на полноценную лестницу вниз с проходом куда-то дальше. На такие приключения он не подписывался, но отступать было уже поздно. Вертикальный спуск вниз вёл, как оказалось, в канализацию. У Мари было много вопросов по поводу того, откуда в гараже взялся люк в канализацию, да ещё и такой странный, да ещё и заваленный каменными трубами, но он решил задаться ими позже. Коридоры были тёмные, так что пришлось зажечь слабенький фонарь на брелке. Проходы вели налево и направо, но кто-то заботливо мелом на стене вывел: «Сюда. Сотри за собой это, ебланище». Судя по тому, что надпись была едва видна, она находилась тут далеко не один день. Офицер не знал, кому она предназначалась, но рассчитывал узнать в ближайшее время, на всякий случай положил ладонь на оружие. Петляющие коридоры и пути, к счастью, обозначались нарисованными на стене стрелками, так что заблудиться было невозможно. Они вывели его к приоткрытой двери, над которой висела тусклая лампа. Здесь, в канализации, было довольно прохладно, в отличие от тёплого города, который был в ожидании лета. Локхарт поёжился и неслышно подошёл к двери, прислушиваясь. Ни звука. Только тогда он позволил себе пройти внутрь. Большая комната, смахивающая скорее на бункер, освещалась яркими жужжащими лампами под потолком. В одном углу стояло несколько ящиков — явно из-под оружия, в другом располагалось что-то вроде морозильника, рядом стоял стол, шкаф и несколько тумбочек, в ещё одном углу стоял диван. Это смахивало на чьё-то жильё без санузла или зону отдыха, но взгляд притягивала не только обстановка. Прямо посреди комнаты лежало тело человека в луже крови. На диване тоже лежало тело мужчины — на первый взгляд мёртвого, но признаков насильственной смерти вроде не наблюдалось. Полицейский прикрыл рот рукой, будто по даже ему неведомой причине боялся, что его услышат, хотя в живых он тут был явно один. Он быстро подошёл к мужчине на полу и приложил пальцы к его запястью — пульса не было. Судя по одежде, одутловатому лицу и запаху, это был бездомный. Его глаза были широко распахнуты, а лицо исказила гримаса ужаса. Странно, но несмотря на кровь на полу, на нём вообще не было никаких ран. Голова у Мари заболела — от духоты, что ли? Он хотел было приблизиться к лежащему на постели трупу лысого парня, когда вдруг услышал снаружи быстро приближающуюся поступь, звонкие голоса и сдвоенный хохот. Детектив быстро огляделся в поисках укрытия — кровать была слишком низкой, под неё бы он не влез. Помещение слишком маленькое, чтобы в нём затеряться, а шкаф был слишком рискованной затеей. Локхарт рванул в сторону ящиков и с облегчением понял, что почти все они пустые, а в самый большой из них ещё и габаритами был с полванны, так что влезть в него не составило труда. Офицер оставил небольшую щель, чтобы немного следить за обстановкой, прежде чем окончательно затаился. Внутрь ввалились — иначе и не сказать — двое мужчин. Лиц их было не разглядеть, но они громко хохотали: один из них был с крупной пряжкой в виде ковбойской шляпы, а второй выделялся на фоне первого большими габаритами и ростом — у обоих на поясе висело оружие. «Ковбой» тащил за ногу ещё одно тело — довольно тучную женщину в рваной одежде. — …и вот он достаёт нож и начинает мне угрожать! А я… блять, Браско! Тебе сколько раз повторяли убирать за собой?! «Ковбой» бросил женщину и щёлкнул предохранителем пистолета. Прежде чем Мари успел удивиться, он вдруг сделал несколько выстрелов в лежащего на диване лысого парня. Проблема была не в убийстве, совершённом прямо на глазах, проблема была в том, что лысый, которого окрестили «Браско», начал вдруг подвывать и подниматься с дивана. — Стрелять-то нахуя? — заныл он, широко зевая и потягиваясь. Детектив едва сдержал испуганный и удивлённый вздох, когда увидел, что из тела лысого парня медленно выпадают пули. Он задрал футболку и провёл рукой по животу, словно убеждаясь в том, что всё в порядке — на нём не было ни одного отверстия. — Да потому что ты долбоящер ёбаный, — подхватил второй пришедший побольше. — Мне похуй, ещё раз ты не сотрёшь надпись, её сотру я. Хоть, блять, в пролив Гудзон потом плыви, лишь бы подальше и нахуй отсюда. Набухался бомжары, бросил его тут, ещё и за собой не почистил. Ты вообще чем занимаешься? — Да уберу я, чё вы как родители, — Браско скорчил недовольную гримасу и поднялся с дивана. — Сами же притащили какую-то бездомную. — Блять, Браско, ты заебал ныть, — рыкнул ковбой и широкими шагами подошёл к нему. — Кроме тебя, никто не оставляет после себя трупов и за несколько месяцев уж все выучили дорогу до убежища. Судя по звуку, произошёл мощный удар в челюсть. — Да понял я, понял, — устало ответил Браско, — щас уберу. Мужчины начали быстро и со знанием дела распределять обязанности: Браско после уборки должен был отчитаться по итогам недельного наблюдения; ковбой, имя которому было Тони, начал раскладывать на столе какие-то бумаги, а большой парень, которого все по какой-то причине называли просто «кэп», стал рассказывать об успехах в поисках неких «камарильцев». От его голоса начинала ужасно болеть голова, но момент явно не располагал к распитию аспирина. Разговаривали эти трое с какой-то странной терминологией, употребляя знакомые слова в незнакомой форме: шабаш, маскарад, епископ — из всех этих обсуждений Мари понял лишь то, что они в составе какой-то группировки ведут полномасштабную подпольную войну против другой группировки. Кэп был явно военный — не гнушался армейских словечек, ругался на этих двоих и пользовался в этой троице авторитетом. Кроме того, судя по всему, он обрисовывал им план движения по карте, которую ему предоставил Тони. Тони и Браско, видимо, были своеобразными лидерами каких-то боевых отрядов, судя по обсуждениям, и завтра вечером все эти ребята планировали выдвинуться в какой-то театр под видом посетителей. Офицер постарался запомнить максимум деталей. Когда Тони вместе с Браско бухнулся на диван, Локхарт смог разглядеть и его лицо: худощавый темноволосый парень лет двадцати — совсем юнец — был одет в рубашку и брюки, так что пряжка с ковбойской шляпой выглядела смешно. Он с удивительным изяществом и лёгкостью подтащил к дивану тучную женщину и вопросительно поднял взгляд на стоявшего напротив кэпа. — Ты как, будешь? — М? Не, спасибо. Большой парень подтянул к себе стул спинкой вперёд и сел недалеко от товарищей, продолжая говорить о планах, рассуждал о серьёзной стратегии. Полицейский понадеялся на то, что никто не услышал его нервный вдох: на стуле сидел мужчина с картинки — Нир Айгнер, тот самый без вести пропавший парень, который был каким-то образом с ним связан и наверняка что-то знал о его прошлом. Похоже, он всё-таки в мафии. Не успел Мари как следует это обдумать, как Тони пошире открыл рот, обнажая нечеловечески острые зубы, и впился в шею женщины. Кэп запнулся всего на секунду, а затем продолжил говорить, пока ковбой жадно прихлюпывал. Детектив ощутил, как его снова с головой накрывает паника. Дыхание перехватило, перед глазами застыл словно парализующий взгляд Зверя, реальность поплыла будто узор калейдоскопа. Всё это зрелище не было страшным самим по себе, но вызывало почти животный ужас по причине чего-то, что он забыл, что было загнано в самые тёмные уголки памяти. — Ты до дна? — спросил Айгнер, чуть наклонив голову. Тони оторвался от чужой шеи всего на мгновение. — А чё добру пропадать? Она с окраин, её никто искать не будет. Полиция и в центре-то не справляется. Он вновь вонзил зубы в шею женщины. Локхарт зажал себе рот посильнее и постарался зажмуриться и восстановить дыхание. Всё это странно, но не страшно. Его ещё не нашли. Всё в порядке. Чем больше он волнуется, тем хуже. Они наверняка знают, что этот ящик пуст, и нет ни одной причины в него заглядывать. По какой-то причине фантомно разболелась шея, запястья, перед глазами зарябило.Тянущееся время показалось бесконечным. Тони, налакавшись крови, облизнулся и вынес тело женщины куда-то за пределы их «убежища», видимо, сбросил куда-то к бездомному. Кажется, они начали веселиться и обсуждать что-то смешное — офицер в какой-то момент понял, что практически не слышит их голосов, всё было как сквозь вату. Они что-то кричали, громко хохотали, держали друг друга за плечи и нараспев тянули какую-то песню — Мари же ощущал себя как в сонном параличе. Вокруг происходило что-то нереальное, что просто не позволяло ему пошевелиться, ощущения были такие, будто его заживо похоронили, и он теперь пытается просто смириться. Он даже не до конца понимал, что именно чувствует. Голова раскалывалась, вспоминались какие-то обрывки похожей комнаты, где он сидел как заключённый, какие-то ужасающие ощущения от того, что ему в горло льют чью-то кровь и заставляют её глотать. Звери где-то снаружи вопили на разные голоса, кусали друг друга и вообще, кажется, не стеснялись драться и бить лица, после чего отхлёбывать друг у друга из шеи и запястий. Полицейский лишь почувствовал, как против воли начинает щипать глаза. Странно, но это отрезвило. Парализующий ужас отступил, и он шумно вдохнул, потому что именно воздуха ему не хватало последние пару минут. Это стало роковой ошибкой, потому что именно в этот момент заходящиеся в каком-то религиозном экстазе мужчины закончили свою песню — или что они там делали, выли? Все трое мгновенно обернулись в сторону ящика; в свете ламп блеснули карие, голубые и зелёные глаза. — Вы тоже это слышали? — Тони перевёл взгляд на друзей. Локхарт мгновенно съёжился, понимая, что сейчас придётся драться. Но если Браско не брали пули, стоило ли вообще стараться? — Ща гляну. Айгнер, чьё лицо в нижней его части было перемазано в крови — как и у его приятелей, впрочем — пошёл в сторону ящика. Детектив лишь поднял пистолет без особой надежды. Нир, широкой спиной загораживая свет, открыл ящик и почему-то замер. Оружия испугался? Мари нервно прикусил губу, глядя в удивлённые зелёные глаза, палец на спусковом крючке почему-то не слушался и будто окаменел, так что офицер покрепче сжал пистолет, ощущая себя словно мышка перед удавом. Странная тихая пауза продлилась всего пару секунд. — Чё там? — Браско двинулся в их сторону. Локхарт наконец-то ожил и уже было сделал вдох, чтобы начать угрожать выстрелом, как вдруг Нир слегка обернулся и закрыл ящик обратно. — Книжки упали, — только и произнёс он, а затем вдруг резко налетел на идущего к нему Браско и толкнул его в грудь. — Чё, Браско, слабо в армрестлинг со мной на спор? — Я на эту хуйню больше не клюну, кэп, ты мне в тот раз раскрошил кисть и сломал руку. — Слабо, значит, слабо! Айгнер громко рассмеялся, а потом начал рассказывать что-то несуразное, пока полицейский едва гнущимися пальцами убирал пистолет и пытался неслышно отдышаться. *** В ящике сидел мужчина. Молодой. С пистолетом. Живой. Человек, чёрт бы его побрал! Нир едва зубами не скрежетал. Во-первых, он тут сейчас разглагольствовал о планах Шабаша, пока этот сидел внутри и грел уши; во-вторых, это было его, блять, временное убежище, в которое тот попал, очевидно, по заметкам, которые мудак Браско так и не стёр; в-третьих, это тот парень, который под него по какой-то причине копал, как ему сказал Карл Буш — отличный гуль, между прочим. Но именно после того, как Айгнер увидел его фото в досье, которое ему любезно предоставили, у него сразу начались какие-то фантомные воспоминания. Воспоминания о прошлом, которое он начисто забыл. Епископ часто говорила ему отринуть всё — теперь Шабаш его новая семья. Нир был в общем-то согласен и делал для них всё, что мог — и это было абсолютно взаимно. Ещё никогда он не ощущал себя настолько важным, нужным, а самое главное — настолько принятым. За любого из этих ребят он был готов глотки грызть, даже за придурка Браско, который, вообще-то, придурком был только бытовым, но при этом совершенно не глупым. Но висящий на шее рядом с жетонами ключ не давал покоя. От какого замка этот ключ был? Что он отпирал? Амбарный замок? Нет, что-то другое. Что-то связанное с этим самым парнем, сидящим в грёбаном ящике из-под оружия. Как только умудрился найти это место?! Как же его звали? Ларри Моффат? Откуда они знакомы? Кто это? Как он его нашёл? Как они связаны друг с другом? Он может рассказать ему хоть что-то? Нир слишком сильно нервничал, так что постарался избавиться от общества Браско и Тони как можно быстрее. — Вылезай, — рыкнул он, когда за ними захлопнулась дверь, и закурил. Нарочно закинул ноги на стол, стараясь максимально показать себя хозяином положения. Он всё ещё не знал, в каких они были отношениях, так что первым делом решил, что стоит чётко дать понять, на чьей стороне тут сила. Знакомый незнакомец был худой и щурился на свет тёмными глазами. Синякам под ними, наверное, позавидовало бы даже море — складывалось ощущение, что этот смертный не спит вообще. Тем не менее, Айгнер намётанным взглядом увидел, что тот напряжён, подтянут и явно не поставил оружие на предохранитель: он был готов к бою. Он, конечно, был явно не ровней вампиру, но всё же он являлся копом — недооценивать его не стоило. — Ровно две минуты. Две. Блять. Минуты. За которые ты должен мне объяснить, почему ты не станешь третьим трупом, который вынесет к дамбе. — Мистер Айгнер, полагаю? — Хуяйгнер, блять, минута пятьдесят! — Минутку, откуда у вас ключ от моей квартиры?! — Что? — На шее! Это ключ от моего дома!